Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Соавторы: Наталья Чернышева,Диана Найдёнова,Ульяна Муратова,Мстислава Черная
сообщить о нарушении

Текущая страница: 180 (всего у книги 347 страниц)

– Как думаете, у нас получилось?

Припадая на хромую ногу, я подошла и встала рядом. За стеклом бушевал океан цвета ржавчины.

– Как минимум, мы не исчезли. Не разлетелись на квантовую пену. Это уже достижение, – сказала я. – Начало отчёта видела. Стоит дождаться окончания трансляции, но, судя по уже собранным данным, теперь у человечества есть запасной аэродром. Или, вернее… теперь он у человечества всегда был.

Профессор повернулся. Его глаза горели – тем самым огнём, что зажигается только после десятилетий безумных вычислений, увенчавшихся успехом. Похоже, он еле сдерживался, пытаясь контролировать эмоции и не пуститься в пляс.

– Подумать только, – протянул он. – Мы научились искривлять время и создавать материю из ничего, а качественно описать планету с расстояния в жалкие двадцать световых лет до сих пор не можем… Поэтому узнать, нашему человечеству повезло или какому-то другому – можно будет только на месте…

– Целых пять планет земного типа в зоне обитаемости – это весьма щедро, – заметила я.

– Щедрость, граничащая с насмешкой, – вставил он.

– Не просто мезопланет, а идеальных с точки зрения климата, к тому же, почти в шаговой доступности… Я так полагаю, к Марсу вы отправите Тонио в конце недели, после повторной самодиагностики?

– И после обработки всего массива данных. Нужно уточнить границы этапов преобразования.

– Четыре тысячи лет на каждую планету… – пробормотала я. – Как думаете, мы, как вид, протянем столько?

Ланге неопределённо пожал плечами.

– Коллегия приняла решение. Используем семенной фонд, ускорим освоение Марса. Главное – первичная атмосфера, которую даст Тонио. Потом простейшие растения… и четыре тысячи лет сожмутся до двухсот.

Я молча кивнула, глядя на ржавые волны. Он говорил о терраформировании, а я думала о своём мальчике, которому предстояло в одиночку переделать целый мир. «Слишком большая ответственность для одного существа», – мелькнула тревожная мысль. – «Даже для него. Особенно для него. Того, кто начал с вопроса о Розе».

– Это всё равно много, – вздохнула я. – Будем надеяться, что наши предки всё же получили возможности, которые нам никогда и не снились.

– Вы хотели сказать – возможности, которые были у них всегда, – поправил меня Ланге. – Если они смогут определить параметры этих планет в своих ветвях времени, они решат, что это просто совпадение…

Внизу, за панорамным окном о скалы билась густая пена волн цвета грязного кирпича. Пена, в которой можно было найти почти всю таблицу Менделеева. Наследие десятилетий бездумной индустриализации.

– Наука говорит, что таких совпадений не бывает, – возразила я. – Подходящие для колонизации мезопланеты в рукаве Ориона можно по пальцам пересчитать, а тут целая россыпь прямо под боком… Они всё поймут. Но даже если нет – мы протестировали вашу машину времени и получили бесценные данные.

– Ладно, – согласился профессор. – Они что-нибудь придумают. В конце концов, пробираться через пространство намного проще, чем сквозь время… Давайте лучше сосредоточимся на наших делах.

– Кстати, о наших делах… Есть кое-что, что я хотела сказать вам лично…

– Что? – насторожился он.

– Я лечу с первой группой к Луману.

Он замер.

– Но вас должны были отклонить по возрасту!

– Подписала отказ. Оплатила перелёт сама.

– Но… зачем?! В наши-то годы…

– Потому что хочу увидеть… – Я повернулась к нему, и в моих глазах горел тот же огонь, что и в его. – Хочу воочию убедиться, что нам, как вы выразились, с подарка предкам что-нибудь да перепадёт.

Некоторое время Ланге молчал. Я до последнего держала в тайне своё намерение покинуть проект после успешного испытания терраформера – и это явно застало его врасплох.

– Держите в уме принцип древовидности, – наконец произнёс он.

