Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Глава 12. Жизнь на Грани (Дневники Фиалки Ветровой)

О сорок первом дне завершился мой метаморфоз, что все меня ждали, потому как была последняя. Стал парад на площади, что сам князь Сирень-Каменногорский принимал и с ним дармичанский правитель Цальнш лДипи. Надели мы форму Вольных Охотников, и нас объявили перед всеми. Сама княгиня светлая раслины вручила каждому из нас, что они её работа, она была мастер-ювелир, а и в Империи мало нашлось бы ровни её мастерству.

Каждому в свой черёд сказала она слово, а мне сказала:

– Благослови тебя Небеса, дитя.

А у самой слёзы в глазах, что лицо раскраснелось. Так я губами руки её коснулась, что холодной рука её была и дрожала, что сказала я, – не подведём! Побегут от нас желтоголовые, и не далеко убегут, смерть и ужас настигнут их, земля огнём обернётся, воздух угарным чадом, а и помирать им всем несладко придётся, и так со всеми станется, кто не успеет убраться с пути нашего.

Тут уже княгиня совсем расплакалась, что всем сказала:

– Благослови вас Небеса, дети мои. Благослови Небеса…

И встали мы на колено, и говорили клятву, и ударили после последних слов наших армейские барабаны. Так стали мы на службу воинскую, что началась для нас с того же самого дня…

Первый бой стался для нас в устье Звенящей Речки. Случайно получилось. Доктор сТруви говорил потом, что мы не были ещё готовы. Но мы справились, хотя и не совсем чисто.

А и было это так.

Схлестнулись два войска, в яви мира и в яви снов, и на Грани между ними, что перемешалось всё в туман, а туман тот нам родным показался, а и сила нам от него исходила, от смертей, его породивших, от боли живых и ярости и магии боевой. Так пошли мы навьими тропами, и упились вражьей мощью, как хотели, что она едва не разорвала нас, столько силы собрано оказалось. И ярость уронила нам разум, что подняли мы всё, к чему дотянуться могли, и всё шло на врага, и сминало его, и павшие бойцы врага вставали и оборачивались против своих же, и враг бежал от того ужаса, а мы следом шли.

Доктор сТруви разгневался, что назвал нас сосунками, да ещё и недоделанными, и показал нам, какую беду сотворили мы по неразумию своему. Отправил исправлять содеянное, что сам лично следил, по чести ли мы делаем. А дела на всех хватило, что поднять мёртвое не так сложно, как уложить его и напоить след покоем, а и Дахар возмутилась, что отказывалась уводить на грань души павших желтоголовых. Собакам собачья смерть, говорила она, а мы здесь не при чём.

Канч сТруви сказал гневно, что придумает ей наказание, а пока он думает, она пусть от дела не бегает, не то хуже будет.

И так мы всю силу истратили, что получили во время битвы, и полегли потом на две восьмицы, и впредь больше не поступали так. Хотя знали, что умеем и на что способны, но держали знание про запас, на нехороший случай, когда выбора иного не останется.

А то урок ещё был, что живые преподнесли. До того мы всё не понимали толком, что мы такое и как о нас другие думают. После мы уже сами расстояние держали, что так спокойнее казалось.

А было дело так.

В горном ущелье шла дорога, а шла она в сторону побережья, к Алой Цитадели, а и про Цитадель ту разговоры ходили один другого ужаснее, что детей желтоволосые свозили туда на муки и смерть, был в том им одним понятный смысл, а нам один лишь ужас и бессильная злость. Так мы пошли, все Девять, и стали там в засаду, ждать, когда появится очередной привоз, что не мог он мимо того ущелья пройти, иной дороги от гор туда не было.

Самая младшая из всех нас была Злата, даже и до метаморфоза она выглядела меньше своих зим, а после стала совсем как малышка зим восьми, тоненькая, кудрявая девочка. И вот стала она поодаль от дороги, у дерева большого, встала, обняла толстый ствол и давай плакать да маму звать, что жалобно так, со слезой, как у нас у самих на душе посмурнело. Обозники желтоголовые и купились на то. Сразу двое пошли, и один взял Златку за ворот, и оба смеялись, а им от дороги маг их заторопился, спасать дурней, да не успел, Ненаш его раньше упокоил. А Златка вывернулась да и впилась в горло тому, кто держал её, а второй не успел понять, что происходит, как и сам уже от Златки получил ровно всё то же самое, порванное горло и смерть. А с остальными справились быстро.

