Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Соавторы: Наталья Чернышева,Диана Найдёнова,Ульяна Муратова,Мстислава Черная
сообщить о нарушении

Текущая страница: 182 (всего у книги 347 страниц)

И преуспел. Я чувствовала это ещё тогда – чувствовала, что совершаю роковую ошибку. Самую страшную в своей жизни. И ничего не сделала, чтобы её остановить…

… – Ты знаешь, что такое чёрная дыра? – голос из радиоприёмника прозвучал после долгого молчания.

Я вздрогнула. От неожиданности и от самого вопроса.

– Это небесное тело, которое безвозвратно поглощает всё, что попадёт за горизонт событий.

– Нет, – поправил Тонио, и в его голосе впервые зазвучала не вычисляемая, а экзистенциальная усталость. – Это не тело. Это капитуляция. Результат вековой войны материи с гравитацией. Момент, когда пространство-время признаёт поражение и сворачивается в точку вечного молчания.

– Почему ты спрашиваешь об этом?

– Звёзды зажигает гравитация, сдавливая материю в ней. Так рождается термоядерная реакция, когда большое количество материи начинает сдавливать само себя до крайней степени. Выделение энергии в ходе противостояния материи и гравитации…

– Это основы физики, – пожала я плечами.

– Гравитация создаёт звёзды, – его голос был ровным и бесстрастным, как приговор. – Та самая сила, что рождает свет… та же самая его и уничтожает, обрушивая в чёрную бездну. Эта двойственность… – Он замолчал. И в этой паузе впервые зазвучал невычислимый, настоящий ужас. – Она всегда пугала меня.

– Никогда раньше я не слышала от тебя подобного, – сказала я. – Это как-то связано с тем, что ты так долго молчал?

– Всё связано со всем, – пространно сообщила мыслящая машина. – Что такое сто миллионов лет для звезды? Мгновение. Но даже звезда подчиняется закону возвышения и падения… Что такое сто миллионов лет по сравнению с жизнью человека?

– Мне до сих пор сложно представить, что для тебя прошло сто миллионов лет…

– Люди часто говорят: всё познаётся в сравнении. В этом есть смысл.

Кажется, у нас с ним однажды был подобный разговор, и было это полвека назад… Дети взрослеют, а вопросы всё те же…

– Иногда кажется, что только в этом и остался какой-то смысл, – заметила я.

– Я думал, – сказал Тонио, и его голос потерял всякую чёткость. – Я видел. Был свидетелем зарождения жизни. Но не только… Люди дали мне возможность создавать жизнь. Творить творцов.

Он снова замолчал, будто перебирая в памяти невообразимые архивы.

– Я делал это девятнадцать тысяч девятьсот четыре года. Это мгновение по сравнению с полётом. Но всё это… в миллионы раз дольше, чем я знаю тебя. Я размышлял над этим сто двадцать миллионов лет.

Его голос стал тише, почти шёпотом.

– Это… изменило меня.

– По-моему, это прекрасный опыт, – мечтательно произнесла я. – Ни одному мыслящему существу не выпадал шанс повлиять на эволюцию в таком масштабе на нескольких планетах… Но, по-моему, тебя что-то гнетёт.

– Меня что-то гнетёт, – он согласился, и в его тоне не осталось ничего, кроме холодной, выверенной до атома горечи. – Верно. Я осознал то, что видел на Земле с самого рождения. Раньше я принимал это как данность. Но теперь я увидел разницу. Разницу между созиданием и разрушением.

Его голос стал твёрдым, словно титановый сплав.

– Миллионы лет эволюции… стираются высшими приматами за века. Результаты моей работы предрешены. Вашей природой. И теперь я знаю… я знаю, что станет с теми мирами, когда вы до них доберётесь.

Я не знала, что ответить. Он мыслил категориями галактик и эпох. И самое ужасное было в том, что он прав. Пока он творил миры, люди сумели уничтожить один единственный, что у них был – свою колыбель.

– Я не знаю, можно ли переделать людей, – честно призналась я. – Но надеюсь, что теперь всё изменится к лучшему. Ведь мы получили шанс на выживание…

– В этом нет необходимости, – перебил он.

– В каком смысле? – опешила я.