– Помню. Каждое действие в прошлом создаёт новые ветви. Наша остаётся нетронутой.

– В теории. Но мы работали на грани. Т-1 менял реальность очень далеко и очень давно… но «почти» – не значит «совсем». Мы играли с огнём, на который не имели права даже смотреть.

В голосе его впервые прозвучало не профессорское высокомерие, а человеческий страх.

– И всё же вы приняли беспрецедентные меры предосторожности, – заметила я. – Т-1 работал очень далеко и очень давно, тем самым исключая любое влияние на Землю и любую возможность временного парадокса…

– Если быть точным, почти исключая. – Сделав акцент на слове «почти», Ланге неопределённо пожал плечами. – Если события не успевают обменяться световым сигналом, они не могут быть причиной друг друга, то есть их порядок во времени не определён. То же касается и гравитации: если её нет, или же она настолько слабая, что ею можно пренебречь… Это – основа, на которую я опирался несмотря на дуализм теории. И на этой основе Тонио выстраивал всю свою работу.

– Вы же понимаете, Курт, почему, вопреки принципу древовидности, Космическое Агентство всё равно готовило корабли для экспедиций?

Он вновь пожал плечами.

– Не знаю… Наверное, они увидели надежду?

– Именно так. Уже сам старт проекта тридцать лет назад дал людям надежду. В Агентстве работают такие же люди, как и мы с вами. Им тоже нужна надежда, за которую они будут хвататься, как за спасительную соломинку. Ну а те, кто решил выжать из остатков времени всё, что можно, сразу отошли в сторону – вы же помните, как всё начиналось…

– Да уж, – хмыкнул Ланге. – Все надеялись на ООН, а в итоге всё тянул Роскосмос под вывеской Агентства и ваша… Машина.

– И вот результат. – Я обвела помещение рукой. Взгляд вновь непроизвольно приковала к себе чёрная сфера, медленно плывущая на запад по мере едва заметного вращения планеты. – И мне тоже нужна надежда… Я хочу своими глазами увидеть всё и избавиться от этой двойственности. Либо вы правы в предосторожностях – и изменённые в прошлом планеты изменились и в нашем времени, либо вы опять же правы – и в нашем времени они остались безжизненными каменными шарами.

Профессор Ланге усмехнулся.

– Что ж, если я сделал одолжение не чужим потомкам, а своим современникам, это будет хорошо вдвойне. А если нет – мы помогли другим сделать то, что не смогли сами. Сохранить их мир.

– Уж с Марсом вы справитесь и без меня, – уверенно сказала я. – Ну а я посмотрю, какие перспективы есть у планеты возле Лумана.

– Хорошо, – тихо произнёс профессор. – Насколько я помню, корабль отбывает через месяц. У вас как раз будет возможность доработать положенные две недели… А почему вы выбрали именно Луман?

– Название понравилось, – призналась я.

С ироничной улыбкой Ланге легонько покивал, а потом спросил:

– Как он? – спросил Ланге. – Сто двадцать миллионов лет… Каковы ощущения?

Я смотрела на чёрную сферу, висящую в ржавом небе над бескрайней гладью мёртвого океана.

– Он ещё не закончил передавать данные. Но молчит. А я чувствую, что что-то не так. Он был творцом, а теперь видит, во что мы превратили свой мир. Он знает… что можно иначе.

– Вам не кажется, что вы додумываете?

– Я знаю его. Возможно, нам стоило вернуть его к облаку Оорта…

– Нет. Коллегия должна увидеть его здесь. – Его голос стал твёрдым, официальным. – Я должен им его показать. Доклад планируется прямо здесь, под куполом обзорной башни. А что касается вас… Не хотите поприсутствовать на мероприятии? Я собираюсь пролить на ваше имя лучи славы и омыть его звучанием триумфальных литавр… А потом нас ждёт банкет. Главное блюдо – вымерший минтай, запечённый с овощами…

– Нет, Курт, это лишнее. Я всегда была в тени, и намереваюсь дальше оставаться незамеченной.

Мы немного помолчали, стоя у обзорного стекла. Словно нарисованный на небе чернилами, далёкий шар был недвижим.

