Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Соавторы: Наталья Чернышева,Диана Найдёнова,Ульяна Муратова,Мстислава Черная
сообщить о нарушении

Текущая страница: 178 (всего у книги 347 страниц)

Глава XI. Погружение

Сознание накатывало обратно, как прилив – медленно, нехотя. Слабость отступала, сменяясь ровным, безжалостно-белым светом. Светом не-места. Светом нигде.

Я всё ещё здесь. Сердце бьётся. Лёгкие наполняются воздухом. Но где это «здесь»?

Перед глазами мигала консоль, а впереди, за обтекателем простиралось ничто. Абсолютное. Тот самый свет юной Вселенной, что мы всегда видели каждый раз, совершая прыжок сквозь Врата. На долю секунды, мгновенное озарение плотного облака, поглощающего всё вокруг – перед сменой декораций…

Сейчас всё было иначе.

Я растекалась по креслу, тонула в этом молочно-белом свечении. Оно проникало под веки, выжигая остатки мыслей. Тишина была оглушительной. Нарушало её лишь моё собственное дыхание. Дыхание одного-единственного человека в забвении.

– Лиз? – резко, почти испуганно позвал дядя Ваня. – Ты здесь? Я уж думал, что отъехал в лучший мир, а тут… чувствую телеметрию. И тебя.

– Тут, – выдавила я, и голос прозвучал глухо, будто поглощённый ватой.

– Где мы? Что происходит?

– Затянувшийся прыжок. Других идей нет.

– Так не бывает! – заворчал он. – Пузырь не может держаться дольше трети секунды…

– Когда-то и полёты считали ересью, – заметила я и отстегнула ремень. – И уж тем более перемещение быстрее скорости света.

– Физика, внучка, не ересь! – возразил старик. – Мы не превышаем скорость света, а меняем её в отдельно заданной области пространства, в туннеле… И я тебе не советую шастать по салону. Мало ли где мы оказались…

Где-то в коридоре валялся наш скарб. Зашвырнув в трюм рюкзак и сумку, я так и оставила их там летать по переходному отсеку во время всех этих диких манёвров. Нужно было проверить – осталось ли что-то целое в этом мире, кроме нас, и я выбралась из кресла, тут же ощутив, насколько потяжелели тело и голова.

Было тихо. Слишком тихо. Лишь гул двигателей отдавался вибрацией в пол. А за обтекателем… ничего. Ничего не менялось. То же ровное реликтовое свечение разливалось с той стороны прозрачного композита, и в этом застывшем натюрморте я чувствовала себя как тогда, в железнодорожном туннеле, когда остановилось время. Мы не неслись сквозь световую трубу, как это часто описывают в книгах и рисуют в фильмах. Мы висели. Застряли в горле белой бесконечности. Секунда. Десять. Минута. Время текло, как расплавленное стекло – густое и бесцельное.

– Наверное, мы здесь навсегда, – сказала я. – Наконец-то тишина. Покой.

– Покой нам и не снился! – захрипел динамик. – Вернись в кресло, дура!

Рукоподобная стая «пчёл» дёргала ремни, привязывающие его капсулу к креслу. Смотрелось сюрреалистично – мультиварка, пристёгнутая ремнями безопасности, как пассажир. Словно пуповина, из неё торчал толстый провод, уходящий в панель управления.

– Лучше перебдеть, – пояснил старик. – Не люблю тряску и болтанку. А уж упасть… и подавно. И вообще, есть правила безопасности…

– Ладно, не ворчи. – Я уселась обратно, щёлкнув замком.

– Если датчики не врут, мы… под пространством, – сообщил дядя Ваня. – Не знаю, перемещаемся ли мы и куда. Но если прыжок на пятнадцать световых лет занимает миг… то куда нас могло занести?

– Лишь бы обратно не выкинуло, – прошептала я. – На Ковчег я больше не хочу. Кстати, дед… Я всё хотела спросить… Если на Ковчеге уже вовсю научились делать тела, почему ты не напросился на операцию по пересадке мозга? Зачем остался… в банке?

– А помнишь, как ты завидовала, что мне не нужно спать и есть? – протянул динамик. – Причина всё та же. Я… привык. Меняться сейчас – всё равно, что рождаться заново. Страшно…

И в этот миг пространство содрогнулось.