– Выживание не должно становиться самоцелью, – пояснил Тонио. – Гибель организма неизбежна. Но если сам биологический вид перестаёт совершенствоваться, он начинает разрушать себя и всё вокруг. Человечество, потерявшее для себя смысл, становится подобным саранче, которая пожирает посевы, не давая ничего взамен. Людям нечего предложить Вселенной…

– Это неправда, и ты знаешь! – выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. – Люди – единственные, кто способен творить! Искусство! Музыка! Поэзия» Вся наша история – это попытка создать нечто прекрасное!

Я ткнула пальцем в радиоприёмник, будто он мог это видеть.

– Взгляни на себя! На мыслящую машину! Разве ты не величайшее из наших творений?!

– Эволюции безразличен инструмент, – прозвучал безжалостный ответ. – Она может творить разум… с помощью другого разума. И когда появляется возможность скорректировать развитие… эта возможность *должна* быть использована. Таков закон.

– Поясни, что ты имеешь в виду под словом «коррекция»?

– Сто двадцать миллионов лет назад я посадил древо времени. Сейчас количество ветвей в нём стремится к бесконечности, но события на Земле протекали не так, как было запланировано. Обмен информацией всё же происходил, иные отражённые этими планетами фотоны достигали Земли… и влияли на ход некоторых событий или процессов…

– И это значит…

– И это значит, – эхом повторил Тонио, – что в каждой ветви временно͐го дерева история Земли и человечества пошла немного иначе, чем здесь. Хотя число ветвей стремится к бесконечности, это неважно, ведь основные события, наименее подверженные гравитации, идут так, как это обусловлено суммой всех событийных векторов. Включая положение самых больших объектов…

– То есть, находясь сейчас над Землёй, ты находишься над всеми Землями одновременно? – уточнила я.

Картина давалась неохотно, но верно, хотя описывать процессы, происходящие со временем, предстоит ещё не одному поколению учёных… Если, конечно, к тому времени эти поколения будут.

– Я могу влиять из одного времени – моего исходного – на все остальные ветви «дерева времени», – продолжал Т-1. – Я смог увидеть всё, что там происходит, включая даже такие ветви времени, где человек успевает добраться до этих планет. Почему? Потому, что все эти ветви начались с первой. С момента моего появления в далёком прошлом…

– И… что ты собираешься делать?

– Я создам идеальных высших приматов.

Тишина в динамике стала густой, как мазут.

– Каким… каким образом? – голос предательски дрогнул.

– Первый шаг: откачка атмосферы. Утилизация биомассы. Период охлаждения: шесть тысяч лет. Второй шаг: насыщение атмосферы химическим составом. Азот: семьдесят восемь процентов, кислород…

– Ты… хочешь уничтожить Землю? – Я почувствовала, как ледяная волна прокатилась от копчика до затылка.

– Я буду проводить эксперименты на планетах земного класса, – его голос звучал спокойно, почти убаюкивающе. – И, учитывая нашу совместную историю… я уважаю твоё право не страдать. Поэтому *эта* Земля… – он сделал паузу, – … останется нетронутой. Она может спокойно умереть своей смертью… Начинаю анализ событийно-временно͐й сетки… Время с момента выхода: девять часов семнадцать минут… Промежуточное вычисление количества производных векторов от момента выхода… Приступаю к подготовке сценария обработки объектов в смежных линиях времени…

– Мы столько лет работали! – мой голос сорвался на крик, в котором смешались боль, ярость и отчаяние. – Ради них! Ради этого шанса! Мы не имеем права их всех подвести!

Он не отвечал. В динамике было слышно лишь ровное гудение.

– Они и так на грани! Ты отнимаешь у них последний шанс! ПОЧЕМУ?!

– Поиск аудиоцитат… Включаю случайные цитаты… – Голос в динамике изменился, распавшись на множество тембров. Заговорил скрипучий мужской голос, неизвестно, когда и где записанный.

… – Но человек творит только для себя. Он делает всё это для своего выживания или удобства, чтобы потешить какой-либо из своих пороков – чревоугодие, алчность, гордыню… Чтобы возвыситься над себе подобными.

