Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

– …жили не на той планете, мешая добывать полезные ископаемые, – закончил Тана.

– Именно, – по лицу Сэма скользнула тень. – Или стали контрольным экземпляром для изучения. Вариантов бесконечно много, к сожалению. Но объединяет их одно: это не зависело от ваших действий и бездействий, талантов и взглядов, одежды или поведения. Повод бы нашёлся. Я повторял это тысячу раз, и, боюсь, повторю ещё…

– И солжёте, – резюмировал Тана. – Ради блага, но всё же солжёте.

– Не солгу.

– Бросьте. Будь мы более развиты, будь мы готовы, сумей мы…

– Реальность не знает сослагательного склонения.

– Верно. Но у меня – у меня единственного – есть шанс всё переиграть. Говорить за всех тех, кто замолчал навсегда. И я его не упущу.

– У вас есть шанс жить.

– Вот я и живу.

– Не похоже. Это похоже на что угодно, но не на жизнь.

Тана слегка засвистел, что было самой близкой аналогией смеху, на которую он был способен.

– Но а как ещё? Я – последний.

Сэм побарабанил пальцами по подлокотнику.

– Последний человек на Земле сидел в комнате... – протянул он.

– И тут в дверь постучали? – закончил Тана.

– Да.

– Как же. Самый короткий страшный рассказ на свете.

– Он не страшный. Точнее, он был страшным в ту эпоху, когда был написан. Теперь же он где-то между страхом и надеждой. Всё зависит от того, кто за дверью.

– И кто же?

– Прямо сейчас? Я. Я стучу, – сказал Сэм. – Я стучу в вашу дверь. И только вам решать, какой жанр будет у этого рассказа.

Странная игра.

Цепляющая до самого нутра.

Тана покачал головой.

– Я тоже люблю Брауна, как и всех фантастов ранней космической эпохи. Но это не важно. Я – последний. Вы должны понимать, что это значит.

– Да. Это значит, что вы, вопреки всему, живы.

Ох, нет, Тана не хотел больше этой ерунды.

У него была идея получше.

– Это значит, что вы могли бы написать обо мне.

– Что, простите?

– Научную работу, – прищурился Тана. – Или даже научно-популярную. О синдроме выжившего пишут многие, в послевоенное время это почти банальность. Но вы могли бы быть первым, кто напишет о синдроме единственного выжившего. Это принесло бы вам известность. Довольно скоро я стану информационным поводом, так что…

Стаканчик полетел в стену.

В комнате стало тихо.

– Вы не доказательство, – почти прошипел Сэм. – Не лабораторный эксперимент. И уж точно не грёбаный информационный повод, на котором я хотел бы нажиться.

Тана, не удержавшись, снова лизнул воздух языком. Эмоции, которые испытывал Сэмюэль, иррационально казались ему вкусными.

Сэм неожиданно фыркнул, откинулся на спинку кресла и прищурился.

– Вы сделали это специально, – заметил он.

Сэм всегда был умным.

– Не знаю, о чём вы, – расширил зрачки Тана. – В любом случае, наше время на сегодня истекло. Мы встретимся завтра.

Сэмюэль покачал головой.

– Возможно, вам нужен другой врач.

– Чушь, и мы оба это знаем, – Тана на прощание махнул гребнями, открывая уязвимый позвоночник. Он знал: Сэм, в отличие от остальных людей, точно поймёт этот жест. Уже на пороге Тана обернулся. – И да, подумайте насчёт книги. Если я верно понимаю планы леди Авалон, книга предполагается в любом случае: это часть неизбежной инфокомпании. И будет лучше для меня, если ею займётесь вы.

Сэм медленно покачал головой, со странным выражением глядя на него.

– Будет больно, – заметил он, не уточняя, кому именно.

– Да, будет, – глупо отрицать. – И всё же – я прошу. Именно потому, что вам будет больно вместе со мной. Знаю, что это эгоистично, но позволяю себе эту наглость. Подумайте, пожалуйста, над ответом. До завтра, Сэмюэль.

Дверь закрылась за ним с мягким шипением.

*

2

*

Когда Тана вошёл в свой кабинет, леди Авалон уже предсказуемо была на месте, как и всегда. Сквозь экранное стекло, соединяющее их кабинеты, он видел её застывшую у окна фигуру. Тана знал, что прямо сейчас она разглядывает яблоневые бонсаи, стоящие у входа в здание.

