Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

– Что это? – настороженно спросила я.

– Деблокатор сенсорно-когнитивных взаимодействий, – пояснил амнезиолог. – Поначалу для того, чтобы растормозить сенсорику, мы использовали камеры депривации. По сути – звукоизолированные ванны с раствором. Это было громоздко и долго. После появления деблокатора процесс растормаживания намного упростился. Одна таблетка – и с пластичным разумом можно делать всё, что угодно.

– Ну что ж… Осторожнее там в моей голове, доктор. Не повредите что-нибудь важное, – напутствовала я и закинула в рот прозрачную пластинку.

Совершенно безвкусная, она таяла во рту, наполняя голову какой-то опустошённостью. Мозг постепенно погружался в воображаемый бассейн, все его участки и зоны одна за другой раскрывались, как цветы; миллиарды нейронов легионами застывали в ступоре, словно каждый из них узрел северное сияние над головой средь бела дня. И когда таблетка растаяла, в голове что-то щёлкнуло. Ощущение было таким, будто все внутренние двери распахнулись настежь. Граница между мозгом и внешним миром истончилась, стала прозрачной. Было пусто, безэхо и странно уязвимо.

– Процедура пройдёт безболезненно, – прогудел врач, вынимая из алюминиевого ящика ворох скомканных проводов. – Но в процессе могут возникать аберрации сознания вплоть до галлюцинаций. Мы ведь, если угодно, вламываемся в святая святых – в гиппокамп, в обитель кратковременной памяти и связующий интерфейс с органами чувств. С корой и её долговременными воспоминаниями проще, но вот гиппокамп… Как отреагирует разум – предсказать невозможно.

Отрешённо, будто со стороны, я наблюдала в небольшом зеркальце напротив, как амнезиолог смазал мои волосы чем-то мокрым и холодным, а затем аккуратно натянул на голову сетку проводов.

– Приступаем.

Он набрал команду на сенсоре, его пальцы замерли в сантиметре от экрана, а сам он уставился на меня с прищуром, будто ожидая чего-то.

– Смотрите в зеркало. – Его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. – Так вы будете помнить, кто вы.

– Доктор Градов, вы не боитесь, что они возьмутся и за вас? – спросил Макаров и вдруг напрягся.

– Я всё равно ничего не знаю, – ответил врач и улыбнулся – с таким видом, будто его только что чём-то уличили. – Неведение – блаженство. Я всего лишь выполняю приказ капитана корабля, а он подразумевает амнезоферез и для меня в том числе. Просто в несколько иных объёмах… А вот о вас, майор, не было ни слова. Остаётесь при своих? – Доктор легонько постучал пальцем по виску.

– К моменту входа в атмосферу Ковчега меня уже здесь не будет, – ответил Макаров. – Нам с Фройде предстоит самая ответственная часть.

Краем глаза я видела движение на голографическом экране. Куда-то бежали цифры, неведомым образом отражая работу стирающего устройства. В тишине лазарета врач попеременно смотрел то на меня, то на экран, а майор Макаров изучал что-то на тактическом браслете. Тянулись вязкие секунды…

– Внимание всем, боевая тревога! – зазвенел сразу отовсюду стальной голос – тот голос, что заставлял каждого замереть на месте, будто пойманного с поличным вора, а головы по всему кораблю – инстинктивно задираться вверх, к динамику под потолком.

Макаров замер, тело его как будто мгновенно проанализировало обстановку без единой мысли. Доктор Градов вздрогнул и выронил стилус.

… – Инициирован защитный протокол, – гремел голос. – Экипажам истребителей немедленно занять машины согласно наряду. Операторам орудийных расчётов – первая боеготовность. Основному и вспомогательному экипажу не покидать посты до сигнала отбоя…

– Майор Макаров, что происходит? – напряжённо спросил амнезиолог.

– Сейчас выясним. – Оникс уже стоял возле настенного селектора. – Адмирал Орёл, что у вас?

– Нападение, – отрезал командир «Аркуды». – У шестидесятой параллели разворачивается эскадра мелочи. С тёмной стороны на подходе линкор, замыкает пояс торпед. Снаряды скоростные, с термоядерными зарядами – это не предупреждение. Они хотят нас уничтожить.

