Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Переговорник виновато молчал. В этой тишине было слышно, как рушится что-то важное. Что-то, что уже никогда нельзя будет починить. Мне вдруг захотелось уйти. Просто развернуться, уйти в этот багровый сумрак и не возвращаться. Никогда.

Я, пожалуй, даже баллон с воздухом не стану менять. Пусть вместо дней у меня останется всего лишь час, но я проведу его наедине со временем и со своей судьбой. Без этих говорящих голов, среди которых я уже переставала чувствовать себя человеком. Мне оставалось лишь выкинуть оставшиеся человеческие конструкты, преодолев самый главный из них – страх смерти.

Вспомнив о плеере, который мне отдала Софи, я достала миниатюрные «капли» и сунула их в уши. Услышав лёгкие звуки фортепиано, я мысленно поблагодарила свою бывшую подругу за этот неожиданно приятный подарок и вновь надела шлем. Затем хлопнула по кнопке откачки воздуха, накинула на плечо рюкзак с артефактом и стала ждать.

– Лиз, ты куда это? – сквозь умиротворяющую музыку спросил дядя Ваня.

– Прогуляюсь, – буркнула я и вышла через открывшийся шлюз под вечные туманности, мерцающие в недостижимой вышине.

Я поднялась на берег и пошла вдоль него вперёд, к холмистой гряде. А впереди из-за тёмной линии горизонта, оттеняя неровные изгибы пригорков, в небо вздымались исполинские гибкие стебли, почти достигая далёких каменных глыб, плывущих по небу, словно облака. Стебли были подсвечены снизу синеватым свечением, гипнотизируя мерными покачиваниями. Низкий гул шёл оттуда, издалека, и я ускорила шаг. Нужно было взобраться на пригорок и посмотреть, что это там такое.

– Ничего себе, – донёсся выдох из динамика.

Вода справа, которую я приняла за озеро, вильнула вбок, за каменистый выступ, и за ним показалась ровная оранжево-изумрудная полоса, но я не отрывала глаз от стеблей, которые постепенно становились всё прозрачнее. Мне казалось, если я отведу взгляд, они тут же пропадут.

– Куда ты собралась? У тебя воздуха…

– Просто заткнись, – попросила я, ускоряя шаг.

– Ты чего это? Ты… раньше со мной никогда так не разговаривала.

Вьющиеся исполинские конструкции таяли за облаком дымки над водой, а я преодолевала подъём. Последние метры по крутому склону я взбиралась на четвереньках, и когда достигла гряды, один из стеблей осторожно коснулся проплывавшего над ним камня, окутал его полукольцом и медленно двинулся вниз, к ровной медно-зеленоватой линии, расчертившей надвое мир впереди.

– Я просто попросила тебя помолчать, – раздражённо сказала я старику. – Ты спросишь – почему? Потому что я устала.

– От чего?

– От вас всех. Я сыта вами всеми по горло, – призналась я. – Только сейчас я поняла, как же мне хотелось отдохнуть от ваших голосов.

– И ты опять бежишь? Убегала всю жизнь от всех и вся, а теперь вот от меня?

– Я больше не бегу. Я ухожу.

– Но мы же… – бормотал старик. – Я ведь…

– Понимаешь… Я насмотрелась на людей. На то, как они обращаются друг с другом, как пытаются сожрать – ровно также, как тот скат несколько часов назад сожрал птицу. Но разница между тем, что люди привыкли называть «разумным» и «неразумным» существом – лишь в том, что так называемое «разумное» убивает не только для пропитания, но и для изощрённого удовольствия…

Остановившись на берегу, я всматривалась в стебли, которые один за другим аккуратно и даже нежно сгребли по крошечному валуну и медленно укорачивались, спускаясь к горизонту. А затем села, скрестив ноги, на мягкий бурый ковёр почвы.

– Очередной приступ человеконенавистничества, – проскрежетал дядя Ваня. – Я часто слышал от тебя такое. А порой и видел, как ты сама это делаешь – убиваешь. Ради своей ненависти.