Так начиналось каждое её утро. И Тана, как никто, мог это понять: он многое знал о ежедневных ритуалах. А ещё о призраках, которых за леди Авалон следовало, возможно, слишком много для одного человека. Они отравляли её жизнь… но они же и хранили её.

Тана знал, что современная человеческая наука отрицает такие вещи. Но, изучив все её постулаты, в некоторых вопросах Тана остался верен своим – пусть тысячу раз мёртвым – духам и богам. Он верил тем теням, которые он порой видел краем глаза, и отблескам в отражении. Он знал: секрет феноменальной удачливости миледи Яблоневый Цвет, которая раз за разом позволяла ей выживать в самых диких ситуациях, кроется в тенях за её спиной. А уж тем, за кем по жизни следуют тени Смерти, бывает сложно умереть.

Правда, жить им ещё сложнее. Уж Тане ли не знать.

–

Почувствовав взгляд, леди обернулась.

Её лицо напоминало застывшую маску, покрытую шрамами. Она могла бы сделать себя идеально красивой, но выбрала именно такое лицо.

И это Тана тоже хорошо понимал.

На самом деле, непосредственная начальница Тане нравилась. Во-первых, он был рад, что не приходится подчиняться другому самцу, пусть и человеческому: на его родине ещё никто не убивал метафорическую Медузу Горгону (и не факт, что убил бы в итоге), потому у его народа был матриархат. Не махровый, но Тана с его происхождением мог подчиняться только матриарху или шаману.

В этом смысле, можно сказать, он удобно устроился. Если разобраться, они с леди Авалон были похожи. И потому, возможно, она давала Тане шанс, в котором остальные отказывали. Всё это делало Тану очень преданным своему делу помощником. Что леди Авалон, в свою очередь, умела ценить.

Повинуясь её взгляду, экранное стекло с тихим шипением ушло в стену, фактически объединив их кабинеты.

– Рада, что вы на месте, Тана, – бросила она. – Нам предстоит очередной безумный день. На вас медиа; займитесь этим, пожалуйста.

– Я готов, миледи, – слегка склонил голову он. – Сейчас только сменю пиджак – случился небольшой конфуз на сеансе психоанализа.

– А да, психоанализ… У меня была намедни неприятная беседа с доктором Иэном. И я думаю, вы уже примерно знаете её содержание. В связи с этим вопрос: у меня есть повод для волнения?

– Нет, миледи. Я в полном порядке.

Она чуть дёрнула уголком рта, что в её исполнении значило улыбку.

– Это облегчение. Я не знаю, как объяснять работавшему всё это время в тылу мальчишке, что некоторые вещи просто нормальны для тех, кто видел некоторое дерьмо. Он всё равно не поймёт. Если уж на то пошло, не будь я ставленницей самого, добрый доктор бы и меня попытался бы отстранить от работы, не глядя на должность. И вообще всех в ведомстве, что уж мелочиться. А что? Почти все тут побывали на войне, причём в крайне интересных локациях и со всеми вытекающими. Кто-то на чём-то сидит, кто-то выбивает чужие зубы на боях без правил, кто-то пьёт, кто-то параноит. Но что с этим сделать? Всех принудительно лечить? А работать будет кто, завхоз, робот-уборщик или секретарь с ресепшн? То-то... Тем не менее, у меня назрел вопрос: вы не думали о том, чтобы сменить психоаналитика?

Тана порадовался, что пока не переодел пиджак. Гребни, чтоб их.

– Сэм меня полностью устраивает, леди Авалон.

– Не сомневаюсь. Но вот незадача: он вас любит. Это может стать серьёзной проблемой.

Тана даже раздражённо зашипел, на сей раз почти всерьёз обиженный.

– Сэм не какой-то… извращенец, миледи.

– А я сказала хоть слово об извращениях? Насколько я знаю, в цивилизованной части нашей галактики сношение совершеннолетних человеческих особей с представителями других разумных цивилизаций извращением не считается. За такие слова можно огрести и обвинение в нетолерантности, между прочим… Но секс в данном случае вообще ни при чём. Любить и хотеть трахнуть – это понятия, которые далеко не всегда идут вместе. Есть известная категория странных ребят, которые и вовсе склонны влюбляться не в тело, а в мозги. Я знаю немало таких. И да, мальчишка эмоционально скомпрометирован. Вы не просто его работа; в том или ином контексте, он любит вас. И это, повторюсь, проблема.

