Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Глава 19. Жизнь на грани (Дневники Фиалки Ветровой)

Ненаш сошёлся с живой девушкой именем Пельчар, что она родила ему дочку. Мы все ходили смотреть малышку и нашли её красавицей. Потом я говорила с Дахар, что со Златой без толку такой разговор, Злата совсем ребёнком была на начало метаморфоза, ребёнком и осталась, мужчины её не интересовали вовсе. А Дахар сошлась со Станчем Занчови, и так они вместе были уже давно, мы над ними всё посмеивались, что Занчьёваш её звали да спрашивали, когда свадьба, а она злилась, а и права была. Свадьба – это торжество жизни и будущие дети, а какую жизнь могут привести в мир неумершие? Разве что себе подобную, но для того не свадьба надобна, а дозволение старшего. И я спросила, что она себе думает, а Дахар сказала – ничего, а и права была снова, что провести через метаморфоз живого человека слишком большая ответственность. А вспоминалось, что сами в метаморфозе были, а и воспоминания те не радовали.

Потом у них всё же появилась младшая, с дозволения доктора сТруви, была она горянка именем Светана из рода Сияющего Камня, а метаморфоз ей трудом большим дался из-за начальной инициации Светом, а и страшен же мёртвый Свет, как ничто другое не страшно. Светана сохранила полностью контроль над родной изначальной силою, что поистине грозой для желтоволосых стала, и они трепетали её имени и боялись сильнее всех неумерших вместе взятых. Мы сами терпели, что со Златой она ссорилась, так их в ссоре обеих скрутило, что я пошла как старшая среди Девяти и велела Дахар усмирить свою младшую, не то сами мы усмирим её и упокоим, а не посмотрим, чья над нею воля, а и пусть Дахар думает, кого другой раз через обряд вести. Так мало проку получилось, и быть бы поединку, что обе они рвались друг другу устроить, что ничего доброго с того мы не ждали, но вскоре сама собою гроза разрешилась.

А было дело так.

В битве за Двестиполье пришлось нам несладко, что до того с победой шли, возвращая себе свои земли, а под Двестипольем схлестнулись насмерть. И мы ходили навьими тропами, тревожили желтоголовых, а упились собственной силою, а и забыли, что враг не дремлет. Научились желтоголовые с нами бороться, хорошо научились, что не стало возможным больше их обманывать, видели они ауру нашу мёртвую, определяли её и били. Так не стало под Двестипольем нашей Златы, что Светана разум обронила и мстить за неё желтоголовым начала. Говорили ей, что сама хотела Злату упокоить и что теперь за неё так рваться, на что отвечала она – вот сама бы и упокоила, а этим псам оно не по чину вышло. Били по ней, но Свет её мёртвый превозмог силу желтоголовогых магов, что отпустили мы всех их потом за Грань. А только Злату уже не вернуть было. И со Светаной стало то, что со Златой было в начальные годы: живых видеть не могла без того, чтобы не растерзать насмерть.

Тахмир мой думал унять Светану, как Злату когда-то, но не совладал с её мёртвым Светом, что страшен вышел поединок меж ними, так не стало с нами ещё и Светаны. Дахар горевала по ней, но не сказала слова ни мне ни желтоголовому моему, что мы в своём праве были. И то же сделал Станч Занчови.

А после у них появился ещё один младший, славный паренёк именем Барс, из рода степных Белозёровых. И стало нас снова Девять, но без Златы всё это было уже иначе. Не равен стал нам Барс, Дахар была ему старшей, а мы к нему через неё обращались, и то же самое делал Канч сТруви.

И была вторая битва за Двестиполье, ещё позорнее для нас, и стало так, что угодила я в плен, в каменный мешок, а что с другими сталось, не ведала, а и уйти тропою навьей не дали мне равно как Тень свою поднять и уйти от врага хотя бы так.

Сильны были маги желтоголовых, из тех, что выжили в первой битве за Двестиполье!