За закрытой дверью в крошечный кабинет прогрохотали шаги – кто-то быстро бежал по коридору.

– Линкор – это «Голиаф»? – напряжённо спросил майор.

– Он самый. Прыгнул с Земли минуту назад – и рванул с места в карьер. Думал, не заметим атаку, но зрение у нас хорошее. И в запасе есть несколько минут до прибытия первых снарядов.

– Неужто храбрости набрались? – прищурившись, злобно процедил Макаров. – Что будем делать, капитан?

– Не вижу причин вступать в бой.

– А если посбивать торпеды?

– Попробовать можно, Оникс, но с «Голиафом» будет сложнее, – заметил командир судна. – У него на борту «рельсы», лазеры, торпеды, пушки и целая флотилия дронов – хватит, чтобы наделать в нас отверстий. Поэтому я принял решение сразу перейти к запасному варианту, благо здесь нас ничего не держит. Антиразрядники уже ковыряют «дырку» в пространстве.

– Значит, будем прыгать?

– Именно. Возвращаемся раньше срока. Пристегнитесь там покрепче.

Динамик затих. За стеной крупной дробью вновь прогрохотали шаги. Теперь было слышно, как гудит стальное сердце «Аркуды». Напрягаясь, оно качало по электрическим венам корабля энергию для гиперпрыжка, канализировало её сквозь разрядники тёмной энергии в космическое пространство вокруг.

– Майор, мы не можем сейчас прыгать! – воскликнул амнезиолог, с головой погружаясь в содержимое таблиц и графиков на экране. – Я не могу просто взять и остановить процедуру! Если электричество моргнёт, это может привести к непредсказуемым последствиям!

– Какие риски, доктор? – нахмурился Макаров.

– Откуда я знаю, какие?! – голос доктора сорвался на визг. – Что угодно – от полного стирания личность до неконтролируемого возбуждения коры! Я не знаю, проснётся ли она вообще! Мы никогда не проводили амнезоферез в момент гиперпрыжка!

– Не было печали, купила баба порося, – пространно сказал Макаров и вновь вызвал капитана: – Саша, надо остановить прыжок. У нас тут с Фурией «забывашка» в самом разгаре.

– Никак нет, Андрюша. У меня задача – сберечь «Аркуду» и экипаж. И корабль – в приоритете. Если сейчас тормозить – на перезарядку уйдёт до часа, и тогда придётся проверять машину на прочность… Вы расслабьтесь, всё произойдёт быстро и совершенно безболезненно. Перемахнём домой как пушинка от одуванчика…

– Градов, что у нас со временем? – обратился Макаров к учёному.

Покраснев как рак, врач выпучил глаза и хотел было ответить, но был прерван громогласным репродуктором:

– Внимание экипажу корабля! Приготовиться к гиперпрыжку. Запущен предстартовый алгоритм, до перехода тридцать секунд.

Селектор снова смолк, а врач обречённо вздохнул, затем собрался, сосредоточился и вполголоса затараторил мне в самое ухо:

– Вот что сейчас будет… На всякий случай я отключу ваше сознание от тела и помещу его в капсулу безопасности – это область в эпифизе, изолированное пространство…

– Капсула? Нет… – Я инстинктивно попыталась отодвинуться. Хватит с меня капсул… – Вы же сами сказали – последствия неизвестны!

– Поймите, иначе никак! Потому что у меня нет гарантий того, что вы при этом останетесь в здравом уме! Капсула – это наш однозначный успех в этой области… Мой! Мой личный успех, в котором я, по крайней мере, уверен! И заклинаю вас – смотрите в зеркало, не отрывая взгляда…

Врач ловко перебирал пальцами поверх сенсорной клавиатуры.

– Вы перемещаетесь в капсулу… Прямо сейчас! – И старик звонко хлопнул ладонью по сенсору…

* * *

… – И вот мы здесь, – сказало отражение моего отражения – моё второе «я», моя Лимбическая система.

Холодная мраморная скамья без спинки впивалась в седалище. Мельчайшие брызги солёной воды кружились в воздухе, и с каждым ударом волн о камни крохотные частички взмывали ввысь. Они летели вверх, преодолевали невероятные десятки метров, окропляли усеянный пурпурными цветами вьюн и оседали моросью на мраморе.