– Я не ненавижу людей, – устало улыбнулась я. – Я просто не понимаю их. Редкий из них, получив какую-то возможность, не использует её ради наживы, но есть и справедливые. Редкий из тех, кто придерживается общественных норм, не подумает вслед ближнему гадость, но есть и те, кто хотя бы укоряет себя за это… Но знаешь, что самое смешное?

– Что?

– Даже если кто-то из вас желает мне добра, всё получается ровно наоборот. Вы все, даже желая добра, плодите одно зло.

– По-моему, ты перекладываешь с больной головы на здоровую.

– Теперь я помню почти всё. Всех людей, которых видела, всех нелюдей. Я не помню последний год, но всё, что было раньше – помню прекрасно. Знаю, что делала сама… Я старалась быть справедливой. Иногда это было мучительно, а порой приносило удовольствие. Иногда я была равнодушной к другим, могла пройти мимо, но только не тогда, когда кто-то в беде… И я помню, как ты, дядя Ваня, был добр ко мне – а в итоге оказался таким же, как и они. Жадным до наживы.

– Но это же ты с горящими глазами погналась за теми тридцатью миллиардами!

– Можно подумать, ты был против, – бросила я. – Неважно. Я – за одни бумажки, ты – за другие. Сожаление, страх, обида… Всё это – человеческие конструкты. И знаешь что? Я вас всех прощаю. И отправляйтесь к чёрту. Все. До единого.

Палец нашёл тумблер на запястье. Маленький, холодный пластик. Щелчок. И осталось лишь фортепиано поверх густой, абсолютной тишины. Тишины, рвущей последнюю нить. Мир замер, не стало ни Веры, ни старика, ни их лжи, ни их оправданий. Осталась только я. Фортепиано. И тишина.

Теперь, наконец, можно было услышать себя.

Теперь я потеряна для всех, а значит – свободна.

А ещё я знаю, что этот чёрный шар, этого Тонио, когда-то создала сама. В другом времени, в другом теле, случилось то, что можно назвать привычным обозначением для непривычного явления – «реинкарнация». Механизм этого события сейчас был почти непостижим, но я готова это принять. Мало ли, в конце концов, непостижимого в этой Вселенной? Тем более, название ему уже придумали…

Кислорода мне хватит на сорок минут. Можно идти. Дальше, вдоль берега океана, к гигантским стеблям, что вновь поднимались из-за горизонта, вырастали вдали. Сколько до них? Десять километров? Сто? И каков же тогда их диаметр?

Зрелище далёких исполинских конструкций, поднимавшихся к небесам, завораживало, а музыка в наушниках тем временем прекратилась. Что-то зашелестело, словно бумага, и знакомый мягкий голос проговорил:

– Ты где-то там, солнце. Пусть я тебя и не вижу… Но я знаю, ты там. Жаль, что мы не можем сейчас с тобой поговорить…

Это был голос Софии.

– Если слышишь это… Значит, у меня получилось. Значит, ты выбралась. – В её голосе была усталая, но светлая улыбка. – Я записала это на тот случай, если мы не найдём дорогу обратно… На случай, если всё пойдёт не так… Здесь нелегко сопротивляться течению, и делать это нужно разумно, экономя силы… Так вот… У меня был артефакт. Был недолго, но этого хватило. И у меня была ты. Дальше, наверное, догадываешься… Сопрягаем два элемента – артефакт и твою руку, – а затем снимаем омниграмму. И вот, я уже вижу твоё прошлое из параллельного временно͐го потока, где ты вырастила то, что породило целые миры, включая наш… Я видела ту, которой ты когда-то была. И ты увидишь. Используй одну из крайних пластинок. Одна про прошлое, а другая – про будущее… И кто мне теперь скажет, что переселения душ не бывает?..

Получается, София за всё это время не просто изучила меня едва ли не лучше, чем я сама, но и успела заглянуть в мою прошлую жизнь…

– Помнишь, ты говорила, что всё рушится? – её голос стал мягким, задумчивым. – Пыль на полке – это следы разрушения. Ржавчина на корабле – это следы разрушения. Но… – она сделала паузу, – … но музыка, которую я тебе оставила… Картина, которую ты нарисуешь… Память, которая согреет… Разве это не акт созидания? Хрупкий, маленький… Но разве не в этом и есть наш главный бунт? Бунт против энтропии?