Потом мы открыли портал и увели спасённых в Дармицу, а прежде мёртвых всех сожгли, что не понять стало, как они умерли. Нельзя было пока желтоволосым знать, какой страх по их души здесь ходит.

А дети разные были, и маленькие совсем, и постарше, и даже как мы были, и среди них я увидела Сихар Тепчог из поморских сТепи, и ей обрадовалась: до вторжения мы жили вместе в Светозарном два лета и даже дружили, она была младше меня на два года. Так было, что Сихар в драку ввязалась, и не совладала, а меня узнала и позвала, что я пришла, желтоволосому на беду. То некогда было нам между собой поговорить, что уходить было надобно, и стали мы уходить,

Сихар отлично организовала малышей при проходе через портал, что ни один не потерялся и не получил травму.

Как пришли в Дармицу, что беда позади осталась, и я подошла к подруге, что говорить хотелось, послушать про наших из Светозарного, кто ещё жив и что теперь делает. А Сихар так стала, нарочно между мной и спасёнными, и крикнула, чтобы я уходила прочь, что была она из хорошей семьи, с наследственной склонностью к магии высших порядков, а знала, что убивала я желтоволосых, а и видела больше, чем обычный человек.

Я пошла от неё, долго сидела на солнце, что камни грело у побережья нашего с доктором сТруви места, и покоя мне не было, что забыть подругу не могла, лицо её, голос, взгляд. Как беда, то 'Фиалка, спаси!', а как страх позади остался, то 'поди прочь, упыриха'. Так нашёл меня Канч сТруви и велел спать идти, не должно мне нарушать режим, мала ещё. Тогда рассказала ему, как у меня стало с Сихар, а он не удивился тому.

– Живые, – сказал он, – никогда, пропади они пропадом, они не изменятся. Не должно тебе от них благодарности ждать, делай, что делаешь, и будь как будет, а что они о тебе думают и как поступают с тобой, то на их совести, не на твоей.

– А вы их лечите, – сказала я, и дождалась его повести.

Он был молодом врачом, одним из лучших в Дармице, что собирался учиться дальше и уехать потом в Имперский мединститут, в Первый мир, учиться дальше. Но сталась тогда над Третьим миром эпидемия, что никто не знал, как остановить её, а умирали многие, а и закрыли весь мир для остальной Империи, что почти списали его в чумные, запретные для посещений. Доктор сТруви заболел сам, когда уже почти нашёл решение. И сам на себе испытывал созданные им же лекарства, а только не успевал закрепить результат и потому прошёл инициацию. Неумершие не болеют, говорил он, это полезное качество. Комплекс лечения был разработан, что эпидемия ушла, и Третий мир вновь открыл границы, и прибывали в него переселенцы и так восстановились города, и ожили почти умершие было совсем княжества.

– В жизни неумершего, – говорил доктор, – есть три стадии. На первой он верит в людей и любит их и служит Жизни из великой любви ко всему живому и родной земле, призвавшей к служению. На второй он ненавидит людей, остро переживая любую неблагодарность живых, и хочет забрать свою Тень и так уйти из мира совсем. А на третьей снисходит на уязвлённую душу покой и остаётся только служение. Служение Жизни. Мы существуем ради служения, таков наш удел и наша суть. А живые о том могут думать, что им захочется, это неумерших уже мало касается.

Так говорил доктор сТруви, и я соглашалась с ним, но перед взором внутренним всё стояло искажённое лицо Сихар, что забыть не могла, и больно от того было по-прежнему.

Стали мы после того сторониться живых, и уходить, не дожидаясь проклятий, и так шли годы, что шли они для живых, а мы видели лишь друг друга, а и не властно время было над нами, всё те же лица видели друг у друга и казалось, будто время застыло в единой бесконечной битве. Другой жизни мы не знали.

Свирепей же всех нас стала Злата. Трудом дался ей метаморфоз, что после него сталось с нею безмолвие, и не заговаривала она сутками, ни с живыми, ни с нами, а и тормошили мы её, расспрашивали, да без толку особого. Отвечала коротко, и не о том, что думала. И так шло всё время, что отступились мы от неё. По буйности своей была она очень хороша в бою, что желтоволосым от неё покоя нигде не было. А она упивалась их кровью и муками, что остановиться не могла, и за то мы стыдили её, что говорили каждый, нельзя так с живыми, пусть и желтоволосыми, а и метаморфоз позади, не должно тебе до неразумия животного опускаться, на тебе раслин, княгиней Сирень сотворённый. Знаю, отвечала она, а не могу иначе. И как окончится война, подниму свою Тень и так уйду из мира совсем, говорила она, а пока держите меня, берегите живых из наших, что не должно им ко мне подходить, если сами смерти не ищут. На том и сошлись.