– Значит, сломалось, – выдохнула я, и ужас этой мысли наконец достиг меня. – Стирающая машина… она до сих пор работает. Я чувствую, как она работает внутри.

– Разъединение синаптических связей идёт, – утвердительно произнесла она-я. – Поэтому Неокортекса больше нет с нами. Но нам с тобой здесь ничто не угрожает. Ещё раз – мы можем остаться столько, сколько пожелаем.

– Я не хочу находиться здесь, – сказала я. – Это всё фальшивка, иллюзия.

– Порадуйся хоть чему-нибудь, пока есть возможность, – шепнуло отражение. – Ведь ты наконец получила лекарство от своей неизлечимой болезни. От прошлого…

Скоротечность изменений нарастала и вызывала головокружение. Стирающая машина в голове набирала ход, всё дальше и дальше уволакивая меня назад, в сужающуюся спираль времени. Я барахталась в этом неосязаемом потоке, а машина работала. Маховик делал оборот за оборотом – отщёлкивал секунду за секундой, отстёгивал одну минуту от другой, словно костяшки на старых счётах – сминая время и разлагая ткань прошлого.

Головокружение перерастало в настоящий первобытный ужас, в страх потерять всё. Я судорожно рылась в старой картотеке, вываливая на мраморный пол целые ворохи мутных карточек, перемешивая их и пытаясь на них что-нибудь разглядеть – они таяли на глазах. Сосредоточиться не получалось, я упускала момент за моментом, ежесекундно оказываясь на этой жёсткой скамье снова и снова как в первый раз. Связь скамьи с предшествующими событиями уже распалась. Я не могла понять, откуда пришла, где я, куда держу путь, а главное – зачем. И почему я сижу на мраморной скамейке в беседке на скале, вглядываясь в несуществующий горизонт?

Размазанная по вектору прошлого, я видела кадры со старинной плёнки, которую отматывали назад, и каждый новый её кадр чередовался с жёсткой скамейкой посреди беседки. Мелькали калейдоскопы лиц и пейзажей.

Я видела сияющее кольцо «Врат», вспыхнувшее в звёздном небе… И направленный на меня кухонный нож в побелевших ладонях испуганного ребёнка с исцарапанным лицом… Закатное солнце уходило за мыс, под которым воздух секли крыльями тёмные предвечерние птицы… А песочную прибрежную полосу стеной заливали брызги, убегающие от рычащего на холостом ходу космического челнока с несчастливым числом во весь борт… Над моей головою разверзлось ярко-голубое небо, а чёрные тени смотрели мне в живот полудюжиной воронёных стволов…

Эта мраморная скамья посреди беседки продувалась ледяным ветром насквозь, и я, стуча зубами от холода и ужаса, сжала покрепче, обняла колени руками…

На журнальном столике был небрежно брошен большой блокнот в бордовом переплёте – витиеватыми буквами на нём было начертано: «Туда и обратно»… На фоне темнеющего грозового фронта посреди адского пекла из безбрежной каменистой равнины взмётывалась к небу плоская сопка, а вокруг неё кружили бесчисленные крылатые чудовища… Ладонь моя плыла по чьим-то шелковистым волосам, обагрённым красными огнями аварийного освещения…

Остались только я, холодный ветер и мраморная скамья посреди беседки – теперь даже Лимбическая система покинула меня…

Церковный алтарь тускло мерцал десятком свечей… Одинокий фонарь во тьме посреди заснеженного поля манил меня, словно последний маяк этого мира…

Мраморная скамья и пронизывающий ветер…

Совсем рядом, на расстоянии выдоха на едва знакомом, но бесконечно родном лице поблёскивали тёмные глаза… У этих глаз мягкое и нежное имя… Я помню его… Это имя… Её зовут… Зовут…

Зовут? Кого? Куда?! Нет-нет, я же только что помнила это имя! Так не должно быть! Я должна удержаться, не потерять нить, не упустить собственную жизнь! Я должна её запомнить! Но кого? Кого я должна запомнить?! Лицо на очередном слайде уже потеряло форму, поблекло и растаяло…