Далёкие гигантские стволы покачивались влево и вправо, протягиваясь до самых небес и даже выше. А я шла вдоль берега неведомого океана. Шаг, другой… Вдох-выдох… Вдох-выдох…

– Что такое появление людей в масштабе тринадцати миллиардов лет? – риторически вопросила Софи. – Мы слишком малы, чтобы быть уникальными и неповторимыми. Мы вполне регулярны и систематичны. Но кто-то всегда должен населять эту маленькую запертую комнату под названием «разум», отбывать одиночное заключение в очередной физической оболочке. Но только один и в одном месте. Достоверно нам известно только это…

Далеко в стороне над поверхностью океана в сторону стеблей наползала дымка. Облачный покров, отражающий всё, на что падал свет, медленно накатывался на чистое, прозрачное небо. А стебли неторопливо перехватывали парящие в небесах валуны и уносили вниз, за горизонт.

– Все мы ищем смысл жизни, – говорила Софи. – Чем-то вдохновляемся, соприкасаемся идеями, творим. Смысл жизни – это ведь не что-то абстрактное, а нити, которые связывают нас с этим миром, и их может быть сколь угодно много… Придумывай их. Тки. И пусть тебе хватит времени их протянуть… Люби, спасай, принимай с благодарностью и отдавай с лёгкой душой. Не застревай в себе прошлой. Горечь ошибок прошлого способна заглушить только сладость планов на будущее. А если однажды тебе покажется, что всё зря… Если ты засомневаешься, пусть тебя утешает та же мысль, что всегда утешала меня. Каждый однажды обязательно вернётся домой. И пока хоть один творец не закрыл глаза, этот мир не погаснет…

Голос оборвался щелчком, и я услышала шум аммиачного ветра, бегущего от далёких титанических стеблей… Она всё знала заранее и подготовилась к тому, к чему невозможно было подготовиться. Знала, что ей придётся остаться там и прикрывать мой отход несмотря на всё, что произошло. Она верила, что хотя бы кому-то из нас удастся выбраться из западни, в которую мы угодили, и до конца осталась верна нашей дружбе, которую поставила превыше долга и смерти.

– Включён режим экономии кислорода, – бесстрастно сообщил компьютер.

Дыхание стало чуть глубже, мысли – чуть острее. Лёгкое головокружение стирало границы. И в этой размытости родилась новая, странная ясность. Мой мозг, этот одинокий узник в темнице черепа, всегда лишь угадывал реальность. И сейчас… ему предстояло создать свою. Последнюю. И самому решить, будет ли она кошмаром… или самой прекрасной из его галлюцинаций.

Кажется, по-научному это называлось эффектами плацебо и ноцебо. Самоисцеление. Или самозаражение…

Краем глаза у кромки воды я заметила нечто серое, неподвижное, слишком правильной формы для валуна. Всмотревшись, я различила силуэт. Человек в скафандре. Сидел спиной, неподвижный. Неужто здесь ещё кто-то есть?!

Я бросилась вниз по склону, не сводя глаз с неподвижной фигуры. И вдруг нога зацепилась за что-то – и я кубарем покатилась вниз. Выпустив из лёгких весь воздух, я рухнула на землю. И огляделась. Силуэта не было. Никого.

– Миражи, – произнесла я вслух, встала на ноги и отряхнулась.

Включила связь с кораблём. Лишь равномерный шум помех доносился из динамика. Никто больше не голосил. Наверное, старик отчаялся вызывать меня, бросил это дело и теперь молча смотрит через камеру на моём шлеме…

Внезапно в бок, чуть выше пояса, вонзился шквал ледяного огня. Тело насквозь пронзила ослепляющая боль, заставившая взвыть каждый нерв. Я скосила глаза, не веря им. Из скафандра, из моего тела, торчала знакомая, потемневшая от времени ручка кортика, который я вынесла с погибшего корабля и бросила в переходном отсеке «Виатора». А в паре метров, слегка покачиваясь в воздухе на мини-дронах, парила голова Веры. Вперившись в меня распахнутыми чёрными глазами, она торжествующе ухмылялась.