– Знаете, – сказала я, – мне всегда было интересно, существую ли я в одном из тех временных потоков, которые запустил Тонио. Где родилась, чем живу, с кем общаюсь… Ведь если я там есть, вся моя альтернативная жизнь появилась буквально вчера. Как и жизни миллиардов людей и живых существ…

Курт Ланге вздохнул.

– Я ведь грезил путешествиями во времени, – тихо сказал он. – Читал фантастику, смотрел фильмы… Был болен этим. Мечтал появиться в нужной точке с горсткой знаний и… исправить одну-единственную, самую чудовищную ошибку. Спасти миллионы. А в итоге…

Он махнул в сторону чёрной сферы за стеклом.

– В итоге мы создали молот, который может вбивать гвозди в ткань реальности. Но нельзя найти такой гвоздь, чтобы это того стоило. И чем глубже я погружался в теорию и воплощал её на практике, тем сильнее сужалось окно возможностей, и в конце концов оно превратилось в замочную скважину.

– Из идеалиста вы превратились в прагматика, подобрали ключ к замку и добились своего, – заметила я. – А ключ от времени всё это время лежал в пространстве.

– Не прибедняйтесь – усмехнулся Ланге. – Без вашего дипломного проекта не состоялся бы и этот пространственно-временной комбайн.

Я машинально крутила в руках свою трость.

– Простите мне то, что я сейчас скажу, но это очень мелко, Курт. То, что нам удалось – даже отдалённо несопоставимо с масштабами ваших скромных желаний… Машина, которая может создавать всё из ничего, не может и не должна быть сопоставимой с человеческими масштабами. С временем, пространством… Она находится над ним. И над нами всеми.

– Да уж, плодами наших трудов в полной мере воспользоваться нам не суждено, – вздохнул учёный. – Даже двести лет – это непозволительно много. И мне очень повезёт, если я застану на Марсе зелёную траву…

– Просто ложитесь в криосон, – предложила я. – Лично меня не смущают какая-то треть века. Я долечу до Лумана быстрее, чем спутник, запущенный туда пятнадцать лет назад. Подумать только… Хорошо, что хотя бы выйти в космос у нас, людей наконец получилось…

– Я не могу оставить свою работу, – бесцветно сказал Ланге. – Я обещал человечеству Марс…

Повелитель времени Курт Ланге стоял у панорамного окна и глядел вниз, на грязную, сальную пену волн, разбивающихся о камни. Я сердцем улавливала противоречивые чувства в его душе – ощущение победы в тяжёлом сражении, одержанной на руинах родного дома, и осознание того, что эта победа была настолько масштабной и неосязаемой, что он не мог не то, что толком ею воспользоваться, но даже принять её…

… Побелевшие пальцы уже затекли, но я всё сжимала металлическую пластинку, боясь упустить этот момент…

… Курт Ланге повернулся ко мне и спросил:

– Как вы планируете провести оставшийся месяц здесь?

– Пожалуй, схожу в кино. Не помню, когда последний раз была. Наверное, всё, что снимают теперь, мне не понравится… Или это я просто старая? – Я взглянула на него. – Не подскажете, как записаться на сеанс… лет на пятьдесят назад?

Учёный усмехнулся, в уголках его глаз собрались морщинки.

– Если бы я знал… Если мне удастся сделать машину времени покомпактнее, затем научиться перемещать с её помощью человека, а заодно – обеспечить точность хотя бы до десятилетия, вы будете первой, кого я отправлю на ней в прошлое. Но промахнуться с местом выхода можно запросто, ведь всё движется – галактики, системы, планеты… Для такого механизма, как Т-1, это нестрашно, а вот для человека может оказаться довольно неприятно и болезненно…

– В таком случае я подготовлюсь и надену скафандр.

– И появитесь в бескрайней пустоте, где вас никто и никогда не найдёт. Или того хуже – в огненном чреве какой-нибудь звезды… Я не хочу терять столь перспективного кибернетика, как вы, и очень надеюсь, что вы передумаете улетать. У нас здесь ещё масса работы. Я не оставляю идею об изменении прошлого её величества матушки Земли, но уже точечными корректировками…

Я вздохнула.