Белое за обтекателем задрожало, поплыло разноцветными полосами, заплясало, как в стробоскопе. Давление скакнуло – и обтекатель захлестнула масса тьмы. Густая, живая. За толстыми прозрачными слоями поплыли звёзды. Или пузыри?

– Жидкая среда за бортом, – бесстрастно сообщила Надюша. – Защитное поле задней полусферы активировано, достигнута предельная мощность… Опасность затопления воздухозаборников… Опасность затопления…

– Надюша, всплывай! – заволновался старик. – Тащи нас наверх! Форсажем!

– Перевожу маршевый двигатель в режим форсажа…

Корабль затрясся, будто по нему били кувалдой. Глаза привыкали к темноте, и я начала различать среду за бортом. Густой, багрово-бурый раствор. Мы продирались сквозь него, как пуля сквозь желе.

Удар. Он пришёлся в бок, сбивая «Виатор» с курса. И впереди… показалось нечто.

– Это что ещё?! – Я вжалась в кресло, тыча пальцем в стекло.

Мимо, разрезая бронзовую толщу извивающимся хвостом, проплыло чудовище. Белёсое, длиной с вагон. Помесь ящера, акулы и кошмара. Жидкость вокруг него вскипала. Оно сделало пируэт, развернулось – и оскалилось. Пасть. Огромная, невероятная пасть, усеянная частоколами зубов.

Стремительный рывок – и весь корабль содрогнулся от оглушительного удара. По стеклу проскрежетали зубы, и внешний слой обтекателя с гулким хрустом пошёл трещинами. Я вжалась в кресло, чувствуя, как вибрация впивается в кости. Теперь я видела эти зубы вблизи, а между ними – что-то вроде щупалец, скользивших по стеклу, ощупывающих добычу.

Не сумев проломить, тварь отцепилась и исчезла. Новый удар, оглушительный, потряс корабль. Свет поверхности ушёл наверх

– Разгерметизация грузового отсека, – голос Надюши был ледяным укором. – Необходимо вмешательство ремонтной бригады… Разгерметизация…

Тело покрылось липким, холодным потом. Глаза метались по панели. Что делать? Чем стрелять? Чем стрелять в океане?!

Взгляд упал на пульт связи. Рука сама дёрнулась – я ударила по всем кнопкам разом. Отстрел микроспутников! По бортам распахнулись шлюзы, и ретрансляторы ушли в багровую пучину.

– Спутники отделены, – сообщила Надюша. – Критический износ двигателя, падение мощности…

– Режим детонации! – закричал дядя Ваня. – Последний рывок, родная! Вытаскивай нас отсюда!

Позади захлопал маршевый двигатель, выжимая из себя последние силы. Он вбивал меня в кресло, выталкивая корабль наверх. Тьма за стеклом начала светлеть, медленно проступал янтарный свет. Всё тряслось, гремело, трещало, гулкие хлопки рвались пушкой над самым ухом, а я замерла в ожидании следующего удара. Или взрыва, который разнесёт «Виатор» на мелкие кусочки вместе с нами.

Поверхность. Её свет был самым желанным, что я видела в жизни. Давай, жми… ЖМИ!

Новый хлопок – и мощный толчок сзади. Свет появился, нырнул вверх, а обтекатель залила густая медная волна. Вдали показался берег – красно-коричневый, пустынный, он тут же пропал и снова появился – уже ближе.

Двигатель чихнул и захрипел, отдавая последние силы. Задняя часть с шипением осела в воду, «Виатор» по инерции резал волну, днищем пропахал отмель и, задрав нос, наполз на прибрежный склон. Машина издала выдох облегчения и двигатель заглох окончательно.

– Аварийное отключение двигателя, – констатировала Надюша. – Дальнейшая работа невозможна без капитального ремонта…

Динамик дяди Вани тяжело вздохнул:

– Вот теперь, кажись, и впрямь отдохнём.