Тана усилием воли подавил все неуместные реакции.

– Не думаю, что тут есть проблема, миледи.

– О, вот тут вы глубоко неправы. Любовь – это почти всегда проблема, собственно…. Как минимум, для таких, как вы или я. А ещё это слабость, которой можно воспользоваться. Уверены, что готовы ставить цель всей своей жизни под угрозу?

Леди Авалон редко заводила разговоры просто так. И ещё реже ошибалась, когда дело доходило до тонкостей человеческой природы. Потому Тана внимательно взвесил ответ.

– Если вы настаиваете, миледи, я подчинюсь. Я слишком многим вам обязан.

Она посмотрела на него с отчётливо читаемой насмешкой.

– И чем же это вы мне обязаны, позвольте узнать? Тем, что, когда я села в это кресло, нормально работать в этом коррумпированном ведомстве мог только так называемый “лабораторный экспонат”? Вам кажется, что я оказала вам услугу, вытащив из комфортного лабораторного бокса и загрузив работой по самые гребни и выше? Не стройте иллюзий, мне это просто было выгодно. По правде ещё неизвестно, кто из нас оказал кому большую услугу, Тана. Так что оставьте свою слепую благодарность тем, кто её заслуживает. Я ни на чём не настаиваю. Я просто предупреждаю вас, как человек, хорошо знающий правила игры. Место ли здесь симпатии и взаимовыгодному сотрудничеству? Да, вполне. Место ли здесь любви? Она вне уравнения, Тана. В любом из своих проявлений, ей не место там, где ставки так высоки. Поверьте, я проверяла.

*

Работы действительно было много.

Переговоры с Коалицией Альдо должны были начаться уже на днях – как минимум их предварительная часть. Впрочем, все понимали прекрасно, что следующая встреча (которую Тана про себя упорно называл “советом вождей”) будет всего лишь фактическим подтверждением текущих договорённостей. Возможно, с парой-тройкой незначительных поправок, но по сути…

Тана любил свою работу.

Во-первых, как ни крути, она была подтверждением его социального статуса, признанием способностей, способом вырваться из лаборатории, жить свободной жизнью и ни от кого не зависеть. Во-вторых, ему действительно нравилось приносить пользу. Давным-давно прошло то время, когда Тана считал всех поголовно людей ужасными монстрами. Он не нашёл бы среди них своё племя, но всё ещё получал моральное удовлетворение, защищая тех, кого он мог хотя бы условно назвать своими. А из второго, собственно, вытекало третье: с гвадцами Тана чувствовал некоторую общность.

В первую очередь дело было, конечно, в судьбе центральных планет Гвады. Это ведь, если разобраться, наглядная демонстрация того, как для вполне нормальных вроде бы людей другие разумные существа в фокусе прицела быстро становятся… как там было… тупыми лысыми ящерицами. И не важно, тупы ли они.

Даже не важно, если они такие же люди.

Название может быть другим, конечно. За всю историю человечество придумало много разных слов, которые подменяли правду маркой прицела. “Неверные”, например. Или “твари”. Или “дикари”. Или ещё тысячи тысяч названий.

Оно не такое оригинальное, как про себя думает, это человечество. Оно постоянно повторяется.

Но название всегда придумывается, это правило. Как печать, как маркировка, как приговор. Как способ отгородиться.

Это название редко соответствует истине, да оно и не должно; главное чтобы оно падало, как в плодородную почву, в сознание людей. Которые, сами по себе, вполне социальные приматы. Которые не так уж любят беспричинно убивать себе подобных… Потому и придумывают название. Чтобы точно знать, что те, конечно, другие. Их можно.

Чтобы не говорить: они такие же. Чтобы не говорить: они разумные. Чтобы не прозвучало: они – как мы… Это не должно звучать, так выглядит первое правило дегуманизации. Потому что тогда они задумаются, верно? А прицел дрогнуть не должен. Это, к добру или худу, правило номер два.

И Тана знал, что гвадцы, прошедшие эту войну, потерявшие кого-то на центральных планетах, выжженные и преследуемые призраками – они тоже немного лысые ящерицы. В метафорическом смысле. Это не делало их его племенем, даже не делало их ситуации полностью похожими, но всё же Тана был рад, что он именно на их стороне.