– Единственный способ изменить прошлое Земли – это избавиться от людей.

– Не от всех, – поправил он со спокойствием хирурга. – Достаточно тысячу-другую. Самых отвратительных.

– И как же вы будете выбирать?

– По словам и делам их. А понимание того, что всё зло живёт бок о бок с психопатологиями, поможет сузить круг наблюдаемых… Не в каждом психопате поселилось зло, но его точно будет видно в каждом из этой тысячи. Просто посмотрите им в глаза и послушайте, что они говорят. И вы увидите то, о чём я говорю.

– Надеюсь, одиночество – это не слишком предосудительная патология, – пошутила я, а затем, немного помолчав, спросила: – Как вы думаете, члены Коллегии смогут осознать произошедшее?

– Понятия не имею, – пожал он плечами. – Они не будут изучать петабайты отчётов. Это бизнесмены, а не учёные. Поэтому я и позвал вас, чтобы перекинуться парой слов перед докладом. Дайте мне какое-нибудь напутствие.

– Что ж, – сказала я. – У вас всё получится, потому что это было предопределено миллионы лет назад. Пять планет с подробной геологической хроникой, данными о практически параллельном эволюционном пути видов, вся их история как на ладони… Вы сами сказали – таких совпадений не бывает. И они тоже об этом знают.

– Но сейчас мы никак не сможем наблюдать результаты этих преобразований. А ждать полвека, пока долетят первые экспедиции, они не станут.

– В таком случае, просто подвесьте у них перед носом Марс, и они уже никак не смогут отпетлять. Либо Марс и Тонио, либо гибель человечества.

– Вы правы. – Голос его обрёл уверенность. – Пожалуй, начну именно с Марса. Я всегда знал, что на вас можно положиться.

– Дайте знать, как всё пройдёт. А мне пора… Полвека в пути – нужно подумать, что брать с собой. И… мне нужно снова попытаться поговорить с Тонио.

Курт Ланге тепло, по-старомодному, улыбнулся.

– Передайте ему, что его подарок предкам… был самым щедрым в истории.

Я в последний раз посмотрела на терраформер – чёрную жемчужину, висящую над горизонтом, как вечный упрёк нашему бессилию, – и неторопливо направилась к выходу. Я уже предвкушала, как буду собирать вещи, чтобы через месяц присоединиться к тем, кто покинет истлевшую, отслужившую своё колыбель человечества и навсегда переедет в новый дом – если он, конечно, окажется таковым. А Ланге останется на Земле продолжать работу, словно капитан тонущего судна…

… – Лиза?! Лиза!

Голос дяди Вани, искажённый паникой и скрежетом динамика, вырвал меня из миража. Пластинка с глухим стуком упала на пол. Я сидела, уставившись в пустоту, всё ещё чувствуя на ладони фактуру той самой трости.

– Лиза, открой! – голосил за дверью дядя Ваня.

– Чего тебе?! – крикнула я раздражённо, будто меня оторвали от решения вопроса жизни и смерти.

– Мы не одни!

– Ну и что?! Что это значит?

Я встала, добралась до двери, отперла замок, и створка откатилась в сторону. Дядя Ваня висел в воздухе на своих «пчёлах».

– Тут недалеко что-то большое и металлическое, – сообщил он. – Я думаю, это корабль. Сидит в режиме радиомолчания.

– Ну и что мне с того?

– Как что?! Вдруг это наш шанс выбраться отсюда?

Я хохотнула.

– Ты едва успел засунуть нас в эту дыру, а уже хочешь выбраться? А может, это ваш очередной эксперимент? Сговорились с башкой, придумали розыгрыш какой-нибудь…

– Надюша врать не будет, там точно корабль. Если нам удастся до него добраться…

– Надюша, просканируй местность и сообщи об аномалиях, – попросила я у бортового компьютера.

– Тут всё – аномалия, – буркнул старик.

– Получение ориентиров по магнитному полю планеты, – донеслось из репродуктора. – Повторное сканирование местности… Топографические данные: не определены. Поиск экранирующих объектов… Обнаружен один объект. Материал: металлический сплав. Расстояние: два километра восемьсот тридцать метров по направлению: северо-восток.