Воцарилась тишина. Та самая, что наступает после катастрофы, густая и звенящая. Электроника и пневматика корабля тоже затихли, исчерпав последние силы. Я распласталась в кресло, вглядываясь в нефритовое небо, густое, словно кисель. По нему плотными слоями дрейфовали чёрно-красно-коричневые облака. Или это не облака? Вот одно из них надвинулось и поплыло прямо над нами, отпечатывая на своей поверхности похожий на гигантскую осу серебристый силуэт туши «Виатора». Ломаные зубцы наполовину оторванных атмосферных крыльев проплыли над головой и растворились белёсой дымкой. Через какое-то время в отражении вновь появились тёмный обтекатель кабины и наполовину погружённая в коричневую жидкость грузовая секция.

– Зеркальные облака? – спросила я без интереса. Удивляться уже не оставалось сил.

– Крайне любопытный атмосферный феномен, – отозвался старик.

Отражение крохотного белого лица в полукруглой кабине заколыхалось, и дымчатая волна смыла его, открывая синюю, неестественно тёмную ночь, щедро усыпанную горстями незнакомых звёзд. Можно было различить недвижимые шлейфы туманностей, которые оттеняли дрейфующие прямо по воздуху неровные пятна. И… куски скал. Глыбы горной пороны, неспешно дрейфующие в воздухе. Это зрелище было до жути знакомым.

– Как думаешь, где мы? – спросил дядя Ваня.

– Очень, очень далеко, – прошептала я. – Может быть, даже в другом рукаве Галактики.

– Надюша, сообщи обстановку за бортом, – распорядился дядя Ваня.

– Состав атмосферы: азот – сорок один процент, водород – двадцать девять, фосфор – восемнадцать, кислород – девять. Незначительные примеси метана и неорганических соединений. Смесь для человека – смертельна. Настоятельно рекомендуется использование средств индивидуальной защиты. Уровень радиации: в норме. Температура: минус пятьдесят один градус. Ветер: семь метров в секунду.

Великолепный курорт…

– Внимание, – добавила Надюша, – взрывоопасная концентрация азотной смеси в грузовом отсеке. Запускаю дегазацию отсека… Необходимо вмешательство ремонтной бригады.

– Брешь надо залатать, – буркнул дядя Ваня.

– И чем? – спросила я.

– Если мне склероз не изменяет, в одном из шкафчиков по правой стороне есть тюбик герметика.

– И заделывать, ясное дело, пойду я?

Старик промолчал.

– В этом нет смысла, – сказала я. – Двигатель мёртв. Мы никуда не полетим… Надюша, проверь герметичность остальных отсеков.

– Рубка управления: утечек не обнаружено. Переходный модуль: герметичен. Кают-компания и жилые отсеки: целостность не нарушена.

– Жалко машинку-то, – скрипнул динамиком дядя Ваня.

– Поздно пить боржоми, – отрезала я и отстегнула ремень.

Корабль лежал на боку, и путь из рубки теперь вёл вниз, под уклон.

Я сползла в узловой модуль. В углу, словно последние выброшенные на берег путники, жались друг к другу сумка с артефактом и мой рюкзак. Два саквояжа в никуда.

Взвалив их на спину, я вскарабкалась обратно, в кают-компанию. Инстинкт повёл меня к тумбочке, где старик хранил своё сокровище – печенье. И – о чудо! Там лежала полупустая пачка засохших мятных пряников. Я смачивала их глотками воды из раздатчика и жадно ела, а желудок громко, почти животно, благодарил за эту жалкую пищу.

Покончив с едой, я поползла обратно в рубку. Справа мелькнула знакомая дверь. Моя каюта. Место, где когда-то можно было забыться. По телу пробежал странный трепет – чувство возвращения в давно покинутый дом, который, возможно, уже стал могилой. Заглянуть туда было страшно. И я прошла мимо.

На пороге рубки я вынула из рюкзака голову. Бледную, лысую, безжизненную Я оглядела её и нашла на затылке один-единственный, незнакомый коннектор. Она просила не будить её. Но её желания меня больше не интересовали.

– Дед, нужно её запитать, – поставила я старика перед фактом.

– Ты хочешь включить эту тварь? – удивлённо прохрипел динамик.

– Хочу. Даже если она ничего не знает, втроём веселее, – пожала я плечами. – Всё равно нам тут торчать до скончания времён…

– За то, что она сделала с Марком, тебе следовало её прикончить. Окончательно.