Не ведаю, сколько полных суток провела в том мешке, в оковах магических, что ослабела совсем от голода, а враги издевались как могли, на расстоянии, ибо боялись отойти от порога камеры, и справедливо боялись. Одним из самых гнусных развлечений их стало убивать на глазах моих совсем маленьких, в несмышлёном возрасте детей, разрывая их живьём на части особыми крючьями, что я разум едва не обронила, и от ужаса сотворяемого и от запаха пролитой крови. Они же смотрели, как я корчусь, что думали – то от голода, каков присущ всем неумершим при виде свежепролитой крови, но того понять не умели, что превыше голода горели во мне ненависть к желтоголовым и их деяниям, что ни до ни после такой ненависти не бывало больше. И я положила себе, что если освобожусь как-нибудь, то пощады не будет, пусть даже и в нарушение навьей правды; за собственные свои деяния сама перед Триединым Вечнотворящим отвечу, а они пусть отвечают за свои передо мною, а и так, как я сама того пожелаю.

Но время шло, что я ослабела, и уже не боялись меня как раньше, что оковы сняли, правда, с расстояния, магией. Глумились всё так же, а я лежала тихо, ждала. Подойдет ведь кто-нибудь обязательно, что пнуть меня ему захочется, пусть, посмотрим, как долго после того пинка проживёт. Осмелели они, но пока ещё не настолько, что мне тревожно стало совсем от того, что Тень моя может и не дождаться их безрассудства. Я видела её, она приближалась ко мне, и уже вступила в пределы камеры. Обидно было уходить даром, без душ врагов, выведенных на Грань поводком смерти.

Потом вбросили ко мне двоих избитых пленников и стали смотреть, что будет. А ничего не было, что узнала я ауры несчастных и не захотела на своих бросаться, хотя ослабла сильно и кровь живого могла бы продлить мне моё существование, дать сил, дать надежду на свободу.

А были эти двое – Сихар Црнаяш и юный Стальчк из островных тБови, последний из своего рода, совсем ещё мальчик, но, несмотря на детский свой возраст, грозный боец. Род тБови в родстве с Императорским Домом, что древняя кровь порождает сильных магов всегда.

Они услышали меня, и увидели внутренним зрением, что обоим страшно стало, я видела их страх, алыми кольцами разошедшийся по камере. Сихар узнала меня и сказала:

– Это Фиалка.

Я крикнула им, чтобы не подходили ко мне, если жизнь дорога, что ломало меня страшно, почти так, как в дни метаморфоза, когда я Тахмира своего встретила впервые. А Сихар сказала:

– Она может вас отсюда вывести.

Сихар обращалась к аристократу императорской крови с должным почтением, что не помешало бы и мне, а я без уважения обругала обоих чёрным словом, а и сказала ещё, чтобы не смели подходить ко мне, ни по одному, ни вместе. Но они не пожелали слушать, а тБови сказал, что Сихар – целитель, а и потому сам идти должен. И подошёл ко мне, несмотря на запрет, что я слаба была и удержать его на расстоянии не сумела. Сихар заторопилась следом, что остановить хотела, но она не успела тоже. Мальчик опустился рядом на одно колено, поднял мне голову, что хватка у него была железной, несмотря на ранение и ткнул запястьем мне в лицо:

– Пей.

И я прокусила ему вену и пила и кто бы на моём месте сумел удержаться…

На счастье юному дуралею желтоголовые сообразили, что происходит неладное. Они затеяли что-то по ту сторону двери, что я учуяла запах магии, той самой магии, что скрутила меня в битве и заточила в сыром подвале, а ум не до конца обронила, а и ударила первой сквозь дверь и стену, голосом ударила, Зовом, что дверь они отворили нам сами. Кровь беспомощной жертвы и отданная добровольно кровь боевого мага, пусть даже очень юного, – совершенно разные по концентрации Силы; мне хватило перебороть собственную слабость и ударить с размахом. Одного желтоголового я сразу порвала, второму в горло впилась, что за пару мгновений всё было кончено. И первого выпила тоже, как ни противна была мне кровь умершего, а не в моём положении было разбрасываться даже крохами Силы.

– Жаль, я так не могу, – сказал юный тБови, глядя на учинённое мною двойное убийство.