Несколько секунд я пыталась осознать произошедшее. Едва слышно шипел выходящий наружу воздух, а вместо него в проколотую дыру проникал холод.

– Куда же ты без меня собралась? – голос Веры был сладким ядом.

– Я… Я хотела… – пыталась я выдавить из себя ответ, открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба.

– Иван-дурак просчитался, – сказала Вера. – Сама понимаешь: там, где контроль над одной «пчелой», там контроль и над всем роем… С твоим простофилей-дружком я расправилась, так что здесь остались только ты и я.

– Зачем? – это был не вопрос, а стон.

– Как там сказал Иван Иваныч? С теми деньгами, что он привез директору Травиани, можно и работу бросить… Ты ведь уже поняла, что он тогда натворил?

Мысль, ясная и острая, прошила боль: всё связано. Цепочка событий. Деньги Травиани… И через несколько месяцев – резня в интернате. Купив себе безбедную жизнь, он сдал тех, за кого был в ответе. А дядя Ваня был тем, кто привёз ему цену их крови…

Мне казалось, что сидящий в боку клинок ржавчиной разъедает внутренности. Лезвие застряло где-то в районе печени, и боль постепенно заполоняла собой всё тело. У меня был небольшой выбор – вытащить кортик, открыв кровотечение, или оставить его внутри, обрекая себя на нечеловеческие мучения и болевой шок.

Вытащить… Надо вытащить.

Я впилась пальцами в рукоять, и кишки прострелила раздирающая резь. Лихорадочное биение сердца отдавалось в ушах. Потянув за ручку, дёрнула посильнее – и лезвие, издав глухой, мокрый хруст, выскочило наружу, обнажая обагрённый щербатый металл. Я провалилась в крик, в чёрный туннель, где не было ничего, кроме боли. Кортик со звоном упал на камни, а из раны забил тёмный фонтан. Слёзы текли сами, бесконтрольно.

Прижать! Я вжала ладонь в рану. Кровь сочилась сквозь пальцы, густея на ледяном воздухе.

С новой волной боли приходило предчувствие последних мгновений, и разум окатил холодный липкий страх. Словно в ночном кошмаре перед самым пробуждением. Пришло вдруг осознание того, что за силуэт я видела пару минут назад. Это была я – сидящая на земле у кромки воды со смертельной раной в боку.

Я медленно и осторожно присела на пологий берег. Скрестила ноги и закрыла глаза.

– Мы же были на одной стороне, – прохрипела я. – У нас была общая цель…

– Спасение мира? – Голова приземлилась передо мной – на расстоянии чуть больше вытянутой руки. – Мне не нужен этот мир. Я свободна. От всего. Единственное, что я не смогла сделать – так это избавиться от прошлого… Хотела, но не смогла… Потому что прошлое до сих пор таскается за мной по пятам… Ты и этот долбанный старик в своём ящике… А знаешь, что самое ужасное на свете, Лиза?

– Иди к чёрту, – прошептала я.

– Запах, – сказала она. – Запах гниющей плоти. Мёртвого друга, который разлагается рядом с тобой, и тебе никуда от этого не деться. Не сбежать, не уйти… Есть только решётка, цепь, которой ты прикована к полу, капли дождя из дырявой крыши и узкая полоска света под запертой дверью… Я прошла через всё это, и рано или поздно должна была тебе отомстить. За свою жизнь, за свою несостоявшуюся месть… Мы всё равно обречены, так зачем же мне ждать, пока ты сама отдашь концы?

Сейчас я тебя… Я попыталась встать, упёршись ладонью в землю. Не вышло. Баллон с кислородом вдруг стал свинцовым, он буквально тянул меня вниз, пригвоздив к земле.

Ну уж нет. Ты кончишься первой… Чтобы убить тебя, мне даже не нужно вставать… Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вспыхнула чёрно-белая картинка. Включилось новое, чужеродное зрение.