– Допустим, – согласилась я. – Но есть один нюанс.

– Какой нюанс? – насторожился старик.

– Нюанс в том, что я тебе не верю. Ни на йоту. Бросил меня в интернате. Привёз на Каптейн, словно подопытную крысу. А потом годами притворялся моим напарником… Скажи, тебя хоть раз за всё это время мучила совесть?

– Мы работали! – парировал он. – Зарабатывали. Да, я не знал всех деталей! Меня не посвящали!.. А помнишь, как мы нашли тебя на разделке у тех мясников? Ребята в последний раз подоспели. А ведь это я их привёз! А потом я тебя у того озера вытащил, когда ты после Травиани коньки уже собиралась отбросить! Так что, выходит, ты мне должна. Дважды.

Отчасти он был прав. То, что меня нашли после того, как мы с Элли Стилл прокололись на заброшенном аэродроме, было почти чудом. Беда лишь в том, что после этого меня толком не обследовали. Наверняка можно было обнаружить эту опухоль раньше… Но я ни о чём не жалела – в конце концов, теперь я могла двигать предметы силой мысли.

– И кто же тут может быть помимо нас? – осведомилась я.

– Когда-то давно россы посылали сюда экспедицию, – проскрежетал дядя Ваня. – Может, это они?

– Это было чёрт знает когда.

– В любом случае, не проверим – не узнаем…

– Ну так сходи и проверь, – предложила я.

– Я бы сходил, вот только за бортом не очень комфортно. И «пчёл» осталось две трети комплекта, они и так еле справляются…

– Ладно, не ной. Сама схожу. Отдохну от вашей весёлой компании… Надюша, сводка по запасам.

Голос из репродуктора с готовностью принялся перечислять:

– Кислород в системе: на четверо суток. Пищевой синтезатор: не заправлен. Запас технической воды: тридцать шесть литров. Питьевая вода: отсутствует. Сменная глюкоза: отсутствует.

– Если через две недели не найдём глюкозу, мне конец, – сообщил дядя Ваня.

– Не переживай, – усмехнулась я. – Мой кислород кончится на десять дней раньше, – усмехнулась я, бросив взгляд на опустошённый гардероб. – У нас ни оружия, ни оборудования. Надеюсь, на суше твари поменьше той, что чуть не сожрала нас в воде… Скафандры хоть на месте?

– Весь комплект, – подтвердил старик.

– И то хорошо, – сказала я.

Помедлив немного, мехапротезом я аккуратно вытащила на койку пластинки артефакта, которые тут же «сцеплялись» друг с другом, повисая на расстоянии пары сантиметров. Затем переложила всё это в рюкзак Василия и закинула его на плечо. Конечно, можно было бы взять только одну пластинку – самую первую, что показывала чужое прошлое – но я не была уверена, что она будет работать отдельно от остальных.

– А это тебе зачем? – насторожился дядя Ваня.

– Мне твой друг Агапов наказал изучать артефакт. Вот и буду этим заниматься в свободное время…

Спуск через коридор до главного шлюза был быстрым, и через несколько секунд дверь в техническое помещение со скафандрами распахнулась. Все три действительно были на месте, и я полезла внутрь одного из них.

Облачившись, забросила рюкзак на плечо, покинула помещение и выбралась в главный шлюз. Над закрытой дверью в грузовой отсек мигал красный огонёк – кормовая часть была изолирована. Рядом с закрытым шлюзом я включила небольшой монитор и оглядела просторный грузовой ангар.

На изображении в противоположном конце помещения, в самом низу пузырящаяся лужа цвета меди распространяла вокруг себя пар. От лужи вверх по стальной стене неторопливо ползли змейки кристаллов инея. Вероятно, жидкость, в которую частично погрузился «Виатор», реагировала с воздухом, а уровень самой жидкости медленно, едва заметно поднимался. Отсек постепенно затапливался.

– Похоже, мы медленно тонем, – заметила я. – Надюша, оцени опасность погружения.

– Скорость движения: один метр в час, – сообщил бортовой компьютер. – До устойчивого дна три метра.