– Ты просишь инициации? – задала я ему вопрос.

Вопрос не праздный: любой из живых вправе воззвать к неумершему с просьбой совершить обряд.

– Не смейте! – встряхнула его Сихар. – На вас весь ваш род, вы – последний в Доме тБови; не смейте!

– Нет, – с усилием ответил он через время. – Не прошу…

Но ему было жаль отказываться. Хотел глотки желтоволосым буквально рвать, что я его понимала. Потом он потерял себя и осел на пол, что я всё же немало у него забрала. Надо было его кормить мясом и молоком, но сейчас возможности не было, а Сихар я запретила входить в транс исцеления, что нам всем убираться отсюда было надобно, пока другие желтоголовые не спохватились, наверняка же их было полно в этой крепости, и всё серьёзные маги.

Сихар согласилась со мной. Я взяла на плечо мальчика, Сихар взяла меня за руку и так пошли мы навьей тропой прочь, и почти вышли, как встал впереди на Грани передо мною желтоголовый из тех, что пленили меня тогда в битве за Двестиполье, и был не один, а несколько, а и страшно сразу же стало при мысли о каменном мешке, куда без сомнения нас всех вернут сейчас.

Но желтоголовый не спешил бить. Стоял на пути моём и смотрел на меня, что случилось невероятное, – он со мной заговорил:

– Это тебя зовут Фиалкой Ветровой, неумершей, а ещё – наложницей Эрмарша ризван Тахмира?

Он знал меня, знал кто я, бессмысленно было отрицать очевидное, что я сказала в ответ:

– Это я.

– Передай ему, что Плойз ирхан Двахмир ищет встречи.

– И всё? – удивилась я. – Только это?

– И всё. Только это и передай.

Я решила, что он хочет заманить моего Тахмира в ловушку и там его уничтожить, что спросила:

– Как мне поверить, что твои слова не ложь?

– Никак, – отрезал он, развернулся и исчез с моей тропы, и вместе с ним исчезли его маги.

Путь был свободен, что мы ушли легко.

А вышли в явь в лесу, на небольшой полянке с ручейком, что юный тБови по-прежнему был без сознания и дальше нести его по Грани было нельзя. Сихар развела костерок, предварительно окружив полянку защитой, насколько смогла. Я влила своей силы в её щиты, что нас теперь обнаружить мало кто смог бы, и принесла с охоты нескольких зайцев, а ещё нашла корни дикого лука, измоль-траву и шалерн, с ними сварили суп для беспамятного, и так поили его, что ему легче стало, хотя в себя ещё не пришёл. Всё это делали мы молча. Сихар видела, что зайцы обескровлены, но молчала и совсем меня не боялась.

Я так привыкла к неизменным лицам собратьев по инициации, что рядом с Сихар чувствовала изрядный неуют. Она изменилась с тех пор, как мы последний раз виделись, изменилась и ликом и аурой, что всего за четыре года прошли те изменения; что такое четыре года для неумершего… пылинка в потоке Вечности, не больше. Половинка пылинки, сотая часть!

– Я сильно ему повредила? – спросила я о нашем подопечном, что просто надо уже было что спросить, нарушить затянувшееся молчание.

– Нет, – ответила Сихар. – Он будет жить…

– Хорошо…

Я легла на землю, впитывая силу и мощь родной мне стихии, а Сихар сказала, как говаривала когда-то в детстве:

– Встань, дурища, простудишься… – и нервно засмеялась – Прости.

– Ничего, – я села, обхватила колени руками и вдруг вспомнила прозрачную заводь и как Сихар ныряла в глубину за алыми кораллами для меня, совсем ещё девочки.

– Я любила орехи, – сказала Сихар, вороша угли палкой, что под углями пеклась зайчатина и надо было за нею следить. – И ты лазила на самую макушку дерева… для меня… Сколько лет прошло! А ты всё та же, Фиалка.

– Нет, – отозвалась я. – Я не та же.

Я прошла метаморфоз, я жила на Грани, что провела по ней живых душ без счёта, врагов и друзей, как получалось, а не всегда получалось достойно, а и помнила каждого в детальных частностях так, как себя порой запоминать не пыталась.