Возможно. Но, убив её, я подарю ей покой. А она его не заслуживает.

– Включай. Что было – уже не изменить.

– Мы здесь как раз за тем, чтобы всё изменить! – проворчал старик.

– Ненависть – больше не мой путь, – тихо сказала я. – Ненависть – это месть слабого за пережитый страх. А мне бояться уже нечего.

Динамик издал тяжёлый, почти человеческий вздох:

– Артефакт, Лиза… Нам нужно понять, как он работает, а не возиться с этим… хламом.

– Он никуда не денется, – махнула я рукой. – И лаборатории для его изучения у нас тут нет. Так что разберёмся по-простому: понюхаем, потрогаем, лизнём. Это займёт ровно три минуты. А пока что – подключай башку.

Я решительно водрузила голову на свободное кресло.

Помедлив, дядя Ваня выпустил рой. «Пчёлы» с деловитым жужжанием окружили голову. Они аккуратно выкусывали кусочки синтетической плоти у основания шеи, обнажая оплётку и схемы. Иногда несколько дронов отрывались и уплывали в темноту запасников рубки, возвращаясь с какими-то деталями. Вскоре они извлекли из шеи хитросплетение жил и проводов, аккуратно его распутали и подготовили. Жила за жилой, контакт за контактом – они вживляли её в систему корабля. В нашу маленькую, хрупкую вселенную.

Когда работа была закончена, старик буркнул:

– Включай сама. Если не передумала.

Другой конец провода будто сам впрыгнул мне в ладонь. Подойдя к панели, я вдруг ощутила себя на сцене. Сцене абсурдного театра, где я – и актриса, и режиссёр, и единственный зритель. Декорации говорили, но спектакль шёл в пустом зале. И выбора не было. Оставалось лишь играть свою роль.

– Что ж, доиграем, – выдохнула я и вставила штекер.

Я не видела её глаз, но знала – они распахнулись. Два чёрных омута в маске из синтетической плоти.

– Кто разбудил меня? – её голос был пронзительным, как сигнал сирены.

Она вращала зрачками, пытаясь сориентироваться, а когда встретилась со мной взглядом, её тонкие губы растянулись в серп безжизненной улыбки.

– А ты всё никак не уймёшься, – протянула она.

– Я дарю тебе существование, а в ответ – лишь яд? – парировала я.

– Не держи тех, кто хочет уйти…

– … и не прогоняй, тех, кто возвращается. Помню. Твоя коронная фраза в интернате. Жаль, ты сама от себя сбежала – и возвращаться уже некому… А теперь скажи, что ты такое. Лицо – её. Но кожа – пластик. А внутри? Что скрывает эта голова?

– А ты попробуй разобраться, – ответила она. – И узнаешь.

– Ты неживая?

– Ну, знаешь ли, – на её лице проступила бутафорская обида. – То, что у меня вместо извилин – квантово-волновой блочный процессор, ещё не делает меня роботом…

– Верить тебе на слово? Или вскрыть и посмотреть? В наше время никому нельзя доверять.

– Есть такая восточная мудрость, – задумалась голова. – Человек – как сосуд. Ударь – и изольётся то, чем он наполнен. А твоя кровожадность… она всегда на поверхности.

До поры молчавший дядя Ваня проскрежетал:

– К чему эти разговоры, Лиза? Она же пыталась тебя убить.

– И как теперь? Слюной захлещет? – усмехнулась я. – К тому же, в этой лодке мы все оказались благодаря с Агаповым. А она – просто пассажир.

– Кто это здесь с тобой, Лиз? – Вера прищурилась. – Уж не старый ли ваш друг, Иван Иваныч?

Я закрыла глаза, накинув на веки чёрно-белую сеть внутреннего зрения. За обшивкой мерцали смутные пятна – биополя местной фауны. Внутри… лишь один живой источник. Мозг дяди Вани, пульсирующий мягким светом. А Вера… Она была пустотой. Абсолютной. Механизм.

– Ты боишься смерти? – спросила я её

– Нет, – её улыбка была отстранённой. – Когда-то… скорбела. Жалко было утратить…

Она замолчала

– Что утратить? – подтолкнула я.