– Вроде ещё можно тут посидеть. – Рядом со мной парил дядя Ваня, протягивая зажатый в «щупальце» навигационный браслет. – Держи, пригодится… И фосфор с водородом – это не шутки, так что поаккуратнее там с огнём.

– За бортом минус пятьдесят. О каком огне ты говоришь?..

Я защёлкнула навибраслет на запястье, и устройство синхронизировалось с кораблём. Тут же замигала стрелочка, указывая направление к металлическому объекту, цифры показывали температуру, направление и силу ветра, снимаемые корабельными датчиками. Система вентиляции скафандра работала, кислорода в баллоне было почти на восемь часов, а питьевой воды в бачке – целый литр. Впрочем, насколько давно её меняли, было загадкой…

Створка шлюза с шипением отъехала в сторону.

Нажав кнопку в шлюзовом переходнике, я дождалась, когда насосы откачают воздух и заполнят предбанник холодной смесью снаружи. Створка лениво поднялась, и передо мной предстал чуждый, неизведанный мир. Абсолютно безразличный к моему существованию.

Глава XIII. Прогулка

Над головой, сквозь сгущающуюся дымку, зияло непроницаемое зеленоватое небо. По нему ползли бугристые комья зеркальных облаков, а ещё выше – тёмные, невесть как парящие глыбы, будто каменные острова в небесном океане. В чёрно-изумрудных прорехах колыхавшегося зеркала не было никаких признаков солнца. Тем не менее рассеянный свет окутывал то, что здесь называлось воздухом, растворялся в нём. На дворе стояла не ночь и не день, но было достаточно светло.

Я замерла на предпоследней ступени, меж двух миров. Прямо подо мной, в такт невидимому пульсу, темнел и светлел плотный растительный ковёр. Он не просто лежал – он дышал, и каждое его «волокно» было живым щупальцем, вкушающим воздух.

Ворсинки всех оттенков красного шевелились, вибрировали волнами, обволакивая металл трапа и с лёгким шипением отползая от моей тени. Казалось, он пробует воздух на вкус. Пробует меня. Справа в сером тумане исчезала ровная рубиновая гладь то ли озера, то ли залива, нарушаемая пузырями, что вспучивались на поверхности. Вдалеке громко и маслянисто булькнуло, мощная белёсая спина едва показалась на поверхности и тут же скрылась, плеснув широким плавником. Круги расходящихся волн лениво поползли в стороны.

Огромный водоём стал пристанищем для Врат, которые надёжно охранялись гигантским водоплавающим. Вот он, скрылся под водой, терпеливо сторожа свои владения, не подпуская чужаков к оставленному кем-то переходу в иной мир. В иной ситуации я, наверное, сказала бы, что в наш…

Я сидела на предпоследней ступени, не решаясь ступить на красный ковёр. Он выглядел так, словно мог затянуть, переварить и не оставить костей. «Что ж, достойный финал», – мелькнула усталая мысль.

Я спрыгнула.

Верхний слой почвы поддался, окутал подошвы ботинок, но вопреки ожиданиям, я не провалилась и даже не погружалась глубже. Ощущения были необычными, будто стоишь на рыхлом слое едва схватившегося теста, под которым мягко пружинит накачанная воздухом резиновая подушка.

Несколько шагов по поверхности… Она охотно отпускала подошвы.

– Можно передвигаться? – спросил прямо в ухе электрический голос, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Старый, ты чего так пугаешь?! – воскликнула я.

– Это ты в последнее время как в воду опущенная, – проворчал дядя Ваня. – Связь в скафандре встроенная. Или ты хочешь в полном одиночестве шататься?

– А что, плохая идея? – буркнула я и кое-как оторвала взгляд от живой земли.

Браслет показывал направление на холм, прочь от исчезающего в тяжёлом тумане озера, со стороны которого даже сквозь ткань скафандра ощущались порывы ветра. В отдалении в облаках отражалась лишь молочная пелена, тающая вдали.

Оскальзываясь, я взобралась на возвышенность и огляделась. Из уходящей вниз под небольшим уклоном почвы тут и там торчали рощи многометровых разлапистых кораллообразных растений, что упруго покачивались в такт накатам холодного аммиачного ветра. В земле виднелись маленькие холмики, похожие на кротовые норы, из которых вверх поднимались струйки сизого пара и периодически с хлюпаньем вырывались фонтанчики мутной жидкости.