Сихар кивнула, она поняла. И она убивала, чтобы выжить. Полтора десятка лет прошло с нашего детства, мы изменились, и не в лучшую сторону.

Но призрачная безлунная ночь возле мальчика из древнего рода что-то вернула нам обеим, что-то, утраченное, казалось бы, навсегда.

Так стало, что надобно мне оказалось уснуть на сутки-двое, что я сказала ко мне не приближаться, особенно под конец сна, что буду голодна как проснусь, от того, что собранная Сила вся в землю уйдёт за время сна, а нельзя меня тревожить да рядом быть, а и лучше бы им двоим уходить без меня. Но Сихар отказалась, а мальчик спал. Стало уже невозможно терпеть, что я принесла ещё добычи, раз решили они меня стеречь, нашла дерево с норой под корнями, что в ту нору укрылась и так уснула там. Проснулась и ощутила рядом жаркое биение живой ауры, что обозлилась с того: просила же не тревожить. Самое тяжёлое удержаться в такой момент, что не всегда получается. Но я не распознала ни Сихар, ни юного тБови, что кто-то другой то был и страхом его корёжило. Как выбралась из норы, как увидела прямо перед собой связанного желтоголового со следами пытки на теле, так и поняла, что это обо мне позаботились. Ещё узнала пленного, а был он из тех, что донимали меня в мешке том каменном, кому клялась весёлую смерть обеспечить, а и огорчилась, что на минимуме Силы должного веселья не получится.

Он заметил меня, что обмочился со страху, я же ласково улыбнулась ему во все клыки. Это тебе не детей терзать несмышлёных, это теперь тебя терзать будут, погано жил, погано умрёшь; если я в подвале с Сихар и тБови голод держала, то и теперь удержу, что дрожи теперь, сволок, держи ответ за свои деяния. Жалость и милосердие? Нет, не слышала…

Тело я в нору, где спала, сунула, и пошла к своим, а те на костре мясо жарили, а и защита над поляною мерцала жемчугом, что надёжно отгораживала нас от остального мира. Сихар на меня не глянула, мальчик ножом трофейным ногти себе чистил, что глаз не поднял, и я спросила:

– Зачем?

тБови понял меня по-своему:

– Зачем ему шкуру попортил? А что, невкусно было?

– Отчего же, вкусно, – отвечала я, – благодарю…

– Меня сейчас стошнит, – сообщила Сихар, переворачивая над огнём нанизанное на прутики мясо.

– Или мало? – мальчишку несло, что он остановиться не мог.

Черкнул ножом по запястью, протянул руку мне:

– Бери ещё! Не жалко.

А видела я, Сихар сердилась, что обругала его, пока я спала. За самовольство, за ненужный риск и за то, что исчезновение собрата желтоголовые ожидаемо связали с нами, что теперь облава шла по лесу и как от той облавы уходить…

– Малыш, мы не рабы своей сущности, – резко сказала я. – Любой из нас почёл бы за конфетку выпить тебя, что древняя кровь императорского Дома, но тогда и так, как того пожелаем сами. Закрой рану ему, Сихар. Будем думать, как уходить.

Сихар сделала, что я сказала, потом спросила, сыта ли я, что важно то было перед боем. Я сказала, что да, а мальчик молчал, что урок получил изрядный, а и хорошо бы, если впрок.

Уходили противно, что спасались, петляли, а и пропали бы вовсе, если бы не удалось дозваться помощи своих, что к нам по Грани Ненаш пришёл и остальных привёл. За меня он оставался, что меня долго не было, и по его зову все пришли, и стало нас снова Девять, и так желтоволосые отступили, что не по их зубам оно оказалось.

Тахмир мой всё расспрашивал, как со мной было и что, а я молчала, а и рассудила так, что незачем ему то знать. Но имя Плойза Двахмира ему было знакомо, что он удивился, а удивившись, задумался. Встреча состоялась, я пошла вместе с Тахмиром своим, что одного его отпускать не хотела, он возражал, но возражения его не приняла вовсе. Пошла с ним, на пике Силы, что не могла допустить его смерти, если Двахмир с друзьями замыслили недоброе. Но они иное мыслили.