О девятом годе служения нашего встретился мне тот желтоволосый, что ушёл от меня в дни моего метаморфоза. А не случайно встретился, искал он меня, и про то сам сказал. И так сказал, что нелегко опознать ему меня было, не изменилась я на лицо совсем, но что аура моя изменилась и изменилас сильно, что не сказали бы ему другие, смотри, вот Фиалка Ветрова, так бы мимо прошёл.

А сам он тоже изменился, что был уже не тот потерянный мальчик, каким плакал тогда на берегу. Стал теперь справный молодой мужчина, крепкий и сильный, и в жёлтых его волосах процвели красные нити от испытаний, на его долю выпавших, а в ауре билась и клокотала такая мощь, такое неукротимое пламя, что меня закачало на расстоянии ещё.

– Ты всё ещё пьёшь кровь? – спросил он у меня.

– Нет, – отвечала я. – Не пью, и уже давно.

Тогда он шагнул ко мне, схватил за плечи, – и всё это быстро, быстрее, чем я могла отшагнуть, – и поцеловал, да так, что сила его потекла ко мне огромным сияющим потоком, что я двинуться с места не могла какое-то время. До того это сладко оказалось и ещё так оказалось, что я живой себя почувствовала и вдруг осознала со всей горечью, что именно я во время метаморфоза утратила. И всё же вырвалась от него, от безумного, отпрыгнула далеко и оттуда крикнула:

– С ума сошёл, желтоволосый, что творишь! Ты смерти ищешь?

Нет, Эрмарш Тахмир искал не смерти… Никто не знал, и сам он не знал, откуда в нём дар пробудился страшный, что жечь его изнутри взялся. Сила вырывалась из него могучим потоком, уничтожая всё вокруг без разбору, и призвать её к порядку никто не мог. Тогда посоветовали ему найти неумершего, чтобы тот рядом был во время буйных вспышек, а больше, говорили, никто погасить тот поток не сможет, никто из живых.

– Вот, я нашёл, – объяснил мне желтоволосый. – Тебя.

А глаза у него были как волосы жёлтые, с тёплой солнечной зеленью, и смотреть бы мне в них всегда, не отрываясь ни на мгновение…

– Будь со мной, Фиалка из рода Ветровых, – говорил он, сжимая кулак. – Вместе мы перевернём эту проклятую войну с ног на голову. Им нас не остановить.

Он ненавидел бывших своих соплеменников, ненавидел так, как мало кто способен ненавидеть вообще.

Так стали мы быть вместе: я, неумершая, и он, изгой, перескок, сын злого народа, пришедшего в наши земли убивать…

Эрмарш Тахмир, желтоволосый мой, ничего не боялся. Никого и ничего. И так сталось, что нанесло на него нашу Златку, а при мне то было, а и не испугался он нисколько, хотя мы сами иной раз её побаивались, что бешеная была она совсем.

Не могла она живого видеть без того, чтобы не взалкать его крови, а желания с делами у неё далеко не расходились, что мы старались следить за ней и оберегать. Канч сТруви на неё косо смотрел, а не говорил ничего, смотрел только, следил, что от его взгляда нам всем нехорошо становилось. Упокоит ведь её, имеет право, и мы ему не указ. Станет нас вместо Девяти – Восемь, и плохо же от того будет, девять – число магическое, счастливое, а придётся возмещать его, а и не хотели мы брать к себе со стороны кого-то в помощники, что Злату нам никто не заменит.

И вот в один день всё решилось. Как увидала Злата желтоволосого моего, как поняла, что живого видит, так и бросилась, а быстра была, быстрее любого из нас. А он только руку вскинуть успел, горло защитил, и в руку ему она впилась да терзать стала. Но то я видела, что неспроста Тахмир ей это позволил, мог ведь упокоить её, а не стал того делать.

И вошла в неё вместе с кровью его громадная его сила, заполнила собой ауру, что размылась, почти исчезла тусклая мертвящая серость неживого, и Злата обмякла, опустилась на землю. И показалось мне, что это живая девочка лежит без памяти при смерти, по-настоящему живая, без фантомного морока.

– Убил, – только и сказала я, и зла на желтоволосого не хватило, что он себя защищал, а о Злате нашей не обязан был думать.