Минус сорок девять – и ни одной снежинки, ни пятнышка льда. Лишь туман, что отступал, оставляя после себя гигантские кораллы.

Вдалеке, смазанные туманной дымкой, колыхались смутные тени. Вот и первая фауна. Летающие существа, разнообразием форм напоминавшие воздушных змеев, висели в вышине. Многоугольные туловища с мощными толстыми крыльями-стеблями, переходящими в тело с россыпью глаз на верхушке утолщения, то зависали на месте, то смещались вбок – и снова зависали. Они держались на расстоянии, не приближаясь, и внимательно за мной наблюдали.

– Местные птицы, что ли, – пробормотала я.

– Скажи, что ты видела? – спросил дядя Ваня.

– В смысле?

– Ты трогала артефакт, – пояснил старик. – Было похоже, что ты спишь, но биометрия отличалась от показателей, которые характерны для сна. Что-нибудь необычное почувствовала?

– Это мало что тебе скажет, – нахмурилась я. – А ты, значит, за мной следил?

– Если ты собираешься работать со временем, тебе нужно с чего-то начать, – произнёс дядя Ваня. – Я не знаю, как это работает, но уверен – если будешь менять свойства времени, их для начала нужно описать и понять, как можно на них влиять, насколько это вообще возможно… Научный метод – наше всё… Есть идеи, что ты будешь делать со временем?

– Я пока ничего не знаю. Да и вряд ли здесь сработает этот твой научный метод…

– У меня только одна просьба – будь осторожнее с артефактом. Время – это полотно. Если неаккуратно дёрнешь нить, всё развяжется.

– Уж ты мне не дашь напортачить. – Я усмехнулась. – До тебя мне ещё расти и расти… Вы с Верой не хулиганьте тут в моё отсутствие, – предупредила я.

– Ты как ушла, я её сразу отключил от питания. Надо бы её вообще убрать куда-нибудь… А ты особо не гуляй, – напутствовал старик. – Самодеятельности не нужно. При малейшей опасности сразу возвращайся. А я, если ты не против, посмотрю через камеру на твоём шлеме…

Замедлить время, остановить, перемотать. Изменить его свойства… Это всё позже. История первой пластинки не выходила у меня из головы, и я с нетерпением ждала момента, когда снова смогу прикоснуться к ней. Перед глазами всё ещё возникал чёрный шар, висящий в оранжевом небе. Антипод закатного солнца, его полная противоположность.

А память тем временем возвращала закаты и рассветы, встреченные в больших, открытых мирах. Они стали теперь далёким прошлым, и я уже не могла вспомнить, когда в последний раз видела закат. Пещеры, подвалы, тесные комнатушки и безжизненные зубья скал были моим миром целую вечность.

Ещё я вспоминала человека, что перед неминуемым превращением в чудовище рассказывал о своей любви к закатам и сетовал на то, что не уделял внимания рассветам. По-моему, он был архитектором…

Почему закаты так гипнотизируют?

Может, потому, что переход от света к тьме – долгожданное облегчение? Впереди – покой. Сон, этот младший брат смерти. Метафоричная смерть, завершающая цикл… чтобы утром начать всё снова.

Мы тонем во сне и во тьме, раз за разом, достигая дна своего цикла, чтобы вынырнуть вновь. Каждый человек – в своём собственном ритме, заданном эволюцией и движением светил, воспринимаемым органами чувств…

Более того. Нельзя смотреть прямо на солнце. Но когда оно собирается уходить, его лучи становятся терпимее. Можно водить взглядом по небосводу, оставляя на сетчатке белые пятна от яркого света. Рисовать ими причудливые узоры. А потом, когда солнце опускается всё ниже, краснеет, преломляя свои лучи атмосферой – в самый последний момент, уходя на тот бок планеты, можно встретиться с ним взглядом. Стать ближе к иному порядку вещей, живущему при этом в той же самой системе законов и правил. Увидеть его воочию таким, каков он есть. Этот миг краток, но его не перепутаешь ни с чем…