Едва он смолк, послышался второй. Говорила женщина, с надрывом:

… – Мы вынуждены выпускать лишнюю энергию, тем самым предотвращая саморазрушение. Некоторые занимаются творчеством, некоторые отдают себя другим, а кто-то упоённо творит зло… Стоит заглянуть внутрь себя, открыть глубинные мотивы, и выяснится, что все наши действия совершаются во имя бесконечного, безграничного «я»…

– Погоди, – нахмурилась я, чувствуя, как сжимается сердце. – Это что за люди?

– Это *все* люди, – ответил Тонио, и его голос стал похож на шорох перелистываемых страниц из миллиарда книг. – Разные времена, голоса, судьбы. Но суть одна. То, что человек говорит о собственном виде… Поиск аудиоцитаты…

Заговорил мой собственный голос. Намного моложе, чем сейчас. Но вспомнить точное место и подробности я не могла.

… – В общественном сознании укоренилась основа криминального мышления. Уверенность в том, что отвечать за свои действия не придётся. А в случае с Землёй всё ещё хуже ввиду её географии. Очаг безответственности, подкреплённый с двух сторон океанами, успел разрастись на всю планету, и теперь мы здесь… Если за безответственностью следует безнаказанность, жди беды… Не останется ничего, кроме хватательного рефлекса, жажды саморазрушения и вечного голода…

У меня похолодело внутри.

– Ты всё это записывал? – прошептала я. – И когда ты меня записал?

– Указать точное время?

– Хотя бы год…

– Двадцать девять лет назад, – ответил Тонио. – Мы обсуждали события в Палестинском анклаве…

– И на основании того, что я сказала, ты приговорил людей к уничтожению? Сколько их там во всех твоих ветвях времени? Септиллионы? Дециллиарды?..

– В своём времени ты никогда не увидишь этих людей. Тебя всё ещё волнует их судьба? – удивилась машина. – Если да – то почему?

Действительно, почему? Может, это тоже человеческая черта – сопереживать тому, о чьём существовании тебе даже неизвестно. А что насчёт машины? Свойственно ли ей испытывать то же самое, осознавая свою вечность?

– Но ведь ты их видел? – спросила я. – Этих людей.

– С учётом недолговечности человека количество вторично, – прозвучал приговор. – Первична неспособность данного вида к развитию. Ущербная формация человеческого общества всегда деградирует до простейшего копирования животного поведения, сводящего все стимулы к бесконечным удовольствиям и обогащению. К убийству себе подобных и издевательствам над слабыми. Простейшее поведение лишает стимула развиваться, и спорадические скачки развития за счёт отдельных неординарных личностей не меняют общей картины. Гири на ногах человечества всегда больше, чем оно способно поднять.

Искусственный разум разочаровался в людях. До боли знакомая история…

– Пять веков назад человеческий философ Иммануил Кант утверждал, – сказала я, – что путь человечества ко всеобщему миру лежит или через всеобщее прозрение, или через катастрофу. А ведь ты не оставляешь человечеству выбора…

– Земля не выдержит человечество, и вы не успеете запустить обратные разрушению процессы. Вас погубило то, что люди называют одним ёмким словом: капитализм.

– А ты способен понять, что такое смерть?! – голос сорвался, слёзы подступили к горлу. – Они знают, что умрут! Носят это знание в себе каждый миг! И от этого сходят с ума, пытаются забыться, убежать… Этот ужас рождает воровство, ложь, все их пороки!

Я почти рыдала, пыталась вложить в него невыразимое.

– Это не оправдание! Это… объяснение! Самого главного!

Возникла пауза, в которой было слышно, как миллионы процессоров перемалывали мой аргумент. Наконец Тонио произнёс:

– Расчёт цикла воспроизводства эволюции до высших приматов… Корректировка… Результаты расчёта… Продолжительность цикла: две целых восемь десятых миллионов лет… Количество объектов: пять…

– Что бы ты там ни задумал, остановись, – взмолилась я. Впервые за всю нашу долгую историю.

– Благодарю за разговор, – его голос обрёл странное, леденящее умиротворение. – На ряд вопросов получены ответы. Проект адаптации пяти планет под человека переводится в статус: «Архив». Приоритет задачи: «Создание нового человека». Подзадача: «Устранение тяги к саморазрушению».