– Нельзя быть такой наивной дурочкой, – ядовито и насмешливо тянула голова. – Тебя всю жизнь этому учили, но ты раз за разом ошибаешься… А этот никчёмный хлам, что ты с собой таскаешь…

Она не договорила. Сухо хрустнув, синтетическая голова схлопнулась, как пустая банка, лопнула брызгами какой-то белёсой жидкости, сдавленная незримой нечеловеческой силой, и шлёпнулась на землю у кромки воды. Из скомканного пластика, уставившись в звёздное небо, нелепо торчал вылезший глаз, а мини-дроны, лишённые управления, потеряли порядок и засуетились – хаотично и беспорядочно, словно мухи над навозной кучей…

Я сидела, прижатая к баллону, как сломанная кукла. Внутри, на месте раны, пылал костёр, а сознание металось меж паникой и нарастающим, странным умиротворением. Мысли спутались в бешеный клубок, сливаясь с какофонией шепчущих у берега буро-изумрудных волн и неузнаваемой музыкой в наушниках. Я столько раз была у края, и каждый раз удавалось выбраться… Столько раз…

Звон в ушах сменялся гулом, подкатывала тошнота. Чёрно-белая картинка меркла, заволакиваясь серой пеленой. Дальнейший ход развития событий был предопределён: нарастание гипоксии, предобморочное состояние, окончательное сужение поля зрения, а затем – потеря сознания.

Я дышала. Глубоко, хрипло, со свистом в груди. Каждый вдох обжигал, каждый выдох был победой. Я дышала через боль. Наперекор. Наперегонки с собственным сердцем к мрачному финишу. И было ещё то, от чего я так и не избавилась. От главного человеческого конструкта – страха смерти… Страха небытия…

Вся разница между живым и мёртвым – во времени. Мёртвое – вне его. Живое – здесь и сейчас. Всё уже случившееся перестаёт быть страшным и становится каким-то другим. Только не страшным. А значит, страх – это о будущем. Где этого самого страха уже нет.

Я отстегнула баллон – этот свинцовый якорь – и легла на бок, глядя на исполинские побеги, что пронзали небеса. Глотки колючего воздуха обжигали лёгкие. Я никогда так не хотела жить. Последние ускользающие мгновения на поверку оказались самыми ценными, и чем ближе к концу – тем дороже был каждый миг. Хотелось встретить тех, кто поселился в моём сердце, сказать им самые важные слова – те, которые не были сказаны в своё время…

Уже не чувствуя рук, я сделала усилие и за лямку подтянула к себе задубевший рюкзак. Нужно было в последний раз взглянуть на то, что у меня осталось. На то, ради чего я отдала всё, прошла миллионы километров, из-за чего потеряла друзей и врагов, оставшись в полном одиночестве…

Гаснущее сознание заволакивалось ощущением умиротворения, смешанным лишь с горечью от того, что я не успела вдохнуть жизнь полной грудью. Мне всего лишь хотелось пожить ещё, хотя бы несколько минут… А может, всем умирающим кажется, что они не успели пожить? Обнять любимого человека в смешном синем комбинезоне, который улыбался мне с мятой окровавленной фотографии, глотнуть холодной воды, сделать доброе дело… Так хотелось сделать что-нибудь хорошее…

Пальцы в перчатке, липкие от крови, нашли молнию. Расстегнула. Взяла последнее, что у меня осталось. Желтоватую, холодную пластинку. Потянула на себя.

И мир… перевернулся. Свет. Нестерпимый, всепоглощающий. Он не пришёл – он *был*, всегда был, и я лишь сейчас это увидела. Звёзды затмились яркой вспышкой солнца, возникшего из ниоткуда. Чуждые растения, цветы и папоротники, безраздельно владевшие этим миром, потянулись ввысь, протягивая к нему все свои отростки, лепестки, ветви, словно воздетые руки.