Нашлись среди желтоголовых те, кому не по душе стал порядок Третерумка, детей в жертву приносить велевший. Что смотрели желтоголовые, как мы живём, и хотели жить так же, не отдавая потомство своё на муки, а первым среди таких стал род Двахмир, а и под свой стяг довольно собрал уже сторонников. Встали они все за то, что изгнать из нашего мира своих сородичей надобно, а самим с нами остаться, за нас сражаться, что просили за то себе земли Двестиполья и Хрустальных Ручьёв.

Дело доброе, что встреча ещё одна после была. На ней подписали договор, что Двестиполье и Ручьи отходили роду Двахмир, что вольны были люди остаться под рукою нежданных наших союзников или уйти от них, что становилось так Двестиполье княжеством, подвластным Империи и все смертоубийства детей объявлялись преступными и прекращались. И оставили подписи все на листе согласительном: от Сиреневого Берега – княжна Браниславна, от Узорчатых Островов – юный тБови, от Дармицы – доктор сТруви как регент малолетней дармичанской княжны Ольшани, от Небесного Края – Заряна и Беловода, от Красного Бора – князь Листай Заречный, и от неумерших избрана была я, Ветрова.

Взаимное недоверие оставалось, что прожило какое-то время, но недолго. Третья битва за Двестиполье показала, что новые союзники судьбу себе осознанно выбрали.

Так погнали мы захватчиков из пределов нашего мира, но вскоре упёрлись, что превозмочь не могли ни мы их, ни они нас. Наступило затишье до следующей бури, что полгода оно длилось.

Плойз Двахмир помнил обо мне, что сама не знаю, зачем ему, а привёл он ко мне женщину, а и сказал, что мне она ведома, и так вдвоём нас оставил. Я смотрела в лицо ей, состарившееся в неизбывном горе, на волосы её, почерневшие в бедах, и не узнавала, что она молчала совсем. Молчала, смотрела на меня, что некуда было деваться от её взгляда, так он проникал в самую душу, что от той души ещё оставалось за эти годы. А потом сказала она словами Сихар:

– Ты всё та же, Фиалка.

Тогда пришло ко мне узнавание, ледяным огнём по коже, кислотой по оголённым нервам, что пала я перед нею на колени и выдохнула:

– Мама…

Мать моя выжила чудом, что война носила её, как лист осенний с дерева сорванный, потеряла она всех детей своих, всю семью и меня считала погибшей, а осела в Двестиполье, а и Двахмир лично младшего ребёнка её от злой участи спас. Так сталось, что у меня оказался брат младший, и мама нашлась живой, что радости было беспредельно. Неважно ей было, что я – неумершая, чудовище из страшных басен, что она сама нам когда-то баяла, а важно было, что жива я и что желтоголовым не даю пощады.

А брату шёл четвёртый не то пятый год и ликом был он на самого Двахмира похож очень, что Тахмир мой подтвердил потом, Ярой – бастард Плойза, и тот от него не отказывается.

Ненаш же женился на своей Пельчар по всем правилам, что хороша она была в алом подвенечном платье, а в храме Триединого обряд провели, а и служитель храмовый не погнал нас вон, почитая за чудовищ. Провёл обряд и сказал напутственное слово, что все пришедшие со слезой стояли.

После я у моря на камнях сидела, что любила море всегда, как пришёл ко мне Тахмир мой и тоже рядом сел, и так сидели мы молча. Не могла ему говорить, что печалит меня: Плойз Двахмир назвал наложницей, что назвал всего один раз, однако же мне запомнилось. Не могла я требовать от живого свадьбы; Пельчар сама за Ненаша пошла, что он не принуждал её, хотя любой из нас способен принудить живого к чему угодно, что мы всегда с врагом делали.