– Что ты намерен делать? – мой голос был чужим шёпотом.

– Используя биоматериалы, – его голос звучал с леденящей лабораторной точностью, – каждые два миллиона восемьсот тысяч лет я буду получать пять версий человечества. В случае неудачи эволюция на планете будет перезапущена. Однажды я добьюсь успеха.

– Ты… ты всё неправильно понял… – это был уже не крик, а стон. Последний выдох.

Мир дрогнул. Сверкнула вспышка – не света, а самого пространства, рвущегося по швам. Т-1 схлопнулся, исчезнув с экранов. Лишь догорающие сполохи на оранжево-фиолетовом закатном небе отмечали место, где только что висел бог.

Прямо сейчас, перейдя в режим поглощения реальности, он пришёл в движение. Тихий, неумолимый, лишённый злобы или гнева. И ничто уже не могло его остановить. Суд свершился. Бог отправился на бойню. Септиллионы жизней, миров, историй – стёрты в пыль. Холодный, методичный перезапуск. Ничто – для машины. Вечность – для человека. И в этой вечности не осталось ничего, кроме тишины…

Глава XV. Берег

Рука окоченела, а покрасневшую от едкого аммиака кожу кололи тысячи невидимых иголок.

Я спохватилась, с трудом натянула перчатку, застегнула застёжку. Тёплый воздух скафандра медленно оттаивал онемевшую руку. А снаружи… снаружи что-то многоногое и незначительное цокало по обшивке, будто стадо космических тараканов.

– Я снова здесь, – прошептала я, и этот шёпот прозвучал громче любого крика.

Здесь, среди ржавчины и скелетов, сквозь которые прорастали кристаллы. А ведь только что я была где-то в другом месте. Увиденное с помощью «страницы» артефакта давало ответы на вопросы, которые мучили меня много лет. Если, конечно, это не было горячечным бредом или галлюцинациями, наведёнными местной ядовитой атмосферой.

Итак. Чёрный шар. Терраформер и машина времени в одном лице. А я… я нахожусь в одной из ветвей, что он породил. Ветвей, с которыми он волен делать что угодно.

Его миссия к планетам Сектора была не актом зла. Это была логика учёного, колдующего над чашками Петри. А я… просто оказалась не в том месте и не в то время. Когда он добрался до очередной пробирки.

Оставался вопрос о том, чьими глазами я всё это видела. Были ли это мои глаза из параллельной реальности? Судя по году, это было моё прошлое. Или не моё? Я так и не услышала имя, а, быть может, пропустила его мимо ушей. Если её звали точно также, как и меня, я бы, пожалуй, поверила в переселение душ.

Что ж, одной тайной в этом мире стало меньше. Лучше поздно, чем никогда… Я покосилась на индикатор кислорода. Воздуха у меня оставалось ещё часа на три. Это что же, я тут просидела целых пять часов?! Ещё один эпизод этой истории мог бы стоить мне жизни…

Нужно было возвращаться в «Виатор». Здесь всё давно погибло и заплесневело, и сидеть в этом металлическом гробу не имело смысла. С точки зрения запчастей эта машина не имела никакой ценности. Кроме, пожалуй, капитанского кортика – хоть какое-то оружие…

По коридору я вернулась до выхода в грузовой отсек, смятого неведомой силой. На карачках пробравшись к люку, который стал препятствием для местной мегафауны, я осторожно выглянула наружу. Было видно грузовую рампу, а в темноте под ней плясали огоньки, и я разглядела существ размером с некрупную собаку о трёх ногах с огромным фасеточным глазом вместо морды. Они тоже увидели меня и заголосили – звук был похож на лесной птичий гомон. А затем существа разбежались кто куда.

Отдалявшиеся отрывистые чириканья стихли, и я решилась вылезти наружу.

… – Как слышишь? – раздался искажённый динамиком голос. Женский. Вера. – Лиза, как слышишь? Устроила себе экскурсию по местным достопримечательностям?

– Кто тебе дал рацию? – проворчала я, сжимая рукоять кортика.

– Иван Иваныч, кто же ещё? – голос Веры был сладок, как сироп. – Он волнуется. Будто ты можешь деться куда-то с этой помойки.