Я почувствовала вибрацию – низкую, на грани слуха, от которой заныли зубы. Потом он обрушился – басовитый, словно гудок теплохода, звук, проникающий через скафандр и пробирающий до костей. Странные птицы как по команде бросились врассыпную. Рефлекторно кинувшись на землю и задрав голову, я пыталась высмотреть источник звука в вышине, и через мгновение прямо в воздухе соткался мерцающий силуэт. Продолговатое тело обретало очертания, открывая глазу внутренние органы под прозрачной кожей – причудливое переплетение трубок, пульсирующих мешочков, жил и сверкающих проводов.

Трубя, словно в рог, гигантский полупрозрачный скат спускался с небес. Брюхо его вспучилось, и вниз, в стороны устремились светящиеся плети. Они молниеносно пробивали воздух в погоне за хаотично мечущимися птицами.

Вот одно из щупалец вцепилось в белёсую тушу, обхватило её кольцами и сжало, ломая лучи-крылья. Короткий пронзительный вопль всколыхнул мир вокруг. Скат махнул крылом и пошёл на разворот, а щупальца одно за другим втягивались в его брюхо, занимая места под прозрачной кожей. Гул иерихонской трубы оборвался, спустя несколько мгновений свечение ската поугасло, а сам он растворился в воздухе – как не бывало.

Я выждала, поднялась и пошла дальше. Расстояние на браслете таяло. Дыхание было ровным, прорезиненная земля под ногами. После небесной бойни наступила странная, неестественная лёгкость. Шагать стало почти невесомо….

Монотонный ритм шагов, отмеряющих тающий в баллоне кислород, вернул меня к навязчивой мысли. Время… А можно ли не просто быть его песчинкой, а вырваться из замкнутого цикла дней и лет, чтобы почувствовать само его течение? Не ухватить миг, не впитать его в память. А ощутить самый ход времени. Вцепиться в спасительную доску в бескрайних водах, взобраться на волну и обозреть хоть малый её кусок – так же, как мы видим пространство. А, быть может, и остаться там, на гребне…

Я шла, и шаги отмеряли секунды, таявшие в баллоне. Человек не чувствует времени, пока не услышит его безжалостный ход в его собственном дыхании. Пока не осознает острую нехватку времени. Лишь изредка, на миг, удавалось вырваться из привычного забытья. Вот как сейчас: я абстрагировалась от этого чужого пространства, сбросила с себя человеческие конструкты… и на миг ощутила не течение времени, а его вес. Оно не было тяжёлым. Оно было… ощутимым. В полном смысле этого слова, как лучи солнца или таянье снежинок.

Совокупность всего, что фиксируют органы чувств. И незримое, но непрерывное броуновское движение электронов в этом мире.

На мгновение удаётся удержать это ощущение близости к Вселенной. А потом – ты снова себя теряешь.

Стоит во власти первого порыва оглянуться назад – и вдруг перестаёшь его чувствовать, накладывая на реальность отпечатки прошедшего. Заглядывая вперёд, вовсе уже упускаешь время из виду, погружаешься в прогнозы, включаешь «рацио», дарованное эволюцией и неокортексом…

Но здесь, в поисках времени среди пространства, почувствовать его было невозможно. Время было здесь, но его и не было. Мы все уверены, что оно течёт в одну сторону – лишь потому, что нам нужно хоть в чём-то быть уверенными. Что-то, на чём можно построить попытку понять явление. А секрет всё ещё здесь. Неразгаданный, манит и заставляет снова и снова в поисках времени впотьмах бродить там, где его нет…

Туман медленно откатывался и вновь надвигался, скрывая то, что показал несколько минут назад. Издали доносились леденящие душу протяжные вопли неведомого животного, и я инстинктивно шла по дуге, огибая источник далёких звуков. Шипели и посвистывали крошечные гейзеры, возникая тут и там и выбрасывая пар из-под маслянистой поверхности. В стороне из почвы к небу тянулись раскидистые красноватые деревья, дававшие начало густому лесу. На изгибах веток вместо листьев свисали мягкие шарики – и чем выше к кроне, тем эти шарики были больше…