Матери моей подвластна была стихия земли. Раньше мама держала собственную студию ландшафтного дизайна, что училась некогда в Императорском Ботаническом Саду Второго мира; взялась передавать опыт и первой из всех учеников стала супруга Ненаша, Пельчар. У неё тот же дар был, и даже сильнее. Так они набрали команду, что занялись восстановлением сожжённых войной городов, а мы помогали чистить магический фон от некротических пятен, а и понравилось мне служить очищению. Земля – родная стихия неумершему, что всегда приятно видеть, как вбирает она силу созидания, как оживает и начинает цвести. Весна шла на Сиреневый Берег, Дармицу и Двестиполье.

Ярой быстро привык ко мне, что не пугался нисколько, и я брала его на прогулки к морю, что сам Двахмир иногда ходил с нами, забавлялся с сынишкой, а со мной молчал, а и тепло было с ним молчать вместе. Так у меня стала семья из живых: мой мужчина, моя мать, брат младший и отчим.

Потом я обратила мысли на пережитое той весной, что поняла: мама знала. От того спешила, что набирала учеников себе, делилась с ними знаниями и навыком, отдавала всё, что могла. И для меня, дочери старшей, подарок готовила, что такие подарки не в один миг собираются. Дали знать о себе старые раны, пережитые горести и на пределе сил работа, что призвала она меня и просила облегчить ей уход на Грань, а того не ведала, во что такая просьба мне встала, а и никому не догадай судьба отпускать вот так ту, что дала тебе жизнь.

Сихар привела ученицу именем Хафьсаар, дочь Малка и Несмирёны из рода озёрных сШови, неулыбчивую девочку на вид в семидвешь возрастом, что у неё самый сильный дар из всех целителей нашего мира. Но и она не сумела совладать с бедой, а ещё отчитала меня сурово, а и странно было слушать ребёнка с недетскою речью.

– Ты – неумершая, дитя и проводник стихии Смерти, – так сказала мне Хафьсаар, – ты сама ведаешь, что должно делать тебе, а что не должно. Если умирает душа, её надо отпустить. И ты не вправе нарушить волю умирающего!

Да, была я не вправе, что высказанная при свидетелях воля держала крепче цепного повода, на какой сажают свирепых кобелей.

В начале лета мама моя ушла с моей помощью из мира на Грань к новому рождению. У погребального костра стояли все, кто любил её и помнил, что мне тоже место нашлось, мне и моим собратьям по инициации, а все как одно были, а и всем одно на уме было: никогда не простим и никогда не забудем. Эта смерть, как все прочие, явилась делами находников из Третерумка, что тридцать семь зим – то не срок для живого. А перед уходом мама благословила меня на жизнь и сказала ещё так, чтобы дети мои и внуки жили счастливо, что я промолчала, какие могут быть дети, тем более внуки, у неумершего, что не могла я вмешаться с правдой своей в последнее слово давшей мне жизнь. И никто так же не стал этого делать.

Так ушла от нас Здебора ирхень Двахмирани, дочь Желана Рябинина, что по ней оставили памятный камень в парке Белополя, столицы Двестиполья, в парке, её руками воссозданном и её имя принявшем. Я ходила потом дорожками парка и сидела у камня, что старалась ночью глухой появляться, чтобы живых, полюбивших с детьми гулять здесь, не тревожить.

Одной ночью встретила у камня Плойза Двахмира, и стала с ним рядом, что он молчал и я молчала: не знали, что сказать друг другу. Но у него остался мальчик, мой брат, пятилетний малыш с серебряными кудрями, и он ради них отрёкся от сородичей, ради матери моей и сына. Тогда превозмогла я себя, что сказала ему:

– Благо тебе, что дарил ей счастье и сына оставил.

Всех детей забрала у матери моей война, а я как неумершая стала бесплодна, а и будут у брата дети, продолжение и память на нашей земле. Двахмир кивнул мне, что сказал:

– Ты, Фиалка, приходи, когда пожелаешь, не таясь в ночи. Двери моего дома открыты для тебя.