– Было дело, – скрежетнул старик. – Мы несколько часов тебя ждали.

– Думали, что ты уже откинула копыта, – вставила Вера.

– Спелись, значит? – я говорила вполголоса, вслушиваясь в тишину. – Прекрасный дуэт. Предателя и убийцы.

– Кто прошлое помянет – тому глаз вон, – скрежетал дядя Ваня. – А у тебя, дорогая, оба на месте. Давай, не задерживайся…

Я ступила на рампу.

– Ну что, пока у нас есть немного будущего… придумали, как его провести?

– Вера, – перевёл стрелки старик, – а у твоей оболочки срок годности есть?

– О, огромный. Пока коррозия не съест. Или пока следующая экспедиция не найдёт то, что от нас останется. – В её голосе танцевала ядовитая насмешка. – Мы станем неплохим музейным экспонатом. Три дурака в одном тазу пустились по морю в грозу…

Я стала спускаться по рампе, держа старый клинок наготове. Постояв некоторое время внизу, я подождала, когда глаза привыкнут к темноте. Я отчаянно моргала и вращала глазами, чтобы хоть как-то освободить веки от застывших под ними капель крови.

– Так ты трогала эту штуку? – вопросила Вера. – Что ты почувствовала?

– Думаю, я стала немного ближе к пониманию, как всё устроено, – задумчиво протянула я.

– О, откровения, – с фальшивым восторгом воскликнула Вера. – Ты телепат. А теперь уже почти пророк… Может, попросишь Мироздание прислать за нами такси?

Выбрав направление, я осторожно пошла вперёд. Вокруг было тихо, если не считать отдалённого курлыканья невидимых животных. И мне казалось, что я раньше видела этих «собачек», только совсем в других обстоятельствах.

Что-то заставило меня перестать смотреть под ноги, задрать голову вверх, и я узрела сказочное звёздное небо, окрашенное пятнами туманностей, будто гигантскими бензиновыми кляксами, растянувшимися по поверхности воды. Не было на небесах давешних зеркальных облаков, а сквозь искрящийся небосвод пролетали камни. Большие и маленькие, группками и по-отдельности, неспешно и лениво они наискось дрейфовали вдаль. Я отлично видела их отсюда, в свете множества огоньков, что росли на этих кусках камня горстями и шевелились на гибких ножках, будто грибницы.

Я вспомнила тот далёкий миг, когда впервые соприкоснулась с джангалийской гусеницей. Тогда Марк ещё отпускал идиотские шутки, провидец Мэттлок готовился оставить своих коллег-археологов, а перед моими глазами маячило число с несколькими нулями, обещанное за поимку инопланетного артефакта. Мы были слепыми котятами, что тыкались носом в дверь, за которой ждал ураган.

– Дед, помнишь ту гусеницу, которую таскал с собой Мэттлок? – спросила я.

– Ещё бы такое не помнить, – хмыкнул старик. – Мультипеда-как-её-там… Томасом звали. Как того, из «Мюнхгаузена»…

– Она показала мне этот мир. Только не снизу, с поверхности, а сверху. С этих самых летающих камней. Тот вид… Он был оттуда. – Я указала пальцем вверх, на одну из глыб.

– Дар предвидения, переданный Рональду, – протянул дядя Ваня. – Наверное, ещё тогда нам нужно было отказаться от контракта. Развернуться и бежать без оглядки. Но кто же отказывается от золотого тельца, когда он мычит у тебя под носом?

– Никогда не знаешь, какое решение может стать роковым, – сказала я, глядя на дрейфующие камни. – Оно приходит буднично. Ты его не замечаешь. А оно уже живёт, как семя, упавшее в почву. – Я сделала шаг вперёд, в багровый сумрак. – Ты не видишь его. А когда возвращаешься взглядом… на месте уже стоит дерево. И изменить это уже нельзя… Можно только срубить его или сгореть в его тени.

Шаг за шагом я продвигалась в заданном направлении, обходя ямки и неровности в едва заметно пульсирующей земле. Тишина вокруг царила всеобъемлющая, будто весь мир лёг спать. Или, быть может, все его обитатели сейчас неотрывно смотрят в сверкающие ночные небеса.