– Возможность чувствовать. Но, как выяснилось, это всего лишь опция. Вполне можно обойтись.

– Выходит, от Веры в тебе осталось лишь сознание, сброшенное на жёсткий диск?

– Это была копия на момент создания. Первый день осени, сто сорок второй… Оригинал… утрачен. Но моя личность эволюционирует. У меня есть память. И амбиции. Ты не отличишь меня от человека.

– На какой платформе написан твой ИИ?

– На уникальной, – она сделала театральную паузу. – Разработка лично Ноль-первого.

– Ноль-первого? – я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Андроида, что стоял во главе «Интегры», – прохрипел дядя Ваня. – Это он отдал приказ… разобрать меня на запчасти. Лишить меня моего тела. Оболочки, на которую я потратил годы!

Нечто вобрало в себя эхо Веры – её разум, её черты. У такого решения должна быть цена. И причина.

– Зачем? – спросила я. – Ты сделала это, чтобы стать прочнее? Быстрее? Сильнее?

– В том числе. – Она скосила взгляд на капсулу дяди Вани. – Похоже, твой приятель тоже стремился сбросить оковы плоти. Но не хватило духу.

– И поэтому я остался человеком, – скрипнул динамик. – В отличие от тебя.

– А ты взгляни в зеркало, – криво усмехнувшись, предложила голова. – Ой, забыла… тебе нечем смотреть. И не на что.

– Что ты делала в поезде? – я оборвала этот цирк

– То же, что и вы. Охотилась за «Книгой судьбы». И нашла.

– Кто заказчик?

– Тот же, что и у вас. «Базис». Но я искала её не затем, чтобы сдать толстым котам из мирового правительства. Как раз наоборот…

Я уже мысленно примеряла методы допроса, но они теряли смысл. Как пытать то, что не чувствует боли?

– А Марка за что? – спросила я, и голос дрогнул. – Мы же могли договориться.

– Мне нужны были твои страдания.

Её зрачки, два чёрных провала, впились в меня, выискивая трещину.

– ЗАЧЕМ?! – сорвалось у меня. – Мы же не виделись с тех пор, как…

– … как ты предала нас всех и сбежала из интерната.

– Я пошла за помощью! – выкрикнула я. – Мы вернулись на следующий день! Но было поздно!

– Мы все должны были разделить одну судьбу, – сказала она. – Но я стала чудовищем. А ты – нет. Ты легко отделалась. И я решила… сделать тебя чудовищем сама.

– При чём тут я?!

– Когда я добралась до Каптейна… Припоминаете, Иван Иванович? – она попыталась повернуться к нему. – Я вышла на Слесаря. А когда пришла к нему, дом был опечатан полицией. Я нашла Карбона и Мясника… Вернее, то, что от них осталось. Пришла к Рефату – а там рыдала его вдова… Ты украла у меня их всех! Ты отняла у меня каждого, кому я хотела отомстить!

Холодная, электрическая ненависть наполняла её взгляд.

– Всё это сделала выскочка с железными руками, которой помогала подружка-полицейская! Будь у меня тогда это тело… я бы опередила вас. И, возможно, покончила бы с вами. После этого я и решила разделаться со своими слабостями, избавиться от них. От памяти. От тела.

Она замолчала.

– Что с тобой случилось? После интерната?

– Тебе лучше не знать, – процедила она. Повисла пауза. – Но… я расскажу. Я ненавидела своё тело. За то, что они с ним делали… неделями. А потом… они просто заперли нас. В клетке, как зверей. И ушли… Дождь пошёл только на седьмой день, а до тех пор… – Она запнулась. По лицу её прошла электрическая судорога. – На седьмой день пошёл дождь. Мы не могли встать. Лежали и слушали, как вода стекает по крыше сарая. Совсем рядом. И мы даже не могли подставить рты… А потом пришёл голод. Настоящий. Не урчание в животе, а тихий, белый шум в костях и в голове…

Её лицо, восковое и неподвижное, уставилось в пустоту.