Так что, суммируя всё вышеперечисленное, он любил свою работу. Он любил вирт, свой аватар там (привлекательного темнокожего человека средних лет), сам факт того, что он, дикарь и лысая ящерица, руководит образованными людьми, лордами и леди. Это побуждало его делать свою работу ещё лучше.

А ещё работа была временем тишины. В голове становилось звеняще тихо, там больше не всплывали тени вины, страха и смерти: у него было дело, и он полностью погружался в него.

Идеальный побег.

– Полагаю, на сегодня достаточно, – сказала леди Авалон. – Можете идти, Тана.

– Я ещё закончу тут, миледи.

– Девять вечера по стандартному времени. У нас там какое-то чп, о котором мне следует знать?

– Нет, но…

– В таком случае – идите. Считайте приказом. И, ради звёзд, всё же постарайтесь поспать: в ближайшие дни мне будут нужны все мощности ваших гениальных мозгов.

– Да, миледи, – Тана с сожалением покосился на своё вирт кресло.

Он ненавидел вечера, потому что вечером было тяжелее всего. Он ненавидел уходить с работы. Всегда, но особенно – сегодня.

Он бы с удовольствием поработал ещё два-три часа, измотал себя посильнее, но… Леди Авалон не так уж часто приказывала, чтобы это просто так игнорировать.

Так что он вернулся домой. К артефактам майя и индейцев, развешенным на стенах (потому что кто-то должен их помнить даже теперь, правда?), пустым функциональным комнатам, бассейну, столь необходимому его коже, и комнате с тренажёрами.

Обычно Тана не позволял себе бездействия. Нет, ни мига, ни единого! Потому что любая секунда бездействия была тратой драгоценного, отведённого только ему одному времени. Каждая минута для себя была преступлением против его собственных призраков, которые замолчали навсегда.

Он был их голосом. Он не имел право ни на что своё.

Но этот день он медленно прошёл в свою спальную комнату (из мебели – личный вирт и имитация песка на полу) и застыл посредине. Он смотрел на стену, где, обламывая когти о неподатливый строительный экопластик, он писал и писал одно и то же. И даже потом, когда он уже удалил себе когти, он всё ещё порой возвращался к этой стене, повторяя одну надпись, снова и снова, оставляя следы своей голубой крови.

Он долго смотрел на эту стену. Он не знал, сколько именно времени.

Прошение о смене психоаналитика, составленное по всем правилам, стояло первым в списке дел на этот вечер. Всё, что ему оставалось – поставить электронную подпись и нажать “отправить”.

Это должно было занять долю секунды. Это занимало почти вечность: он не мог себя заставить.

Он стоял и бесконечно смотрел на надпись на стене, которая на разных языках, живых и мёртвых, в разной конфигурации, со следами крови, когтей и дрожи пальцев, повторяла одно и то же.

Я – лысая ящерица.

–

Он стоял долго.

Он думал о любви.

То есть, не о любви, конечно. Слово “любовь”, как и слово “дружба”, и прочие подобные человеческие слова, по сути своей очень ограничены. Любовь романтическую вообще придумали в Средние Века, и изобретение это было под стать времени – ограниченным, ничего по сути не объясняющим, узколобым и грязным.

В этом смысле люди, к сожалению, не особенно развились за тысячелетия, а в чём-то даже деградировали. Даже в том, что касалось любви чувственной, которую спустя время и вовсе превратили в жалкую рекламную вывеску, которой прикрывают всё, что не лень, и используют для улучшения продаж.

Тана был почти уверен: что бы ни пытались на эту тему говорить потом, Сапфо сказала лучше.

Тана в принципе очень любил Древнюю Грецию. Не только как колыбель цивилизации, собственно, но и как период, в котором многие вещи были созвучны его собственному восприятию. Потому что, хотя по развитию его народ был, пожалуй, ближе к Месопотамии, некоторые вещи всё же приравнивали тараи-монто именно к древним грекам. Например, спортивные соревнования между самцами, риторика, зарождение искусства… или вот понимание любви.

У тараи-монто никогда не было такого обобщающего понятия, как любовь. Для каждого чувства, которое люди в том или ином контексте могли бы назвать любовью, у них в языке было своё название (всего сто двадцать три). И, когда один из его народа говорил другому о своих чувствах, то оба всегда точно знали, что подразумевается. Ни тени сомнений.