Шорох волн всё нарастал, а в голове шумели, переходя на крик, голоса тысячи глоток. Золотой свет растворялся в синей стеклянной темноте разума, а под гудящими веками носился бешеный круговорот цветов. С этой карусели так просто не спрыгнешь…

Рядом никого не было – лишь я и солнце… Нет, целая дюжина солнц! Они кружились над головой в причудливом хороводе, и рассказывали истории всех моих жизней. Тех, которые удалось сохранить подольше. Тех, которые окончились раньше срока. На своём языке, который не дано было понять никому. На чистом белом полотне они писали мою новую судьбу, стирая из её книги все прошлые и будущие ошибки. Красная река жизни смывала их, и я осознала, что всё это время была рядом, в одном шаге, взмахе руки. Ключ к этой книге всё это время струился по моим венам, и от того, что я наконец достигла этого понимания – пускай, запоздало – вдруг стало тепло и спокойно…

Окрест разливалась бескрайняя тьма, бестелесной пустотой я растворялась в пространстве, оставляя в чуждом и далёком мире ненужное больше измученное тело. Едва уловимая пульсация неведомого голоса выуживала из небытия тусклые вспышки слов:

– Итерация оставляет незавершённые дела. Они не дают ей покоя.

Это всё так. Много можно было сделать, многих можно было спасти… Они возникали перед глазами и исчезали в небытие. Софи, в одиночку вступившая в бой, чтобы дать нам время уйти… Лео, укушенный в ногу живым мертвецом… Рамон, превратившийся в безумное чудовище у меня на руках… Марк, оставшийся в летящем на запад поезде… Элли, сгинувшая в бескрайних топях Каптейна…

– Итерация не сможет продлить каждую иную итерацию, – мерцал голос.

Я больше ничего не понимаю… Почти физически я чувствую, как распадаюсь на атомы и пересобираюсь вновь. Я больше не здесь. Теперь я только сейчас.

– Итерация, – прошелестело в вакууме моего сознания, – осуществила сопряжение. Итерация пребывает в сингулярности. Итерации предстоит выбрать: Новая Дорога… или Покой.

Я не хочу покоя. Я не готова… К этому невозможно подготовиться… Я хочу *быть*…

Видения застывшими слепками возникали одно за другим.

С болот дует шквальный ветер, холодный и пронизывающий, как тысячи иголок. Он завывает, кружит вокруг основательного здания, в котором жилые комнатки жмутся друг к другу, как пчелиные соты. Звонкие детские голоса сливаются в единый хор. В соседнем здании оседает пыль на паркете актового зала, холодеют перекладины гимнастических стенок, пусто в коридорах. Где-то внутри, в бесконечных комнатах, скрываются холодные воспоминания. Снаружи поднимается ветер. Слышно, как он стучит окнами в больших рамах. Таскает мусор, кружит подле стен…

Смутный силуэт говорил, глядя в широкое панорамное окно:

… – В мозге идёт конкуренция разных автоволн нейроактивности, пока всех не побеждает какая-то одна автоволна – доминанта по Ухтомскому… – Силуэт повернулся ко мне, но лица я не видела. Лишь за фигурой, за толстым слоем стекла, в непомерной дали над горизонтом висел огромный чёрный шар. – Эта доминанта и получает доступ к моторной части коры мозга на исполнение какого-то действия или прекращение действия, либо на бездействие…

Силуэт исчез.

Внизу, под балконом дрожат непогасшие огни города. Люди спешат домой, спешат из дома, курят, спят, поют в душе. В окнах углы обеденных столов, руки, фартуки – мелькают, пока не выключат свет…

В ярком свечении показалась чья-то лысая голова.

… – Проникновение в субатомный мир – это очень энергозатратная операция, – говорил таинственный незнакомец, и в его вкрадчивом голосе чувствовалась скрытая угроза – совсем теперь незначительная. – Откуда ты берёшь энергию на это? Каким образом?.. Ладонь не проходит сквозь камень только потому, что положительно заряженные протоны, слепленные в ядра атомов, отталкиваются друг от друга на электрическом уровне… Как ты научилась этим управлять?..

Голоса стирались в белый шум, магнитные бури сознания утихали. Видения таяли, как мираж. Последним, что я успела осознать, было чувство падения. Не вниз. А *вовне*. И тогда чёрный, бездонный колодец вечности поглотил последние остатки мира, и наступила Тишина.