Волны уносили меня всё дальше, навстречу прошлому, которое растрескалось, как глиняное дно пересохшего озера. Огромная тень пожухлого дерева заслонила всё, что я знала до этого. Высохший скелет, безвольно опустив корявые ветви, недвижимо возвышался посреди иссечённого чёрными провалами сухого безмолвия. Нечеловеческий страх холодным потом пропитывал одежду насквозь, а перед глазами вихрем кружились картинки, сменяя кабину «Шинзенги» на душные джунгли, две луны Циконии на вечно-дождливые заросли, покосившийся бетонный забор среди болот на серый двухэтажный дом безымянного старика. Жизнь наоборот, от конца к началу…

Нет! Нет-нет-нет! Не забирайте! Верните мне мою память, ведь это всё, что у меня осталось! Верните!

Когда-то я хотела забыть так много всего! И сейчас, когда целые пригоршни дней и недель нескончаемым потоком сквозь дыру в моей голове сыпались в небытие, словно из прорехи в треснувшем мешке, я пыталась ухватить падающие образы за несуществующие хвосты. Вместе с ними исчезала и я сама. Вываленные в суматошную кучу карточки на полу мраморной беседки были пусты, изображения полиняли и слезли с них чёрными пепельными лохмотьями, которые тут же подхватывал и уносил солёный морской ветер…

И когда водоворот убегающих образов иссяк, выплюнул меня наружу, в груду одинаковых бесцветных карточек, всё прекратилось…

– Я ничего не помню, – сказала я, почувствовав под собой прохладный твёрдый мрамор. – Они превратили меня в тень.

– Но якорь сработал, – отозвалось отражение моего отражения. – Якорь… Почему о нем говорят как о чём-то плохом? О том, что тянет вниз цепью, не даёт развиваться… Это ведь прекрасное средство для того, чтобы удержаться на месте в непогоду и не разбиться о скалы в бурю.

– И где я теперь? – спросила я в никуда. – На каком месте?

– Ты в полной безопасности, – ответил невесомый шёпот. – Так сказал старик.

Кажется, я слышала это уже много раз – и каждый раз это оказывалось ложью. Я встала, вновь подошла к парапету и облокотилась на перила. Внизу кипел океан, разбивая о скалы шумные буруны. Порывы ветра вторили и подпевали волнам, ощупывая беседку со всех сторон.

– Хочешь, переместимся куда-нибудь? – участливо спросило отражение.

– Нет, – ответила я. – Постою здесь ещё немного, а потом пойду наружу. В лабиринт.

– Хорошо, – легко и непринуждённо согласилось отражение. – Я покидаю тебя прежде, чем ты вновь предложишь мне убраться. Только помни – там, снаружи, не верь никому. И в первую очередь – себе.

Над мраморной беседкой снова повисло молчание. Теперь говорили лишь волны и ветер. Оглядевшись и не обнаружив рядом с собой ни единой живой души, я вновь уставилась вниз, на далёкие камни.

Кажется, мир, в котором можно полагаться лишь на собственные воспоминания, дарует нам роскошь неведения. Ведь предвидение даёт знание, знания рождают сомнения, а сомнения вызывают к жизни страх – и вот вместо того, чтобы шагнуть навстречу судьбе, я впадаю в ступор нерешительности. Достоверно зная грядущее, совершила бы я выбор, что был сделан? Бросилась бы вперёд, в неизвестность?

Я привалилась спиной к мраморным перилам, обратившись лицом к высокой зелёной изгороди. За поворотом лабиринта скрывалась неизвестность – прямо за этим самым поворотом. Но там, за ним нет никакого лабиринта – я уже точно знала это. Мой лабиринт – это такая же выдумка, как и всё остальное здесь. Мой покой – это то, чего у меня никогда не было.

Туда, где человеку дана роскошь полагаться на свою память и двадцатипятиваттную прогностическую машину, меня будут вести одни лишь инстинкты. И останавливаться нельзя, ведь тогда моя собственная тень, в которой прячутся гальванические демоны, догонит меня. Поэтому у меня только одна дорога – вперёд.