И было несмываемым позором, тяжким грехом использовать слова, если ты не подразумеваешь их. На такое очень мало кто решался.

И вот в этом контексте Тана презирал слово “любовь”, потому что оно было жалким обрубком того, что человечество не пожелало сохранить в своих современных языках.

Тане всё это претило.

Он не мог бы сказать, что любит Сэма. Это было бы пренебрежительно и пошло, это было бы понято сотней неправильных способов, разом утратив свой сакральный смысл.

Он мог бы сказать, что Сэм – его друг, но это снова не передавало бы даже часть правды, потому что люди называли дружбой всё, что только придётся, обесценив это понятие почти полностью.

Тана ненавидел язык обесценивания.

У древних греков было чуть более близкое слово. Они говорили φιλία, и теперь это трактуется как “дружба”, но на самом деле это несколько больше. Тараи-монто сказали бы, что это “связанные души”. Впрочем, точное название того, что Тана испытывал к Сэму, звучало объёмней и сложнее. Оно едва ли могло бы быть произнесено человеческой глоткой. И совсем не факт, что могло быть переведено дословно. Если бы Тана всё же попытался, вышло бы что-то вроде “тот, кто, стоя у меня за спиной, держит за руку мою тень” или “тот, кто отгоняет моих призраков”. Так тараи-монто называли связь между государственным мужем и тем шаманом, который был избран сторожить его тени.

Сколько бы Тана ни изучал человеческие языки, он не нашёл аналога.

Так уж вышло, что там, на родине, Тана так и не успел найти шамана, который должен был стать его “держащим тень”. Ему, сыну одного из пятнадцати великих вождей Монто, вышедшему из кладки Старшего Матриарха, шаманы предрекали великое будущее – но ни один из них не чувствовал отклика, ни один не ощущал единства, достаточного, чтобы пройти вместе тысячи дорог и испытаний, чтобы стоять плечом к плечу и смотреть в одну сторону. Пока все его одногодки нашли своего держащего, Тана оставался один.

“Ты найдёшь своего держащего тень там, где светят другие звёзды, – сказал Тане однажды Верховный Шаман, глядя в танцующие пески Бии. – Тебе предначертано великое будущее”.

Тогда Тана не мог даже вообразить, что может за подобными словами скрываться.

Теперь он знал. Хотя и ненавидел это знание, но правда проста и безжалостно очевидна. От неё не убежать.

Уже нет Верховного Шамана. Нет центрального Храма в Аданта-Эгдэ, уходящего под землю на сотню ярусов, нет Святилища Песков, нет подводного города Мактэ, нет Матриарха Дамии, из кладки которой он, Тана, родился… Есть только этот мир под чужими звёздами.

Мир великой цивилизации, забывшей все названия любви, обесценившей почти все свои слова… покорившей галактику, достигшей звёзд, соединившей в себе беспрецедентную жестококсть с беспрецедентным величием. И скоро значительная часть этой огромной цивилизации будет внимательно смотреть на него, Тану. И обрушит на его голову всю свою отзывчивость – и всю свою жестокость.

Его новый матриарх, леди Авалон, скорее всего права: тут совсем не место тому, что он испытывает к Сэму. Она знает и понимает мир куда лучше, чем он, Тана. К ней стоит прислушаться.

Да он и сам понимал, что она права, в общем-то. Изучая людей во всех их проявлениях, Тана понимал, как дорого им обходятся чувства. У него была великая цель; у него за спиной вилось слишком много теней, слишком много призраков, с которыми не совладать даже самому лучшему шаману.

Именно потому, пожалуй, он должен пройти этот путь один.

Неотрывно глядя на стену, он нажал “Отправить”.

Вот и всё. Завтра утром его в кабинете, скорее всего, уже будет ждать кто-то чужой. Без чашки кофе, без зелёной гривы, без полных боли и доброты глаз. Кто-то, закованный в броню профессионализма и костюма. Кто-то правильный.

Так будет лучше.

Тана знал, что ему стоит вернуться к самообразованию. Знал, что драгоценные минуты, взятые взаймы, утекают. Но почему-то продолжал стоять и смотреть на стену.

– Последний тараи-монто на свете стоял у стены, – сказал он тихо.

И тут в дверь постучали.

–

Конец рассказа