Я услышала его слова и приняла их, а однажды встретила у камня того Пельчар, супругу Ненаша, с цветами, а и подошла она ко мне, обняла за плечо и так стояла, что от ласки её, понимания и сочувствия живого, мне впервые после всех этих долгих, горьких, не пойми как прожитых проклятых зим захотелось заплакать…

Тахмир мой чудить начал, что свадьбу решил со мною справить, а мне приятно было поначалу, а идумать начала потом, что поняла, о какой свадьбе можно речь вести. А он сказал, что о правильной. Чтобы обряд в храме триединого Вечнотворящего, и чтобы все видели, что его женщина жена ему, не наложница. Видно, прознал как-то о первых словах Двахмира, ко мне обращённых, а не от меня, а и может Двахмир сам ещё раз так сказал, не ведаю. Так я сказала, что не хочу, а хочу, чтобы дети у Тахмира моего были от живой женщины, мне же родить не получится никогда. Вольно Пельчар было алому платью радоваться, что она уже родила Ненашу дочку, и, может быть, родит ещё; мёртвое не рождает живое, мне деяние Пельчар повторить не по статусу и не по силам. На то отвечал он, что ему без разницы, что никакой другой женщины не надобно, кроме меня, что бросить мне надо такие речи и не повторять их больше, а он решил уже, а и от решения своего не отступится.

Что сказать, не могла долго противиться. Так надела и я алое платье, и была счастлива, что все пришли, как Тахмир мой хотел, и в храме Триединого золотое пламя брачного обряда благословило нас, а одно болело, что мать моя уже не видит того, а и радовалась бы она за нас, как никто другой не радовался бы.

О начале лета случилось невозможное. Свершилось над нами чудо из тех, что случаются раз в мегахрон или того даже реже: я понесла. Как объяснил мне потом мой старший, что случилось это от благословения предсмертного матери и от справленного по всем правилам обряда брачного, а от того ещё, что по Силе равных моему Тахмиру не было во всех мирах Империи и во всех мирах Третерумка. Сила его всегда делала меня живой, о том я говорила уже не раз.

Лишь Хафьсаар хмурилась сильнее обычного, что видела беду, но сказала так, что если душа хочет родиться, ей надо помочь. Она говорила, что ребёнок есть сумма отца и матери, что отец даёт, а мать принимает и преобразовывает; так родилосьдитя у Пельчар и Ненаша – неумерший мужчина может дать живой женщине очень много, но не в Силе дело, а в способности направить её правильно, что не могла сделать я в силу своей природы. Хафьсаар и Сихар смотрели за мной, и помогали мне, а ждали мы рождения к зиме, но беда пришла раньше и завершила собой короткое летнее счастье…

Война разгорелась снова, что снова начались потери, а сдержать Третерумк стало сложнее, а и ушли все, кто мог держать в руках оружие, сражаться, и с ними мой Тахмир. Странно было бы, если бы сильнейший боевой маг Третьего мира остался бы в больнице подле своей женщины. Так осталась я одна, что не стало мне поддержки совсем, и силы мои начали таять, что не могла я ходить по Грани за жизнью желтоголовых, как раньше. И вот на третий день, как ушёл мой Тахмир, Сихар и Хафьсаар приняли решение провести роды, что на шестом месяце само по себе содержало угрозу ребёнку, но длить беременность дальше было опасно. Силы мои таяли, нерождённая моя девочка могла погибнуть, что я согласилась с целителями, они знали, что делать.

Все свои силы я отдала дочке, что она выжить сумела, что сделай я иначе, не случилось бы со мной того, что случилось. Но тогда умерла бы дочь. Но даже знала бы я заранее, чем всё обернётся, поступила бы так же, что нельзя забрать жизнь собственного ребёнка ради того, чтобы выжить самой.

Как унесли от меня мою девочку, что я успела увидеть лишь хохолок на её макушке, серебристый, как у брата младшего, так стала я слабеть и ослабела настолько, что не сумела удержать страшный голод. В дни метаморфоза, когда я удержала себя перед Тахмиром моим, и в чёрные дни в мерзком подвале, когда я не выпила Сихар и юного тБови, в те дни было во много раз легче, чем сейчас, что не знала я даже, с чем сравнить. Голод выжег во мне разум, что очнулась я лишь от слова старшего своего, доктора сТруви, а до того погибли все, кто рядом со мной оказался, а Хафьсаар едва не умерла тоже, а и выжила она до сих пор не знаю чьими молитвами. Сильна была, несмотря на свой юный возраст.