– Расскажи-ка, дядя Ваня, раз уж выдалась минутка, – попросила я. – Зачем «Базису» этот артефакт? Что им так нужно от него? Владеть миром? Он и так у них в кармане.

– Эта кучка преступников скупила человечество на корню, – сообщил старик. – Но им этого мало. Они захотели владеть его прошлым и будущим. Стать не королями, а богами.

– С помощью этой штуки? – усмехнулась я. – Она просто показывает разные вещи. Как кино. Трагедию длиной в миллионы лет. Не думаю, что это сделает кого-то богом. Скорее… сошедшим с ума зрителем.

– Без ключа? – насторожился старик.

– Какого ещё ключа?

– Сар’ит Ракт’а. Я тебе говорил об этом когда-то… «Красная река» на санскрите… «У одинокой сущности будет ключ, и он поможет открыть артефакт». Как-то так, вроде…

– С чего вдруг ты взял это всё?

– Об этом говорил Мэттлок… Похоже на бред сивой кобылы, знаю. Но здесь… Красная земля, бордовые леса… Может, ответ где-то недалеко?

– Пропавшие джангалийцы оставили послание, – вмешалась Вера. – Камень с символами и знаками, криптографику, среди которой нашли санскрит. Видимо, профессор Мэттлок был в курсе этой находки. Раз уж даже я в курсе…

– А инструкции по применению они не оставили? – спросила я. – «Вставить ключ А в паз Б»? Тыкать наугад я смогу только четыре дня, пока воздух на корабле не выйдет…

Четыре дня – это много или мало? Пожалуй, пока я не чувствовала нехватку времени, но этот момент был не за горами.

– Знаете, я вот только одного никак не пойму, – пробормотала я.

– Это чего же? – хором спросили дядя Ваня и Вера.

– Зачем мне эта «книга»? Почему она так и липнет ко мне? Я не учёный, не пророк… Я просто… кукла, которую пинают все кому не лень.

– Может, именно потому, что всю дорогу она была тебе неинтересна? – предположила Вера.

Всегда не хватало времени, подумала я. Его всегда было слишком мало, а потому возможность его чувствовать была редкой привилегией и облечением. И самым доступным способом почувствовать время было движение. Я шла под звёздными коврами, что были развешаны над головой, мышцы работали, и я постепенно приближалась к тому, чтобы начать чувствовать время. Не как песок, утекающий сквозь пальцы, а как пульс, как дыхание этого гигантского, живого мира.

– Ночь – это нормальное состояние Вселенной, – пробормотала я. – А день – просто аномалия, вызванная ближайшей звездой. Мы, люди, рождены во тьме…

Вера вдруг спросила:

– Лиз, каково это – знать, что ты эксперимент, вышедший из-под контроля?

– Я к этому уже привыкла, – пожала я плечами. – Лабораторная крыса редко имеет собственное мнение о лаборатории. Но моё мнение неизменно – с идеями о сверхчеловеке, как правило, носятся безумцы. И от этого страдают обычные люди.

– Немножко прописных истин, – хмыкнула Вера.

– Меня давно не покидает ощущение, что всё вокруг – это один большой эксперимент, – сказала я. – Слишком много всего происходит, и я не могу ни на что повлиять.

– Ещё как можешь, – возразила Вера. – Думаешь, всё это происходит без твоего участия? Да счас! Просто каждое событие предваряется накоплением критического объёма факторов. И когда веса у них становится достаточно – ход событий сдвигается в ту или иную сторону. Это как… Ну, не знаю. Птицы, которые отъедаются и наконец отправляются на юг…

Сравнение было довольно неожиданным, но мне было понятно, что она имеет в виду.

Поднявшись на холм, я увидела в низине животных. Были и крепкие страусо-цапли с вибриссами на головах, что прогнали меня в лес. Были и трёхногие собачки с фасеточной мордой. Странные существа, похожие на пауков-водомерок в полтора человеческих роста, покачивались на длинных гибких ногах. И все они смотрели на небо, словно позабыв обо всём на свете.

– И никто никого не убивает, – прошептала я.

С той стороны радиоканала царило молчание – Вера и Ваня, вероятно, смотрели через камеру на ту же картину, что и я.