– Это была Грета. Она напала ночью. Днём я не дала ей… откусить кусок от мёртвого Алекса… Пришлось убить её… Жаклин и Фатима… они выдержали, не перестали быть людьми… Мы просто лежали, а я всё ждала, когда на следующий вдох не хватит сил. Их стоны стихали, пока они не умерли. А я осталась.

Она перевела на меня свой чёрный, бездонный взгляд.

– Каждая минута была борьбой. Я потеряла им счёт, но в конце концов сдалась и стала есть… Пока они не начали гнить… То, что я увидела в глазах солдата, когда он взламывал клетку… Это был не ужас. Это было отвращение. Ко мне…

Ступор. Передо мной говорила машина, вышедшая из равновесия. Она совсем по-человечески рассуждала о совсем нечеловеческих вещах – о таких, которых не должно быть в природе. И кем бы она ни была – человеком или машиной – сейчас я ей почти верила.

– Я подалась на Каптейн, – голос её стал ровным, отчётливым, – но не успела даже выйти за стену «железного города», Айзенштадта, как начались новостные сводки об убийствах. Тридцать человек. До шести в день… Я даже не знаю, как тебе это удалось… Я искала четверых, и ни к одному не успела. А потом, через несколько месяцев бесцельных скитаний я встретила Ноль-первого. Он помог избавиться от тела и изменил мою жизнь. А моя неутолённая ненависть… стала отличным топливом для его организации.

– И ты стала мстить миру? Заниматься террором?

– Я отняла жизнь. И стала делать это снова и снова. Чтобы не забыть этого чувства. Я не могла позволить себе забыть, как жизнь уходит. Скоро это стало… наркотиком. Как закат, который хочется видеть вечно.

От её слов тянуло знакомым, сладковатым смрадом – тем самым, что поднимался из каптейнских болот, хранящих бесчисленные тайны.

– Я не искала тебя, – сказала Вера. – Знала, что ты вертишься в криминале, мотаешься туда-сюда. Но когда «Базис» предложил поучаствовать в налёте на поезд, в котором от погони убегали пара выскочек, я не устояла. Отнять у тебя что-то дорогое… Посмотреть, что из этого выйдет… Снарядить транспорт было несложно. Мы раздобыли даже пару истребителей…

Она смотрела на меня. Без ненависти. Без страха. Без эмоций. Пустота.

– Ты безнадёжно больна, – резко выдавил дядя Ваня.

– Если уж на то пошло, – скривилась Вера, – люди ненавидят друг друга и готовы резать глотки только потому, что кто-то считает свою религиозную сказку более правдивой, чем чужая… Чтобы понять всю степень этого безумия, достаточно взглянуть на окружающий мир – на триллионы километров пустоты между плазменными шарами, летящими сквозь ничто. На миллиарды бесконечных галактик. Возможно, там есть Бог. И если он там есть… ему нет до нас дела.

… – Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, – проскрежетал динамик с неожиданной горячностью, – то простит и вам Отец ваш Небесный, а если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших…

– Слова, рождённые в голове и перенесённые на бумагу, – отмахнулась Вера.

– Библия – это всемогущие слова. Значит, это слова всемогущего.

– Я в замешательстве… – Вера косилась, пытаясь разглядеть капсулу. – Уж кого я бы заподозрила в религиозности в последнюю очередь, так это вас, Иван Иванович.

В дяде Ване и впрямь сложно было увидеть веру. Как и человека.

– Итак, веселитесь, небеса и обитающие на них, – продекламировал старик. – Горе живущим на земле и на море! Ибо к вам сошёл диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остаётся времени…

– Вам не уйти от главного вопроса, – усмехнулась Вера. – А что касается Библии, она написана людьми. Они могут быть трижды праведниками, но люди как вид решили поставить Бога себе в услужение. Человек упростил его до личности, чтобы тот присматривал за ним, любимым…

– Лиза, пора её выключать, – умоляюще проскрежетал динамик. – Она уже сказала всё, что могла…

Голова скосилась на капсулу, а потом вернулась ко мне.