Так сталось со мной то, что было со Светаной и Златой, что не могла я живого видеть без того, чтобы голод не ронял мне разум, а насытиться не могла вовсе, а и уходило всё выпитое словно в прорву бездонную. Доктор сТруви сказал, что я перешагнула порог, отдавая все силы свои дочери, что не дело неумерших отдавать… И теперь лишь возрастать будет моё безумие, что поглотит оно и память мою и чувства и саму душу, обратив меня, Фиалку Ветрову, неумершую, в страшное умертвие, выжирающее всё вокруг себя под корень. Спасения нет, как нет и надежды. На памяти старшего обратить подобное перерождение не удавалось ещё никому. Кроме Тахмира, что спас когда-то нашу Злату. Но Злата была молода и слаба тогда, что он сумел укротить её, со мной же не выйдет подобного, что лучше даже не пробовать. Тогда сказала я, что надо Тень свою поднять и так уйти из мира совсем, а смерти Тахмиру своему не желаю, а и дочери без отца не выжить, что ей пусть поможет и что миру нашему нужны боевые маги, такие как он, на них держится многое.

– Я рад, что ты понимаешь это, девочка, – ответил на то мне доктор сТруви.

Тёплый ветер Силы в лицо, последнее прощание уходящему, что сколько раз я сама дарила живым, выходящим на Грань к новому рождению. Мой старший, мой друг, мой наставник, заменивший мне отца…

– Я хочу уйти в бою, – сказала я, и доктор сТруви со мной согласился.

В Алой Цитадели до сих пор гасли детские жизни. Последняя Опора Третерумка на нашей земле. Мы собирались в битву, чтобы разрушить её навсегда и так отрезать желтоголовым путь к Третьему миру, навсегда отрезать, насовсем, чтобы не было им сюда дороги на времена вечные. А будут со мной только собратья мои по инициации, живых рядом не будет, кроме врага, которому пощады и жалости ждать незачем, что если повезёт мне выжить, то отпустит меня потом мой старший сам, лично, как полагается. И я за счастье посчитала подобный исход, что не хотелось умирать совсем без пользы.

Тахмир мой прознал о случившемся, что пришёл к нам и требовал от доктора сТруви дозволения говорить со мной, а он отказался, а и Тахмир мой заявил, что будет платить, на что Канч сТруви отказался от платы, но поговорить нам дозволил.

Тяжкий вышел разговор и страшный! Держало меня только слово доктора сТруви, слово старшего, которому младший не смеет не подчиниться, и то голод рвал на части разум, что не всё могла осознавать уже. Тахмир мой то видел, а видел он, что со мною сделать ничего нельзя, а и понимал сам, что недостанет ему ни Силы ни жизни совладать с охватившей меня бедой, как когда-то совладал он с перерождением нашей Златы. Но он готов был всё равно, что я отговаривала его. Просила позаботиться о дочери, что дочери нужна была его Сила, что иначе она умрёт, что не должно ей умирать так рано, а назвать девочку просила Здеборой по матери моей, ушедшей из мира безвременно, а и сказала ещё, что люблю его. Всегда любила. С тех самых пор, как увидела его связанного, но даже в смертный свой час не пожелавшего оставаться беспомощной жертвой. И, прежде чем безумие поглотило меня совсем, я увидела слёзы на его щеках.

И за это тоже…

За дочь свою, что на руки не взяла ни разу, и за всех детей нашего мира. За всех, кого любила, и кто любил меня, за тех, кто любил и был любим, кто ушёл прежде времени, кто уходил сейчас, кому ещё только предстояло погибнуть завтра, послезавтра, через полгода и год.

Никогда не простим.

Никогда не забудем!

Таково последнее слово Фиалки Ветровой из неумерших клана сТруви, а будет по нему, а и помните вы, идущие дорогами Третьего мира после нас: