Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Глава 9. Жизнь на Грани (дневники Фиалки Ветровой)

… Хрийз толкнула деревянные входные двери. Они повернулись без скрипа, пропуская во внутренний холл. Её встретило огромное пространство под прозрачным куполом, залитое солнечным светом. Несколько типичных круглых бассейнов, знакомых по больнице: у библиотеки явно имелась подводная часть. Какие это, интересно, книги можно читать только под водой?..

На стене разноцветной мозаикой была выложена карта; у карты Хрийз зависла надолго. Карта совершенно чётко показывала, куда именно занесло девчонку с Земли. И что никакая Земля не стояла даже рядом…

На юге, за жирной чёрной чертой тянулась серая муть с надписью Потерянные Земли. Чёрная черта, – граница Потерянных Земель? – проходила близко, слишком близко от Сосновой Бухты… Такая же серая муть лежала на востоке. Княжество Сиреневый Берег представляло собой зажатый между двумя океанами серостями клин, расширявшийся к северу. Узорчатые Острова лежали к западу от Сосновой Бухты. Ажурное кружево из суши и моря со своим собственным рисунком из хитросплетений диковинных цветов и листьев. Рукотворное чудо Третьего мира… Хрийз нашла столицу, город Стальнчбов. И почти увидела его.

Затопленное жерло усмирённого вулкана в зелёновато-синих сумерках заката. Радужные гроздья куполов надводной части города, яркие огни под водой. Сторожевые корабли на рейде…

Хрийз встряхнула головой и наваждение пропало. Видение встревожило её. Она никогда не бывала в Стальнчбове, откуда тогда это странное полу-узнавание, полу-воспоминание и непонятная ностальгическая тоска?

Острова тянулись через всё Тёплое море и Мирный океан, до горного массива, называемого Небесным Краем. Судя по цвету, (цветами здесь обозначались топографические высоты, стандартно – синий разных оттенков использовался для моря, зелёный, бежевый и коричневый – для суши) в Небесном Крае собрались самые высокие вершины Третьего мира. Столицей Небесного Края значился город Дарвелик расположенный между двух особенно высоких вершин. Дарвелик не вызвал никакого отклика: город и город, столица себе и столица…

– Потерянные Земли захвачены врагом, – сказал из-за спины женский голос.-

Говорила высокая женщина в возрасте, с короной иссиня-чёрных кос, уложенных вокруг головы, в тёмном, явно форменном платье. Сотрудник библиотеки, поняла Хрийз.

– Третичи остались здесь? – спросила она у женщины.

– Да. Те, кто не успел прорваться в свой мир через рушащиеся Опоры порталов. Они отрезаны от Грани, но хорошо защищены. Мы не знаем, что теперь творится на захваченных ими территориях. А когда-то это был благодатный солнечный край, житница нашего мира… Вы в первый раз? Что-то я вас не припомню…

– Да, я в первый раз, – подтвердила Хрийз.

Женщина назвалась Забавой Ждановной Седловой, хранителем городской библиотеки.

– Что вас интересует?

– Я хотела бы прочитать о войне. Общие сведения. И что-нибудь про княжну Браниславну, – объяснила Хрийз. – Только… я пока ещё не очень хорошо читаю. Если можно, мне бы что-нибудь адапатированное для детей…

Мысль о детских книгах о войне пришла внезапно и показалась здравой. В конце концов, никто не заставляет первоклашку, едва знакомого с букварём, читать сложные научные труды. А она, Хрийз, с чтением тут примерно на уровне первоклашки и есть. Ну, ладно, хватит скромничать, на уровне третьего-четвёртого класса. Не больше.

Госпожа Седлова провела девушку в большой и просторный читальный зал с рядами рабочих мест, чем-то напоминавших парты из далёкого-далёкого детства: стол с наклонной поверхностью, скамья перед ним, ящички для книг…

Книги уносить из библиотеки было нельзя, оставалось только читать их здесь. И за это полагалась приличная оплата. Можно было даже закрепить за собой тот или иной свободный столик, тогда в нём можно оставлять недочитанные книги, приходить и работать с ними в любое время суток, без того, что твоё место займёт кто-то другой. Хрийз захватила с собой, конечно, деньги, но… их на озвученный прейскурант не хватало! Для школьников и студентов услуги библиотеки оставались бесплатными, за исключением доступа к книгам спецхрана. Всем прочим, не приписанным ни к одному учебному заведению княжества, приходилось платить по абсолютно конскому ценнику. Можно порцией магии с раслина, если денег нет.

Хрийз ухватилась за второй способ. Деньги ей были нужнее бесполезной пока магии, которая вроде бы у неё была, и в то же время считай, что её не было. Девушка слабо представляла себе, на что эту магию можно потратить, кроме спасения дурноголовых девчонок, бросающихся под колёса грузовиков. Вот, на бесплатный проезд в трамвае, разве что. И в библиотеке…

Она бы не рассуждала с такой беспечной лёгкостью, если бы обладала элементарными познаниями в теории магии, и если бы предыдущий опыт с Юфи хоть чему-то её научил. Но увы, не в коня корм оказался.

Так что Хрийз получила свой персональный столик, на который госпожа Седлова тут же принесла и положила подборку книг по войне и правящему роду Сирень. После чего удалилась, предложив обращаться, если возникнет в том необходимость…

Род Сирень восходил к старой имперской аристократии, ведущей семейное древо ещё с Первого мира. В Первом мире они звались Каменногорские-Зацепины. Хрийз оценила толщину генеалогического альбома и поняла, что будет рассматривать только его до самого утра. Поэтому заглянула в середину, угодив как раз на открытие и заселение Третьего мира. Младший сын семейства решил перебраться сюда вместе с семьёй в таком-то седом году – за триста лет до настоящего времени! Прозвище Сирень получил в нежном возрасте его единственный сын, когда после стихийного бедствия ребёнка унесло волной и выбросило на берег, в кусты цветущей сирени, где его и нашли поисковые отряды спасателей. Парень вырос и прославился как великий путешественник и картограф, прозвище осталось при нём и перешло к его потомкам. Сирень-Каменногорские-Зацепины, так правильно они теперь назывались. Народ в быту упрощал длинную фамилию своих правителей до первого слова.

Война с Третерумком выкосила знатное семейство почти под корень. На сегодня в роду остались только двое: собственно сам князь Бранислав Будимирович и дочь его Хрийзтема Браниславна, которая, как та спящая красавица, находилась в перманентной коме, ни жива и ни мертва. У неё, кстати, имелся официальный жених! Правитель Островов Стальчк тБови.

Мужику не повезло. Он не мог отменить официальную помолвку с княжной Сирень-Каменногорской, потому что она считалась живой, хоть и с временными проблемами по здоровью. А при наличии официальной помолвки не мог жениться на какой-нибудь другой знатной девице, это означало бы межгосударственный скандал и репутации Островов после такого демарша оставалось бы только стучать снизу в изнанку полного и безоговорочного дна…

Аристократия, подумала Хрийз. Как у них всё сложно.

Она отложила альбом в сторону, потянула к себе другую книгу.

На первом развороте красовался портрет княжны Браниславны. Девочка лет четырнадцати на вид. Короткий ёжик тёмно-синих волос. Тонкие, без намёка на улыбку, губы. На военном мундире – боевые награды, много… Взгляд… гипнотический, притягивающий и, одновременно вызывающий желание убежать. Так могла бы выглядеть сама смерть, если придать ей вид девочки – подростка. Хрийз торопливо перевернула страницу. Читать столбики местной клинописи она даже не пыталась. Просто рассматривала картинки, изучая ту, с которой её однажды сравнили. Княжна на параде. На морском побережье с громадной ловчей птицей на руке… Помимо официальных портретов, попадалось много бытовых зарисовок из жизни партизанского отряда, видно, был среди бойцов старого Црная художник…

Сходство было очень поверхностным. Что-то неуловимое в овале лица, разлёте бровей, в форме носа… Самая малость. Если бы не сказали, так и вовсе не заметила бы.

Список наград…

… краткий перечень успешных операций против третичей…

… болезнь и кома, начавшаяся 20 лет назад и продолжающаяся по сей день.

Что общего могло быть у обыкновенной девчонки, вчерашней школьницы, попаданки в работники Службы Уборки с аристократкой, дочерью древнейшего рода, человеком, не просто пережившим ужасы войны, но ставшим легендой, национальным героем, символом Сопротивления Третьего Мира? Ничего…

Под рукой оказалась маленькая книжечка, скорее даже, блокнот. С пометкой 'копия' и припиской от руки: 'Никогда не простим. Никогда не забудем'.

Хрийз прочитала про себя по слогам: Жизнь на грани: дневники Фиалки Ветровой…

Отчего имя кажется знакомым? В следующим миг вспомнила: Фиалка Ветрова была одной из тех Девяти, памятник которым стоял на знакомой площади.

Руки сами перевернули страницу.

Вникать в местную китайскую клинопись было нелегко, но бросить оказалось невозможно после первых же строк…

Имя мне Фиалка, дочь Желана и Несмирёны Ветровых, я из юных славного града Светозарного.

О втором годе Вторжения произошли со мной и друзьями, всего нас числом девятеро, значительные изменения, отчего я взяла писать себе эти листы, для тех, кто пойдёт за мной следом. А никому не ходить бы такою дорогой!

Светозарный пал на исходе лета, и кто уцелел, бежали в горы, за перевалы, в Дармицу и дальше, бегущих настигали, и было это бедствие, каких никто доселе не знал. Из Светозарного вышло нас десять и четверо, а добрались до перевала Семи Ветров не все. Мирчоль и Сорноль, не дошли, Незабудка и Желана не дошли, Милодар, Милён, Дипанч, Снальш, Ринчай не дошли. Кариз Нагупнир, Чтавой и мальчик из береговых, оставшийся безымянным, не дошли.

Память вечная павшим в дороге.

Никогда не простим!

Никогда не забудем!

В Дармицком полевом госпитале мы жили в одной палате, с бассейном для Дахар и ребят. Мы долго болели, и нам говорили, что болезнь опасна, заразна, и не должно нам выходить в коридоры и тем паче гулять по парку, пока не разрешат.

Мы правда были больны и измотаны, гулять нам самим не хотелось: не доставало сил. Одно нам за счастье поначалу было, спать под крышей и знать, что мы среди своих…

Врач, что приходил к нам, был из дармичанских моревичей, именем Канч сТруви, и за то ему благодарны были, что не считал он нас детьми несмышлёными, разговаривал с уважением и не скрывал правду. А правда оказалась такова, что болезнь поразила ноги и скоро все мы сляжем, перестанем ходить уже навсегда, хотя не умрём, потому что повернули уже на выздоровление.

Не упомню, кто первый сказал, что чем жить немощной обузою, лучше умереть. И все согласились с ним, одна Дахар промолчала. Стали тогда думать, как нам уйти тропою смерти, и ничего стоящего придумать не получалось, а Дахар, она молчала. И Ненаш не выдержал, спросил у неё, что она себе думает, а она ответила, что можно нам не умирать. И рассказала про то, что доктор наш, господин сТруви, неумерший. Она, мол, чувствует так. И надо у него попросить, чтобы дал нам такое же посмертие, и вот это будет славно, потому что мы станем бойцами тогда, пойдём глотки проклятым желтоволосым грызть, и не упокоимся, пока всем их глотки поганые не перегрызём.

Мы стали смеяться, потом примолкли и начали вспоминать. Все сразу вспомнили, что доктор говорил, что мы заразные, а и ходил сам к нам без защиты и всегда только он один, других врачей мы не видели, хотя госпиталь большой. Дахар сказала, то всё потому, что неумершие от живых ничем заразиться не могут.

Впрямую спрашивать не стали, как доктор сТруви к нам пришёл, а решили мы проследить за ним. И ничего не уследили поначалу. Как тень, так он отбрасывал, как серебро заговорённое на запястье у меня, это мама цепочку надела незадолго до бегства нашего из Светозарного, так и никакого следа от серебра не было, и не боялся он того серебра совсем. А то ещё чесноку попросили к обеду, так сам принёс, и пришлось нам есть тот чеснок да нахваливать. И все уже начали потихоньку смеяться над Дахар, часом и я тоже. Но и про то сказать надобно, что Канч сТруви не оказал себя чудовищем, а похож был на отца моего, такой же спокойный, доброжелательный и надёжный, как земля под ногами. Какой же из него упырь из страшных баек, рассказываемых долгими вечерами при свете, погашенном для пущего страху?

А потом доктор сТруви не отразился в Златкином зеркальце, и все мы увидели, что Дахар права оказалась, а он сказал, что давно понял про нас всё, решил, что это мы со страху такую охоту устроили, и потому относился к нам с весельем, как вот с тем же чесноком. Сказок, говорил, много придумано от невежества и глупого чувства, ну да те сказки не обязательно все правда. Сказал ещё, что бояться нам нечего, что прошли те дни, когда неумершие дикими были и на всех подряд бросались, и что сейчас совсем другие времена.

Тогда мы сказали ему, что и как мы думаем по поводу собственной нашей жизни. Что не хотим быть обузой, а хотим врага бить, за Светозарный, и семьи наши, за всех, кто с нами был, а не дошёл. Тогда Канч сТруви перестал улыбаться и сильно разгневался.

Он обозвал нас сосунками, да ещё и сопливыми. Сказал, что не станет он делать по слову нашему, и чтобы даже не думали впредь приставать к нему с такой дикою просьбой, а и другой врач теперь нас лечить будет, и попросить надо коллегу, чтобы ум нам на место вправил, если, конечно, ещё осталось, что вправлять. И ушёл от нас очень злой, обещал никогда не вернуться больше.

На день другой, как он и сказал, вместо него пришёл другой доктор, а ему мы устроили скандал и крик, и требовали, чтобы господин сТруви вернулся.

Он вернулся, но сразу с порога залепил всем рты магической печатью безмолвия, так что мы ничего сказать не могли, хоть и хотели очень, и злой был опять же, что стёкла в окнах от его злости звенели.

А только я ту печать сломала, не знаю как, и не спрашивайте, само получилось, от отчаяния и горя моего получилось. И сказала я так, что зря нас лечит, мы умрём все, найдём как, а калеками жить не станем. На что доктор ответил спокойно, что честная смерть в тысячукрат лучше того, о чём мы по недомыслию своему просим, и что он сам поднесёт факел к нашему костру погребальному, а по слову нашему не поступит и молить нам его бессмысленно.

Так прошло много дней, а потом нам уже разрешили выходить и гулять, где можно, только сил уже на прогулки долгие не было. Дальше первой дорожки не ушли, сидели по лавочкам, и плакали от того, что знали, что навсегда это, с палочкой ходить, а то и вовсе с костылём, и никто не поможет.

И случилось мимо нас княгине Сирень пройти с младшим сынишкой, скорбел он у неё, но не так как мы, другим чем-то, что она тоже с ним в госпитале была, а говорили ещё, что добрая она женщина и всем, кто помощи просит, помогает всегда.

Дахар первая с ней заговорила, и рассказала всё, и ещё про доктора сТруви сказала, что не хочет он слушать нас, а вот её, жены княжеской, приказа послушал бы.

– Нельзя неумершим приказывать, – сказала она на наши слова, – сам Император этого не может. Их можно только просить…

И мы стали просить её, чтобы она за нас перед господином сТруви слово сказала, он же нас не слушает и не понимает, как нам важно сражаться, врага бить, вместо того, чтобы сидеть бездельно, обузой добрым людям.

– Поистине, не ведаете вы, о чём просите, – ответила нам княгиня, а у самой слёзы в глазах встали. – Прав старый Канч, не для вас, детей, этот путь.

– А что для нас? – спросила тогда я, и как язык посмел повернуться на дерзкий такой разговор с княгинею, не с простолюдинкою. – Сожжённый Светозарный? Разбитые дороги да чёрные горные озёра, где мы от патрулей прятались?

Ничего она не сказала на это, просто ушла от нас. И мы поняли, что и от неё понимания не дождёмся.

А тем же вечерем доктор сТруви пришёл к нам в неурочное время. Пришёл, у двери встал и рассматривал нас, и мы затаили дыхание от надежды: неужели.

– Допрыгались, паршивцы, – так сказал он нам недовольно. – Княгине пресветлой отказать я не могу…

Тут-то мы все завопили от того, что получилось всё, как задумали, а доктор сТруви заявил, что рано радуемся, от того, что по неразумности своей не понимаем, через что каждому из нас пройти придётся, а мы отвечали, что всё понимаем и на всё готовы…

Не понимали мы правда ничего на самом деле, потом поняли, очень всё хорошо поняли и даже больше, чем всё, но тогда только, когда уже ничего поправить оказалось нельзя…

В день инициации отчаянно трусила, что подгибались коленки. Из всех осталась последней, а ждать пришлось полных десять дней, а и лучше бы решилось в день первый, но не моя была воля. Как пришло к нам такое решение, казались себе героями, а когда до дела дошло, тут коленками и ослабели… Всем было страшно, но все боялись признаться. Канс сТруви сам выбирал, кого позвать, и возвращался на второй день за следующим, и так ушли с ним все, и не вернулись, и на последний вечер я осталась одна.

Страх возрастал во мне, разом вспомнились все жуткие небылицы о неумерших, что рассказывали старшие сёстры по вечерам, закрыв окна и погасив свет для пущего страху.

Доктор сТруви пришёл утром, и я совсем сомлела от страха, и он увидел это, спросил, не передумала я. Я ответила, что нет. И тогда он взял меня за руку и провёл на Грань. Жаркий туман колыхался между нами, и я увидела в нём девочку, очень похожую на меня, но тёмную и неподвижную. Она стояла поодаль неподвижно, не поднимала головы и казалась грустною или больной.

– Это твоя Тень, – объяснил Канч сТруви. – Она останется здесь. Уйдёт в глубокие слои междумирья, и будет ждать тебя там. Ты обретёшь её снова, когда умрёшь.

Я не поверила, как это я умру. Разве неумершие умирают? Он понял это. И объяснил:

– Мы уязвимы. По-другому, нежели живые, но уязвимы. И не бессмертны.

Я молчала. Тень молчала тоже, пропуская сквозь себя пряди тумана.

– Ещё можно вернуться обратно. Вернёшься?

– Нет, – отказалась я.

Он положил руки мне на плечи. Я не смогла долго смотреть ему в глаза, испугалась, отвела взгляд. И он спросил снова, не хочу ли я вернуться. Просил очень хорошо подумать и взвесить последнее слово, потому что дороги обратной после не будет, останется лишь уходить дальше по выбранному пути. Я подумала о ребятах. Они не вернулись ни один. И хороша я буду, если сама вернусь с полдороги, если предам их, ведь мы же вместе принимали решение, и клятву дали друг другу. Вот все они прошли испытание, а я не пройду?

И в третий раз я ответила 'нет', и доктор сТруви больше не спрашивал меня. Он выпил из меня жизнь, и я смотрела, как уходит моя Тень и как жаркий туман размывает её, растворяя в себе без остатка.

Но это было только начало.

Потом мы ушли в явь, к дому у побережья, а был у дома сад и отдельно устроенный прямо в земле погреб, и в погребе том была комната небольшая, и не было ничего в ней, кроме связанного крепко человека, прикрученного к стулу. Я пригляделась, и поняла, что он враг. Жёлтые волосы и белую кожу со Светозарного крепко запомнила. В глазах связанного стыл ужас, но кричать и даже мычать он не мог, рот был зашит магически, и в горле торчала магическая спица, я хорошо это видела и была благодарна за то доктору сТруви. Если бы пленник кричал во весь голос, как ему того хотелось, я бы не выдержала всего, что сталось с нами потом.

Канч сТруви спокойно объяснил мне, что должно делать, чтоыб инициировать метаморфоз. Обычно, говорил он, используется кровь животных, но идёт война и животных надо беречь для живых. После завершения метаморфоза острая необходимость в крови значительно снизится, и во многих случаях достаточно будет взаимодействий через раслин, говорил он. Но раслин я получу на сороковой день после инициации, и всё это время придётся обходиться пленными врагами, они хуже животных, но что есть, выбирать не из чего. Пленников всё равно казнят: повесят или сбросят в пропасть на камни, а если они помогут нам завешить трансформацию, тогда от них выйдет хоть какая-то польза. В первый раз всегда трудно, но надо. Надо собраться и сделать это, если я хочу продолжить начатое. Пленник слышал и понимал каждое слово. Глаза у него совсем вылезли из орбит, никогда не видела, что кто-то может так выпучить глаза. А я стояла и думала про то, как это я подойду к нему. Доктор сТруви терпеливо ждал. Он не подгонял меня, не торопил и больше не произнёс ничего сверх уже сказанного. Дело оставалось только за мной.

Я не могла набраться храбрости на первый шаг.

И тогда ожила во мне память. Как точно такой же желтоволосый вырвал из рук матери сестричку, нашу Жданку, которая болела долго и весь год мы ходили за ней, уговаривая жить, и выходили, и на третий год она начала вставать, а потом и бегать и какое это счастье было для всей нашей родни, для всех наших соседей, для целителей и врачей… А её отобрали у матери, залепили чем-то рот, чтобы не кричала, и унесли, держа за ножки, вниз головой, неизвестно куда унесли и неизвестно что над ней учинили. А мать убили, и меня убили, просто я потеряла сознание за мгновение до пули, и та прошла мимо, но я уже лежала без памяти, и посчитали меня мёртвой, а потом нашли меня Дахар и Ненаш, уцелевшие тоже чудом, что и я, и так мы вместе бродили по убитому городу, пока не встретили остальных. А и у остальных было то же самое с родными.

Третерумк явился к нам незваным. Явился убивать. Пусть не жалуется, когда с ним так же.

И я подошла, взяла пленника за волосы и запрокинула ему голову, и в нос ударил резкий запах, потому что желтоволосый обмочился от ужаса. Но я всё равно прокусила ему горло и стала глотать горячую кровь, а Канч сТруви держал меня, чтобы я не захлебнулась с непривычки, и объяснял, как правильно надо, чтобы потом не стошнило.

Меня не стошнило, хотя было плохо очень. Надо было терпеть, я терпела, об одном мечтая, лишь бы скорее это закончилось.

Потом я долго дремала в земле, как в пуховой перине, и солнце грело теплом сквозь мягкую почву, и было мне на удивление хорошо и спокойно, а потом пошёл ласковый слепой дождик, принося прохладное упокоение…

Потом были ещё пленники, всего числом пятеро, а с четверыми было так же противно, как и с первым, что бессмысленный страх на всех был одинаковым. С пятым сталось иначе.

Я начала хорошо различать запахи, намного лучше прежнего, а и кислый вкус страха издалека чуяла, ещё от самого сада. А в тот раз не было страха, только бешеная ярость, злоба и смертная тоска, что нас с доктором сТруви убить никак невозможно, а хочется очень. Этот убил бы, если бы мог. Он и посейчас не желал сдаваться, всё пытался разорвать путы, что бесполезно было, но он пытался. И смотрел, смотрел, смотрел на меня жёлтыми бешеными глазами. Печать безмолвия не крик бессмысленный сдерживала, но ругательства страшные, что послушать даже захотелось, они бы песней полились, с прежними трусливыми подлецами не сравнить.

Я поняла, что нельзя с ним как с остальными, что надобно отпустить его, пусть живёт желтоволосый. Доктор сТруви сказал, что я глупость совершаю, что замены нет, что я не одна нуждаюсь, а и метаморфоз замедлить нельзя, и не далее заката испытаю я муки страшные. Я отвечала, что не пожалею, что будет плохо – стерплю, а желтоволосый пусть живёт. А пленник смотрел на меня безо всякой благодарности, что видно сразу, убьёт, не задумавшись, а не нужна мне была его благодарность, нужно было только, чтобы жил. Не могла я убить его, и думать, что другие убьют, не могла тоже.

Так стала тогда на одно колено и просила доктора сТруви, и он сделал по слову моему. Отпустил желтоволосого, а тот, когда пали путы, ещё примерился, как ему лучше на нас броситься! Тогда доктор его выкинул вон за дверь, что полёт получился каким надо. Я поняла, что для желтоволосого мгновения не как для нас, медленнее, что он против сделать не мог ничего.

А видела лицо доктора сТруви, что испугалась сильно, так он смотрел на меня. И спросила, а он сказал, что видит, как я не понимаю, и хорошо, что всё само разрешится. И ушёл, не объясняя ничего больше.

Желтоволосый успел убежать, что его нигде видно не было. Я бродила по саду, не находя покоя, мне бы спать, как всегда спала, и я даже пробовала, но сон не шёл. И доктор прав оказался, а и в одном ошибся, что говорил, плохо на закате станет. Мне сталось плохо до заката и даже до полудня ещё солнце не дошло, как мне плохо сталось.

Было так, что лесами шли до перевала и голодали дорогою, но голод тот против нынешнего сластью праздничной показался.

Пошла я к морю, надеясь на как-нибудь, и вытащила большую рыбу, всего рыб числом четыре. Но рыбья кровь разжигала голод ещё больше, и мука настала совсем уж нестерпимая, и я плакала, терзала сырую рыбью плоть зубами и плакала, и ждала, когда всё закончится, а и не заканчивалось ничего, лишь возрастало ещё сильнее.

Я не знаю, и не спрашивайте, в какой момент поняла, что желтоволосый смотрит на меня. Просто взгляд его почувствовала на себе, что удар палкой было. Голову подняла, он стоял в нескольких шагах от меня, смотрел, и в руках у него правда палка была, даже и не палка, шест металлический, из тех, что, бывает, в заборах кованых вместо столбов стоят.

Он не смог уйти из владений доктора сТруви, что они здесь зачарованное место, и легко понять почему. А меня встретил случайно, наверное. Не ждал, а встретил. А я смотрела на его горло и разум роняла, что знала своё спасение, а и байки страшные о неумерших не на пустом месте выросли, не зря живые их до сих пор пересказывают.

– Уйди, желтоволосый, – с трудом сказала ему, и голос собственный не узнала, что на рык он похож стал нечеловеческий. – Уйди, не хочу убивать тебя.

Он только палку перехватил удобнее. Воином был, видно, привык убивать, возможно, что и неумерших тоже. А я схватила себя за плечи, совсем уже невмоготу сталось, скрутило всю, а бросаться всё не хотела, и не бросилась. Заплакала, что не совладала с выбранным мною же самой путём, и должно мне не посягать дальше на страшный путь Ходящих-по-Грани, а честно умереть, а и пусть желтоволосый убьёт меня, так уйду из мира совсем.

Тут на плечи легли мне руки доктора сТруви, и поток от него пошёл, что легче немного стало, а он сказал, пойдём, я нашёл тебе замену. Я закричала, что не хочу никакой замены, не хочу больше людей совсем, пусть и желтоволосых, никаких не хочу, и лучше мне умереть, и провались оно всё в пропасть-бездну морскую. А он выслушал всё, и сказал снова:

– Пойдём, маленькая. Пойдём, надо.

И я сдалась и пошла с ним, а желтоволосый остался. Силу доктора сТруви он на себе сполна изведал, что пытать её больше не решался. Так смотрел нам вслед, и молчал, и долго я взгляд его на себе чувствовала.

Пришли мы в госпиталь, и шли коридорами пустыми, что хорошо никто из живых не встретился, я бы не выдержала, и Канч сТруви не остановил бы.

Перед дверью в палату интенсивной терапии доктор сТруви остановился и так сказал мне:

– Наш долг и прямая обязанность исполнять волю тех, кто желает упокоения. Рано даю такое испытание, но ты сама выбрала его, что другой возможности поддержать тебя в метаморфозе нет.

И открыл дверь, и мы вошли, и я увидела раненого на постели, и то ещё увидела, что жить ему оставалось дней сорок, не больше, а и наполнены дни те будут страданием, ибо совсем скоро перестанут действовать сонные снадобья, притупляющие явь. Как увидела это, что само пришло ко мне точное знание в картинках прямо, так совсем стало плохо, и снова думала, лучше бы мне умереть, и прямо сейчас.

– Это она? – спросил он про меня у доктора сТруви.

– Да, – ответил тот.

Что у них разговор обо мне раньше был, я поняла.

И сказал раненый, что умирает и страшится мук, а хочет уйти из мира с достоинством и чтобы именно я его проводила. А доктор сТруви сказал, что не вправе мы отказывать тем, кто просит у нас избавления, мы – Проводники и Податели Смерти, таков наш путь и долг перед живыми, и что должно мне исполнить просьбу по чести.

– Для меня всё окончилось, дитя, – сказал раненый и с улыбкой сказал, с тихой такой доброй улыбкою. – Помоги мне, а я помогу тебе. Сам отдаю, по доброй воле своей. Бери, не обижай отказом, тебе даю, бери.

Я подошла, я же помнила, как сама не хотела жить калекою, а у раненого и жизни оставалось на немного дней и какой жизни, ни одному желтоволосому не пожелаешь.

– Ты уж передавай поздоровки желтоволосым от Заряна Чёрного, – продолжил он, – да каждому в очередь повторяй, что это им подарок такой за Красный остров и Лесовины, неумерший в боевой трансформации. Они вас до потери разума боятся, такую им месть я придумал, самому от неё радостно.

Он сделал над собой усилие и положил ладонь мне на руку, что теплом солнечным стало его касание, и так сказал ещё:

– Не бойся. Делай, что должно, без страха, и по моему слову пусть будет.

И я выпила его боль, и провела на Грань, и отпустила душу его с миром для нового рождения, а для себя поклялась исполнить пожелания Заряна Чёрного, стать истинным ветром смерти для желтоволосых, чтобы не ведали они покоя ни днём, ни ночью, а страх бы им глаза застил и выедал сердца.

Спала я мало потом, но глубоко и без снов, и поднялась легко, а доктор сТруви сказал, что добровольная жертва отдаёт во стократ больше силы, чем насильная, и потому ценится во все времена высоко, и никогда нельзя прерывать жизнь насильно, кроме как в бою, когда выбора нет. Но бой – другое дело, совсем другое, и сравнивать незачем.

И я пошла гулять к морю, долго сидела на камнях, подставляя лицо солнцу, впитывая всей кожей весеннее тепло. По небу бежали облачка, и иногда они солнце закрывали, и обжигало тогда холодом, как на лютом морозе зимой. Раньше я чувствовала солнце не так…

А за камнями кто-то плакал, навзрыд, как дитя малое. Я сомлела на солнце, не сразу плач распознала, но когда распознала, то пошла посмотреть, и почему-то казалось мне, что ребёнок потерялся и плачет, хотя как можно потеряться на закрытом от чужих, зачарованном берегу?..

Я подошла тихонько, чтобы не спугнуть, и увидела всё того желтоволосого. Он собрал ту рыбу, что я тогда растерзала, как-то добыл огонь и приготовил её себе на обед, частью съел, часть осталась в остывших углях. А теперь плакал, скорчившись на песке, намытом морем между большими камнями, что кисти рук сжимались у него в кулаки, загребая песок, и страдал он почти так, как я тогда перед ним.

Мне бы уйти, и пусть плачет, но нехорошо бы, не по-человечески вышло бы. Я подошла и села рядом на камень, обхватив коленки руками, и так сидела, пока он меня не узнал рядом с собой. Тогда сел, раненая гордость, смотрел недоверчиво и настороженно, что смеяться буду или как-то ещё злобу окажу. А лицо у него сталось от слёз совсем другое, что видела теперь, он сам мальчишка, ненамного старше меня. Может, одиннадцать лет ему минуло, а может, и десять… (помним, что имперские десять – это наши восемнадцать! – прим. автора).