Подгоняемая в спину порывами влажного ветра, я решительно зашагала к чёрному провалу в уходящей ввысь зелёной изгороди…

Глава II. Последний довод

… Ноги сами собой несли меня вперёд, вдоль огороженного перилами решётчатого серпантина к гигантскому обзорному иллюминатору, отделявшему необъятную галерею от бездны космоса, доверху наполненной едва различимыми мерцающими огоньками. Прямо передо мной с электрическим гулом по воздуху плыл синий стальной шарик. Поводя окуляром камеры, он мягко помаргивал неоновой стрелкой на круглом боку и повторял синтетическим голосом, как заведённая шарманка:

– Палуба 4Б, до места назначения сорок метров… Палуба 4Б, до места назначения тридцать пять метров… Палуба 4Б…

Голос причудливо разносился по огромному помещению, пружинил и отскакивал от металла, множился на себя. Впереди, напротив выпуклой прозрачной линзы окна стояли двое – великан в техническом комбинезоне сложился почти пополам, склонился над сгорбленным плешивым стариком в странной и совершенно неуместной антуражу пиджачной паре цвета охры. Отсюда я уже могла расслышать старика, который нёс какую-то техническую тарабарщину:

… – Корректировка вращения должна идти строго по плану. Будьте готовы к полуночи по времени Первого Поселения включить тридцать два двигателя на светлой стороне согласно схеме. Сколько по времени продлится импульс?

– Два часа и десять минут, – пробасил великан. – Суточная угловая скорость вращения планеты прирастёт на… На полградуса.

– Всё так, – кивнул старец. – Через пять циклов сократим планетарные сутки на час, до ста одного часа – и тогда снова сверим данные. Сегодня утром я перепроверил расчёты и ещё раз убедился, что с десятипроцентным приростом мощности мы точно не столкнём планету с орбиты. И пожалуйста, я вас заклинаю, если параметры трансляционного движения изменятся – немедленно докладывайте мне!

Синий шарик моргнул в последний раз, опустился на решётку у ног и электрически сообщил:

– Палуба 4Б. Вы достигли места назначения. Робот-помощник переходит в режим ожидания.

Обернувшись на голос, старичок увидел меня и приветливо улыбнулся, словно встретил старую знакомую:

– Вот и вы, наконец-то. Дискомфорта не испытываете? Как и где сегодня себя ощущаете?

– Я на корабле, – сказала я, больше себе, чем ему. Голос звучал хрипло. Я зачарованно разглядывала стальные стены туннеля, протянувшегося вдоль борта огромной махины, висящей в пустоте. – А корабль – космосе. Это… единственное, в чём я уверена. Но больше ничего не помню – даже как добралась сюда… А кто, собственно, вы?

Здоровяк оторвался от планшета и настороженно прищурился на меня. Затем вновь уткнулся в голограмму и, неразборчиво бубня себе под нос, засеменил прочь. Ретировавшись в глубь коридора, он кинул на меня последний быстрый взгляд и скрылся за одной из раздвижных металлических дверей. Мы со старцем остались в коридоре наедине.

– Я – Владимир Агапов, – сказал старичок, вглядываясь в меня. – Простите, что выдернул вас из каюты. Я приказал помощнику привести вас сюда, поскольку капсула будет выпущена с этого борта… Ах, да, вы же только вернулись из лимба и снова ничего не помните. Я всё ещё к этому привыкаю… Да. Сейчас двадцатое апреля по земному календарю, минуло трое суток с момента трибунала. Мы здесь для того, чтобы осуществить приговор, по которому бывшего генерала Крючкова отправляют в криоссылку в сторону созвездия Гагарина…

Старик мотнул головой на обзорную полусферу перед аметистово-чёрной бездной. Вдруг что-то кольнуло внутри, будто подогретым над огнём ножом – странное, чужое чувство, похожее на удовлетворение. Глубокое, почти животное одобрение происходящего. Нутром я чувствовала – то, о чём говорил этот старик, было хорошо. Кто-то плохой понёс заслуженное наказание. И нутром же я чуяла в груди нечто, что связывало меня с приговорённым, будто тонкая нить взаимоощущений, что часто скрепляет однояйцевых близнецов. Эта невесомая связь была пугающей.

– Что такое криоссылка? – спросила я.

– Вечное путешествие в криогенной капсуле. Её обитатель будет жить, пока работает система жизнеобеспечения. Будет жить и видеть сны – один за другим. – Старик странно посмотрел на меня снизу вверх, блеснули линзы огромных очков в толстой оправе. – Как знать, сколько из этих снов будут кошмарами?

– Наверное, этот человек чем-то здорово провинился, если с ним решили так поступить.

– Он должен был быть на вашем месте, – вздохнул Владимир Агапов и легонько стукнул тростью о металлический пандус. – Они посчитали опасным убивать его, потому что это могло нарушить ход эксперимента… – Вдруг старец как будто опомнился, встрепенулся, словно ото сна. – Послушайте, вытащить вас оттуда хотя бы на время – это меньшее, что я смог для вас сделать. Я посчитал этот момент важным для вас, для вашей памяти, и смог выбить для вас этот полёт. Они согласились, и поэтому мне не пришлось выдумывать предлог…

– Я не понимаю, о чём вы, – пробормотала я.

– В этом ваше облегчение и проклятье, – слабо улыбнувшись, пробормотал он. – Воспользуйтесь сменой обстановки, не думайте ни о чём, пока есть такая возможность… Вы готовы засвидетельствовать исполнение приговора?

– Наверное. Не знаю…

– Я буду считать это положительным ответом. В таком случае, давайте не будем тратить время и сделаем это. Запускайте капсулу, – приказал старец в свои наручные часы.

Краткая, едва заметная вибрация колыхнула стальной пандус под ногами. Через несколько секунд под обзорным окном в поле зрения вплыл продолговатый серебристый футляр. Он постепенно уменьшался в размерах, контуры его очерчивала сияющая где-то в стороне двойная звезда, играя сиреневыми отсветами на стальных гранях. И было что-то, что я чувствовала всё отчётливей, едва уловимое где-то прямо под сердцем – чужеродная связь с пленником криокапсулы истончалась, с каждым мгновением растягивалась по мере отдаления футляра.

Сверкнула вспышка, в корме капсулы загорелся синий факел, полыхнул огненным цветком, и криокапсула, стремительно набирая скорость, понеслась прочь, во тьму. Спустя считанные мгновения от модуля осталась лишь мерцающая точка – ещё одна точка среди миллиардов таких же. Незримая нить, связывавшая меня с пленником, лопнула, хлестнула морозом по подсознанию, образуя пустоту, которая не была таковой. Смятение овладело мною, как если бы в той капсуле была я сама.

– Как по мне, это весьма жестокое и расточительное наказание, хоть и соответствующее обстоятельствам, – скрипуче заметил мой собеседник. – Я даже не уверен в том, что оно отвечает тяжести содеянного, но решение принимал не я. Бесконечное число пожизненных сроков – и никакой, даже малейшей возможности помилования…

Заточённый в персональный склеп, тысячелетиями летящий сквозь пустоту без точки назначения, без перспектив и без будущего, человек был обречён превратиться в высохшую мумию. Он более не имел права на свободу и даже на движение, погружённый в истинное, бесконечное одиночество. Всё, что было теперь у него до самого конца – это стук сердца, размеренное дыхание и призраки прошлого…

Я застыла у иллюминатора, и разум медленно соскальзывал во тьму, что уже поглотила капсулу без следа. Эта тьма тянула за собой, суля забвение. А в нижней части выпуклого иллюминатора появилась покатая спина каменистого шара. Щербатая и свинцовая, она медленно замещала собой темноту вакуума – наш корабль возвращался обратно на незнакомую мне планету после недолгого пребывания вне её атмосферы.

Неожиданно на руке зазвенел красочный электронный браслет, расплёскивая гулкую трель по туннелю.

– Лиза? – тихо позвал старик, выдёргивая меня из морока.

Оторвав взгляд от цветастого браслета, я огляделась по сторонам – кроме нас двоих в тёмном стальном коридоре никого не было. Старик обращался ко мне. Несколько мгновений я прокручивала в голове это имя, ощупывала его со всех сторон – Лиза. Лиза…

– Лизавета, – ласково и по-отечески повторил старец, подслеповато заглядывая в браслет на моей руке. – Ваш баланс нейромедиаторов смещается… Неужели вы перед отбытием пропустили ноотропную капельницу?

– Какую ещё капельницу? – нахмурилась я.

– После неудачного амнезофереза ваше сознание раз за разом теряет реальность и вновь возвращается в неё, – терпеливо, но с глухой нотой утомления пояснил он. – Регулярный приём препаратов сглаживает первичный шок после того, как вы вновь обнаруживаете себя в реальности, и помогает мозгу дольше удерживаться в ней, не пугаться её и окружающих явлений. Но, похоже, кто-то недодал вам вашу дозу. Случайно или намеренно… По прибытии я постараюсь поднять вопрос…

– Наверное, прозвучит очень странно, – честно призналась я, – но я и вправду помню только последние пять минут.

– Это похоже на своего рода периодическую перезагрузку сознания, очистку кратковременной памяти. Но с этим можно научиться жить, – увещевал старик. – Специалисты стараются помочь вам изо всех сил, и не последнюю роль играют препараты. Если не хватает напоминаний с браслета, надписей фломастером на руке и персонального помощника… – Удостоенный внимания, терпеливо ожидавший на пандусе синий шар пискнул и подпрыгнул на месте. – Если всего этого недостаточно, попробуем снова приучить вас к контактным линзам и будем транслировать на них памятки хоть ежеминутно…

– Хотите сказать, что в моей памяти совсем ничего не откладывается? – спросила я. – И как долго это продлится? Как вспомнить то, что было час назад? И почему я не разучилась, к примеру, говорить?

– Как я уже сказал, специалисты стараются помочь…

Где-то в желудке медленно вырастало ощущение беспомощности. Беззащитности перед самим временем, которое неслось вперёд, а я бесконечно тонула в болоте прошлого, не в силах даже высунуться и глотнуть воздуха.

– Вы сказали, что меня зовут Лиза. А если бы вы не сказали, кто я? Я бы так и оставалась безымянной, непонятно где и когда?

– К сожалению, традиционные методы перезаписи нейронных связей бессильны, информация исчезает после каждого ухода в лимб…

– Что за препараты мне дают? – резко спросила я.

Старик некоторое время колебался, решался на что-то. Наконец, придвинулся поближе и, понизив голос, произнёс:

– Там, внизу, они пишут всё, что с вами происходит. Официально это часть терапии, материал, который должен будет помочь вам восстановить память. Но вы ведь ни одной записи так и не увидели, верно? – Заговорщически оглянувшись по сторонам, старик придвинулся совсем вплотную и вынул из кармана пиджака небольшое, размером с монету устройство. – Я… постараюсь немного помочь. Вот, возьмите. Только скорее… – Он сунул мне в руку холодный металлический чип. – Здесь ваш омнитрек с последнего судебного заседания по делу Крючкова. Мне стоило больших трудов его… достать.

– Что это такое?

– Проще говоря, кусочек вашей жизни, запечатлённый на цифровом носителе. Чтобы воспроизвести его содержимое, просто приложите его к нейроинтерфейсу в вашем затылке. – Вручив мне чип, старик покачал головой и нахмурился. – Если кто спросит, я вам это не давал. Впрочем, вы скоро об этом и не вспомните… А что касается самой записи – она самоуничтожится после воспроизведения, чтобы они не вышли на меня. Я не знаю, поможет ли вам это, но моя совесть, по крайней мере, будет чище… И старайтесь почаще подглядывать в шпаргалку…

Старик легонько постучал морщинистым пальцем по моему мехапротезу, и я опустила глаза. На тыльной стороне запястья маркером были выведены тонкие аккуратные буквы: «Если ноо-баланс упадёт, в рюкзаке в каюте – пистолет и ампулы. Один укол – каждые шесть часов. Я дорожу тобой. Помни об этом». И подпись: «Софи».

– Ну что ж, моё дело сделано, – пробормотал старец и сделал пару шажков в глубь коридора. – Мне нужно идти, я должен ещё раз перепроверить расчёты разгона Ковчега, чтобы терраформирование не сбилось с плана, а вам необходимо вернуться в каюту и как можно скорее принять лекарство. Робот-помощник проводит вас. И ещё кое-что, Лиза… Простите меня.

– За что? – удивилась я.

– За то, что я не могу им помешать.

С этими словами Владимир Агапов развернулся и, припадая на одну ногу, засеменил прочь…

* * *

… Очутившись в полном людей, круглом зале Совета, я невольно застыла – картинка, которую нейроинтерфейс гнал в мозг с чипа памяти, была совершенно реалистичной, словно я прямо сейчас сама находилась в этом зале. Но моё тело не принадлежало мне, я была здесь лишь наблюдателем. Голова вертелась сама собой, оглядывая просторный зал, глаза двигались строго по сценарию, записанному когда-то мною же…

Человек сто расположились на серебристых скамьях, произраставших прямо из пола. Люди были самыми разными – в зелёной, синей и чёрной форме, в рабочих комбинезонах, в неброской повседневной одежде, но объединяло их одно – все они были в непроницаемых серых масках без лиц, с одними лишь чёрными щёлочками прорезей для глаз. В самом центре зала, отделённый от людей пустующим полукруглым столом, в высокий потолок упирался широкий световой столб.

– Подсудимый прибывает на свой последний довод! – громогласно, на весь зал возвестил голос.

Кратко и ослепительно сверкнуло, и когда глаза отвыкли от вспышки, в центре зала стоял человек. Одинокий, зажатый в клетке из света, он стоял и едва заметно покачивался. Непроходимый и почти невидимый силовой барьер вокруг него выдавал себя лишь изредка – когда странная игра света пускала вдоль незримого столба радужную рябь наподобие потревоженного масляного пятна, распластавшегося поверх лужи.

Оценив обстановку, я не обнаружила на себе маску. Сбоку сидела русоволосая девушка, тоже без маски – пожалуй, единственная во всём зале, не считая меня и человека в центре. Девушка разительно отличалась от местной публики – хрупкая, ростом намного меньше остальных, она была похожа на подростка, случайно забредшего в концертный зал на причудливое выступление. Затерявшись среди плечистых солдат и работяг, она вытянулась в струну и напряжённо смотрела на стоящего в центре зала пленника. Она изучала его.

Почувствовав мой немигающий взгляд, девушка обернулась. На измождённом лице темнели усталые глаза с отчётливыми красными прожилками – кажется, она не спала уже очень давно.

– Лиза? – её шёпот был беззвучным, лишь губы шевельнулись. Она сжала мою руку. – Ты снова здесь…

Я не знала, здесь ли я, но на всякий случай утвердительно кивнула.

– Только вернулась оттуда… Дыши глубже. – Девушка сочувствующе нахмурила лоб и наклонилась поближе: – Мы ненадолго. Сегодня последний довод после оглашённого приговора. Посмотрим на это, а потом сразу пойдём домой. Обещаю.

Я вновь кивнула. Зал тихо шелестел разноголосицей – люди о чём-то переговаривались в ожидании начала мероприятия.

– Я тебе уже рассказывала, но не знаю, помнишь ли ты… Наверное, нет. Так вот… – Набрав в грудь побольше воздуха, девушка заговорила: – Крючков прокололся. Он не думал, что Дегтярёва эксгумируют снова. Фройде лично вёл осмотр… и нашёл яд. С алюминием. Тот самый, что утаили при первом вскрытии пособники Горячева. – Она с ненавистью глянула в центр зала, на Крючкова. – Потом сняли омниграммы со всех высших чинов…

Сидящий спереди хмурый здоровяк в военной форме обернулся, и девушка, понизив голос, перешла на полушёпот:

– Там такое нашли… Воспоминания о сговоре против Дегтярёва, доказательства его убийства… А потом ещё и тайные переговоры с Конфедератами. И знаешь, с кем ещё? – Она сделала паузу и выжидающе выпучила на меня карие глаза. – С Эмиссарами… С теми, которые нас… В общем, безопасники взяли и главврача колонии с заместителями, и высших офицеров Совета. А до суда дотянул только Крючков и один из врачей. Остальные бесследно пропали. И мне почему-то кажется, что их уже нет в живых… Вот как-то так, если вкратце.