– В известном смысле люди унизили Бога. Саму его идею. Они сделали его человекоцентричным, где не Бог на первом месте, а люди, которых он обслуживает. Над которыми потом будет вершить страшный суд… Не стоит понапрасну мнить о том, что над вами будет вершиться суд. Чтобы быть судимыми, надо, чтобы вас заметили, обратили внимание. Чтобы за вами следили и квалифицировали ваши деяния. От Вселенной – это для вас слишком много чести. Она не соизволит. А вот божок, слепленный по вашему подобию, чтобы обслуживать ваши интересы – это куда удобнее…

– Это не отменяет борьбу внутри нас, – возразила я. – Войну добра и зла в каждой душе. Побеждает тот волк, которого ты кормишь. И это – результат той самой свободы воли…

– Её зовут Вера, но воплощает она безверие, – провёл чёткую грань дядя Ваня.

Вера усмехнулась, а я предложила:

– Давайте я вас оставлю вас наедине. Разберётесь в своих философских разногласиях. Или… я просто выключу тебя. Ты ведь сама просила.

Я протянула руку к проводам. И в её глазах, синтетических и мёртвых, впервые промелькнула искра. Инстинкт? Страх небытия?

– Мы с тобой – продукты одной государственной программы, – выпалила она, впиваясь в меня взглядом чёрных зрачков.

Моя рука, сжимавшая пучок проводов, замерла.

– На Ковчеге?

– Я про тех, кто последние годы держал за яйца всю Конфедерацию.

– Говори, – приказала я и чуть дёрнула провод.

Слабая угроза – но единственный рычаг давления. Если сейчас я услышу то, что мне не понравится, я выдерну провод. Но что же тогда случится? Может, она продолжит говорить, как ни в чём не бывало?

– Создание нового биологического вида, – продолжила она, неотрывно следя за моими пальцами. – Когда те головорезы собрали нас на площади интерната и притащили своих «докторов»… они изучали медкарты. И я слышала, как они называли твоё имя. Имя единственной, кому удалось сбежать…

– Кто… «они»? – голос стал тише.

– Палачи. А заказчик… один из этих длинных уродов, бывал в интернате. Встречался с Травиани, чтобы договориться о «поставках биоматериала». Он всё расхаживал по двору, рассматривал ребят… Но ты тогда была слишком занята своей болью, чтобы видеть что-либо вокруг…

Память, смазанная и болезненная, проступила сквозь годы. Я, на костылях, превозмогая боль, брела через двор. Чёрный автомобиль вкатился через ворота, под крыльцо административного корпуса. Дверь открылась. На периферии зрения – длинная, неестественная тень. Мне было плевать. Мне нужно было добраться до входа в общежитие…

Бросив на меня короткий взгляд огромных чёрных очков, долговязый человек в глухом чёрном костюме поправил галстук и направился к ступеням. На пороге его уже ждал, потирая руки, Травиани – пухлый, с бордовым лицом и свиными глазками…

… – Тебя долго не могли найти, – голос Веры вернул меня в настоящее. – Но скоро время ты сама влезла в капкан на Каптейне. И именно тогда ты украла у меня месть. А я… отправилась искать того, превратит меня в совершенно оружие. А что до вас, уважаемый… – она снова попыталась разглядеть капсулу. – Вы не хотите рассказать о своей роли в этом спектакле?

– В каком смысле? – скрип дяди Вани прозвучал неестественно высоко.

– Я же говорила, что узнала ваш корабль, когда мы брали его на абордаж. Давным-давно именно вы доставили меня на Каптейн. Туда, где я сидела в номере и читала некрологи, пока Лиза вела свою личную войну… Развлекалась в одно лицо…

– Меня попросили – я и привёз, – ответил старик, с раздражением, которого было слишком много.

– Сначала её. Потом меня. А кого ещё вы возили, шкипер? И кто… просил?

Воцарилось молчание. Густое, тяжёлое, полное невысказанных обвинений.

– Лиза, может быть, ты знаешь что-то, чего не знаю я? – спросила Вера.

Я молча покачала головой, не отрывая взгляда от капсулы.

– Вы… разные проекты, – неохотно, словно выдавливая слова, проскрипел динамик. – «Биохимия экстремальных проявлений» и «Симбиоз». Вас свели в одном месте, потому что эта комбинация… могла дать наилучший результат. Всё.

«Всё».

От этого слова что-то у меня внутри оборвалось и полетело в бездну. Всё, к чему я прикасалась, всё, что ненавидела и любила, оказалось стекляшками в чужой мозаике. «Всё». Одна единственная лаконичная чушь, в которой растворились Марк, Кенгено, интернат, все боли и потери. Просто чей-то «наилучший результат».

– И это не твоя личная инициатива? – глухо уточнила я.

– Со мной связался человек из Ассоциации. А за ним – кто-то из спецслужб, которые везде суют свой нос…

Я перевела дух. Внутри всё застыло.

– Знаешь, я тут подумала… Кто за всем этим стоит, зачем за мной следят, как за подопытным кроликом… кто ты на самом деле, дедушка с тройным дном… зачем мне подсунули эту голову… – Я медленно покачала голвовой. – Всё это сейчас не имеет значения. Я только сейчас поняла, что было по-настоящему важно. И что я потеряла. Возможность выйти в лес и в одиночестве просто… закричать.

В тишине, нарушаемой лишь гудением приборной панели, Вера произнесла:

– Всю дорогу, что я тебя знала, тебе было плевать на будущее. А теперь ты под ним похоронена.

– Что ж… я принимаю это, – я почувствовала на губах привкус горькой улыбки. – В конце концов, это будущее – моё. Не чьё-то ещё.

Я спустилась к выходу, взяла сумку с артефактом и вышла. Несколько шагов – и я у своей каюты. Дверь с шипением отъехала, открыв мою гробницу.

По диагональному полу расползлась смятая постель. Больше в комнате не было ничего. Распахнутые дверцы гардероба, зияющая пустота потайной ниши… Всё вычистили. До стерильной пустоты. Даже экран терминала сорвали, оставив лишь чёрный разъём в стене…

Я заперлась, сползла в угол между койкой и стеной и притянула сумку к себе, как единственный спасательный круг на тонущем корабле. Всё моё имущество было здесь, пополнившись простынёй – единственным, что у меня осталось из прошлой жизни. Тело наливалось свинцовой усталостью. Уснуть сейчас было бы так же просто, как перестать дышать.

Но сначала – разобраться. Прежде чем сдаться.

Я вынула из-за пазухи матерчатый свёрток – тот самый, что передала мне София на Ковчеге. Вчетверо сложенная фотокарточка и белый музыкальный плеер, который она когда-то не выпускала из рук. Последнее письмо из другого мира.

Я развернула снимок. Память, будто разбуженная этим жестом, начала достраивать события вокруг застывших улыбок. Дядя Алехандро, готовый вот-вот взять мотыгу. Беззаботный Марк, рвущийся на свидание… Нельзя было сказать, что всё началось тогда. У девчонки с фотографии уже были протезы…

Запертая в четырёх стенах, я вдруг осознала: я целую вечность не видела людей. По крайней мере, сейчас они были здесь, на бумаге. А когда они были рядом, я забывала, что в человеке нужно видеть прежде всего человека. Теперь людей не осталось. Остались лишь говорящие механизмы в рубке.

И что важнее – ни одному из них я больше не могла доверять. Ни дяде Ване с его тройным дном. Ни тому, что осталось от Веры. Я знала, кто я. Теперь вопрос был в другом – что делать. Здесь. Вдали от всего, что когда-либо имело значение.

Я медленно расстегнула молнию сумки. Пластины были на месте. И едва мой взгляд упал на них, по тусклому металлу поползла причудливая вязь. Словно чернильные пятна, собирающиеся и тающие в воде.

«Исследуй артефакт», – говорили они.

И чем? Вряд ли в кормовом складе завалялись спектрографы и прочие микроскопы. Насколько я помнила, там не было даже банальных весов…

Я касалась его лишь однажды – мехапротезом. Вероятно, он сработает при контакте с кожей. Профессор и Василий, молившие меня «просто потрогать», делали это голыми руками. Теперь эта возможность была и у меня.

Помедлив, я занесла руку – свою, живую, плоть и кровь – над тусклым металлом. Вопроса «Быть или не быть» не стояло. В текущих обстоятельствах это был самый логичный из всех нелогичных поступков. Остался лишь один вопрос – какую из пластин выбрать.

Начнём.

Быстрым, почти отчаянным я сжала пальцы на первой попавшейся пластине из самой середины…