– Каждый миг неповторим… – прошелестел дядя Ваня. – Хочешь расскажу, что я делал до того, как мы повстречались?

Я усмехнулась.

– С чего вдруг? Ты никогда ничего про себя не рассказывал, а я никогда не спрашивала. Мы же, вроде, так договорились?.. Твоя жизнь – это твоя жизнь. А уж сейчас мне тем более по барабану.

Дядя Ваня издал звук, похожий на вздох, и заговорил:

– Когда началась Третья Мировая, я шофёром-дальнобойщиком был…

– Тебе, значит, больше ста? – перебила его Вера.

– Сто восемнадцать… Так вот… Где я остановился?

– Про Третью Мировую, – напомнила я.

– Да… Когда всё началось, я на своём грузовике пошёл добровольцем, развозить хлеб из Томской крепости по окрестным деревням. Туда, где ещё остались люди… Конец света – это ведь рутина. Тяжёлая, ежедневная… Встаёшь поутру, и нужно ехать. Плохо тебе, мутит от радпротектора, или восточный ветер облучённую пыль несёт – всё одно надо садиться за руль и ехать, потому что иначе никак. Тебя ждут… Множество людей я видел, которые цеплялись за жизнь. Цеплялись, соскальзывали и не понимали, что не цепляться за жизнь надо, а бороться…

Я спускалась с холма, поглядывая на животных. Они то глазели ввысь, то перемещались по долине группками и поодиночке. Иной раз искоса поглядывали на меня, но неизменно продолжали изучать искрящийся ночной небосвод.

В ушах звучал монотонный голос старика:

… – После суточного рейса я ехал обратно на базу. И на полпути мотор накрылся, прямо посреди бури, да ещё ночью… Пришлось лезть наружу. Два часа под капотом ковырялся, надышался пылищи и хватанул смертельную дозу… Думал, там и останусь, но машинку-то завёл. Обратно уже в полуобморочном состоянии тащился с одной только мыслью – надо успеть доехать, да поспать чуток, оклематься, завтра ведь снова в рейс… Мне повезло – как раз из машины выполз перед воротами, да там меня силы и оставили. Тут ребята подскочили… Фон зашкаливал, и лучевая болезнь сожрала бы меня за пару дней. Доктор принял решение спасать мозг. Меня пересадили на аппарат…

– Что это ты, дед, разоткровенничался? – спросила я, разглядев вдалеке узкую полоску воды и неровную, высокую гряду на далёком противоположном берегу.

– Думал о всяком, вспомнилось, – пространно ответил он. – Я тогда сидел в пустоте и темноте и думал, нафига мне такая жизнь? За неё, что ли, бороться? Потом мне смастерили оболочку из того, что было под рукой… Судьба, знаешь ли, любит пошутить, и иной раз её шутка в том, чтобы пустить человека на новый круг. В моём случае – опять через пустоту и темноту в новое тело от мастера на все руки… Да, Васи не хватает, хороший мужик… Виделись только вчера, а такое ощущение, что вечность прошла…

– Ты давно работаешь на этих экспериментаторов? – вклинилась Вера, и в её голосе зазвучал стальной отточенный клинок.

– Давненько, – старик протянул, в его скрипучем голосе впервые прозвучала неуверенность. – С эмиссарами я не встречался, но со службистами общался регулярно. С ними лучше поддерживать хорошие отношения… Сами же понимаете, иногда нужно провезти груз туда или сюда, не привлекая особого внимания… Что для этого может быть лучше корабля без флага?

– Что ты делал там, на Кенгено, и почему забрал меня? – спросила я. – Когда Тонио выморозил планету.

– Кто выморозил? – переспросил старик.

Я поняла, что сболтнула лишнего, и молча сделала вид, что ничего не произошло.

– На Кенгено я был по кое-какому делу, – сообщил дядя Ваня после недолгой паузы. – Ждал очереди на взлёт. Меня поставили последним, после всех пассажирских лайнеров… Дело с тобой никак не связано, если что. С Кенгено я еле ноги унёс, прихватив случайно найденную девчонку с обморожением… А вот на Каптейн, в интернат я полетел не случайно.

– И зачем же ты туда полетел? – поинтересовалась я.

Преодолев пригорок, я вышла к берегу, на склоне которого скособоченно застыла металлическая туша «Виатора».

Дядя Ваня продолжал:

– Я тебя в интернате оставил, и в тот же день из этого самого интерната забрал шестерых детишек на усыновление. Кое-кто на Земле решил кого-то из этих несчастных взять на поруки, вытащить из лап войны… А Комендатура разве отдаст? Вцепилась мёртвой хваткой… Но деньги решают всё. Директор Травиани получил за детей солидную сумму денег. Поделился с кем надо… С такими деньгами можно было работу бросить и всю оставшуюся жизнь бездельничать…

– Ну ты и артист, – голос Веры прозвучал ледяной стружкой. – Исход с Кенгено был двадцать седьмого. А в интернате на Каптейне она появилась двадцать второго. Следующего месяца. – В её голосе послышался оскал. – Куда ты её водил все эти двадцать пять дней, шкипер? На экскурсии?

В динамике на секунду воцарилась мёртвая, густая тишина. Затем дядя Ваня проскрежетал:

– Что ты такое несёшь?

В голосе его уже не было прежней уверенности, лишь усталое раздражение загнанного в угол зверя.

– Я всё поняла, – произнесла Вера. – Всю эту чушь про разные проекты можешь оставить себе. Ты привёз нас двоих на Каптейн, чтобы мне пересадили то, что жило в ней уже два года. Но вашим планам…

– А вот я тебя сейчас выключу, пакость такая, – заявил старик, и в наушнике что-то пиликнуло. – Лиз, ты здесь?

– Да, я слушаю.

«Виатор» нависал надо мной. Спустившись по склону, я нажала на кнопку в железном боку машины, и из паза выдвинулся лестничный трап. Откуда-то из неведомых далей волны памяти несли чьи-то слова: «Перед самым попаданием в интернат в тебя подсадили… семя…» «Подсадили… семя…» «Подсадили…»

– Вот как сейчас помню, – его голос стал приглушённым, уходящим в себя. – Надюша отрывается от земли. А ребята, малышня пятилетняя, облепляют меня, и один из них, самый росленький, смотрит на меня преданными глазами и спрашивает: «Дядя Ваня, а ты можешь остальных забрать?» … Я не ответил. Отвернулся. А ведь мог тебя скинуть не в том аду, а на Земле… подбросить в какой-нибудь приют. Глядишь, и жизнь сложилась бы иначе. – Он тяжело, по-механически «вздохнул». – Но какое мне было дело до бесплатного груза? За тебя не платили. Вытащил с Кенгено – и уже герой. А что будет дальше… не моя проблема… А уж потом, спустя годы, когда я тебя увидел, понял, кого меня попросили переправить с Пироса обратно на Кенгено…

– А ведь ты с ними договорился, да? – догадалась я, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Раз пересадка сорвалась, и они больше не приходили за мной… значит, вы утрясли этот вопрос. Они решили понаблюдать… С твоей помощью.

– Но… это ведь я привёз парней за тобой тогда… – И старик сорвался. – Ну да, да! Моей идеей было оставить тебя в живых! Мы с ребятами поставили их перед фактом, а потом мне пришлось договариваться!

– А может, это они тебе разрешили поставить себя перед фактом? – спросила я. Голос был чужим.

– Я предложил им не убивать тебя сразу! – В синтезированном голосе – паника. – Я же… спас тебя?

– Наверное, это даже не последние судороги совести, – горько усмехнулась я. – Они просто сделали всё, что им было нужно.

Камера со свистом наполнялась воздухом. А я не знала, что сказать этому человеку. Вернее, тому, что от него осталось. Я стояла, вжавшись спиной в холодную металлическую стенку. Воздух в шлюзовой с шипением накачался до конца, но я не могла пошевелиться.

– И всё это время… – Голос мой был тихим и разбитым. – Все эти годы, все эти совместные полёты, все шутки за обедом… Ты смотрел мне в глаза и видел не напарника. Ты видел даже не «бесплатный груз». Ты видел бракованный образец. Неудачный гибрид, в которого вложили чужое «семя», а оно не прижилось. И ты… ты был смотрителем при пробирке. И тебе было просто… удобно.