– Спит, – объяснил он, сам себе залечивая ладонью страшные раны. – Уложите её, как у вас принято, и пусть спит. Не пропустите только, когда очнётся.

Злата спала несколько восьмиц, а очнулась другой, старше на вид, не на восемь зим смотрелась теперь, а на шестидвешь, как ей и было на момент инициации. И на желтоволосого моего не бросалась больше. Ушло от неё это безумие, совсем ушло, сгорело в крови желтоволосого, что проглотила она вместе с его силою.

– Я видел, как целители это делают, – объяснил Тахмир случившееся. – Отдают свою силу тяжело раненому, и раны его закрываются. Подумал, что и к неумершему применить возможно, с поправкой на вашу природу. Получилось.

А могло не получиться, так я поняла его, и что Златку тогда сам доктор сТруви упокоил бы, что сама видела, как смотрел он на неё и решал, как ему быть с нею, и почти решил. Но минуло. И было нас как прежде Девять, и ходили мы навьими тропами по души желтоволосых, и не могли они противостоять нам, что много раз пытались, да всё без толку. А я благодаря союзу с Эрмаршем скоро сама стала сильна, сильнее всех в Девятке, и даже сильнее старшего нашего, доктора сТруви, что пришёл он ко мне и спросил, не желаю ли я оспорить старшинство его.

Так положено, говорил он. Когда младший поднимается в силе выше старшего, он волен добыть себе свободу, что для того надо со старшим сразиться и упокоить его. А я могла это сделать, я стала сильнее, и сама то чувствовала, и он видел. Так я сказала тогда, что не хочу. Что благодарна учителю и наставнику, и не хочу отпускать его, даже если сам он уйти хочет, а грустно мне будет, если уйдёт он навсегда, а и уйти ведь сам может, без моей помощи. Так сказала ещё, что признаю его старшинство, и остаюсь ему младшей, пока он сам меня не погонит, но и тогда верх над ним держать не стану, лучше уж Тень забрать свою и так уйти из мира совсем, если другого выхода нет.

– Это в тебе живое не до конца ещё умерло, – сказал мне на то доктор сТруви. – Может, сотня зим над тобой пройдёт, а может, две. Тогда вспомним мы этот разговор и к нему вернёмся.

Сотня зим или две – это много казалось, что я согласилась с ним, и больше мы про то не говорили совсем. Но если есть такой способ, чтобы нам разойтись без смертельной схватки, то я найду его.

Так случилось, что род князей наших Сирень-Каменногорских почти прервался, и сын, ставший воином, тот самый мальчишка, что мы когда-то ещё до метаморфоза на руках у матери видели, и дочери старшие, а про самого князя давно уже не слышали, что погиб он в боях, говорили. Дошёл черёд до жены его, княгини пресветлой, и младших дочерей его. Разорили желтоволосые Дармицу, спалили берег, а отбросили их, да не пустыми ушли они, увели всех детей, до кого дотянуться могли и кто спрятаться не сумел, и вместе с ними княжеских девочек, Хрийзтему и Лилию. Закрылись за ними врата Алой Цитадели, а мы думали, как быть теперь. Не успели обоз отбить. А по всему надо было девочек выручать, прервётся род княжеский, и последнее утратим, как утратили Светозарный, что без правящего рода падает защита совсем, и невозможно спастись от грядущих бед и поражений.

Так Злата предложила привычный уже нам план: она притворится живой и с очередным обозом окажется внутри Алой Цитадели, оттуда портал нам откроет, а прибудем мы все сразу, не только мы Девятеро, но все воины и все маги и все неумершие, а и отобьём детей рода княжеского, что повезёт если, то саму Цитадель попортим как сможем. На то Канч сТруви спросил, откуда Злата силу возьмёт, чтобы ей живой показаться, не дураки желтоволосые, приучились ауры смотреть за столько-то зим.

А Злата кивнула на Тахмира моего и сказала, что вот, он поможет. А он сказал, что правда поможет, и знает как.

Тем часом несколько ребятишек убежало из очередного обоза прямо под стенами Цитадели, может, сами убежали, может, мы помогли, и желтоволосые ловили их, а поймали Злату, а и не поняли ничего, что Эрмарш насытил её силой своей, и казалась она им совсем как живая. Так и уехала она с обозом, и врата Алой Цитадели сомкнулись за нею, что мы сразу чувствовать её перестали. Отправили на смерть, так я сказала, и сама готова была прыгнуть следом, камни грызть, а Злату выручить. Ненаш сказал, что всё-таки её чувствует, он из всех нас лучший менталист был. И ожидание растянулось на века, покоя мы не ведали, что за Злату душа болела, а время шло, а и сила, Тахмиром влитая, скоро закончиться должна была. Как поймут желтоволосые, что неумершую в Цитадель впустили…

На исходе третьего дня, когда уже и надежда наша умерла, открыла Злата портал.

И битва была знатной, не уступали нам желтоволосые, а времени мало у нас было, и задача была не Цитадель обрушить, но детей увести и среди них найти непременно Сирень-Каменногорских. А задержались мы, и уходить опоздали, что подоспела желтоволсым Цитадели помощь с моря и воздуха, и так уходили мы под огнём, а не все ушли, а и княжна Лилия Браниславна погибла, что нелепой смерть её была, неправильной, только предотвратить никто не сумел.

А Злата после битвы стала совсем волосом черна. Расспрашивали её, не хотела говорить, что сказала лишь одно:

– Страшные вещи желтоволосые творят там, по-настоящему страшные, и если мы, неумершие, – упыри, кровь и силу у живых пьём, но душу отпускаем цельною, тогда они, чужие души ломающие, кто?

Со слов Златы получалось, что Алая Цитадель – одна из Опор желтоволосых, даёт энергию на громадный портал в их миры, но за то дети наших живых платят, душами своими платят, силу из них вычерпывают щедро, до самого распада, так, что последующие воплощения становятся невозможны. Даже слов на такое не находилось, только яростный гнев, что трясло от него страшно даже нас, неумерших. Тахмир приволок с собой оттуда пленника, что мы растерзать его хотели, а он нам не дал. Кто-то это важный был совсем, и надо было заставить его раскрыться. Позвали Ненаша, как он был среди нас лучший менталист, а Злата смотрела, смотрела, да и сказала:

– Это Ниело Степхгмир, он там один из самых-самых был. Эрм, закончишь с ним, отдай его мне. Пожалуйста.

И улыбнулась при том до того счастливо, что даже нас проняло. Этот Степхгмир как увидел улыбку Златину, как понял, что будет мука ему смертная, так сразу кричать стал, что всё, всё расскажет, если просто убьют, а Злате не оставят. Тахмир обещал ему. И Ненаш вместе с ним к нему в голову заглянул. Что они там вдвоём узнали, про то потом нам рассказано было, а пока сталось так, что Тахмир слово обещанное нарушил. Легко, не считаясь с последствиями совсем. Слово – магический контракт, что силой твоей подтверждается, нарушишь взятое на себя обязательство – заплатишь судьбой, своей и потомков своих. Но да я говорила уже, что желтоволосый мой ничего не боялся…

– Ты обещал! – завыл Степхгмир в ужасе. – Ты же слово да-а-ал!

– Я дал, я его назад и взял, – спокойно ответил Эрмарш и Злате кивнул, мол, твой он, бери и делай как хочешь, что она стала счастлива совсем.

– А вы уйдите, – сказала нам Злата, – не должно вам смотреть на то.

И мы ушли, что она полог защитный поставила, оттуда потом ни звука не вырвалось, а после нашла нас очень не скоро, а и довольна была так, как в дни безумия своего сыта не была. И мы опасались, что снова она разум обронит, но не случилось, и стали мы дальше жить от битвы до битвы как прежде…

Тяжело дался нам налёт на вражескую цитадель. Потеряли почти весь Сиреневый Берег, и от Дармицы южные земли легли под желтоволосых, а единственная девочка рода княжеского где-то в горах вместе с партизанами скрывалась, что одно о ней знали мы: жива ещё, не ушла душа её из мира. Так потом слухи доходить начали. Что прорезался у неё отцовский военный талант, что желтоволосые за голову её награду назначили и с каждым днём увеличивали, а предателей не находилось, а и охотникам за головами та награда не нужна скоро стала, что ни один, по душу дочери княжеской пошедший, назад не вернулся.

Скоро и мне случилось с княжной встретиться, а вышло дело так.

Спала я, как все мы спали, и сквозь сон зов донёсся: 'Фиалка, приди!' И голос знакомый был, что отказаться я не сумела. Встала раньше срока, пошла по Грани, и вышла к Чернозёрным горам, что желтоволосые с берега пытались уничтожить, били по ним с моря, били и с суши, а держались горы крепко. Перевал Семи Ветров открывал дорогу на материковую Дармицу, а и нельзя было сдавать его. Так держали его защитники, партизанский отряд Пальша Црная и с ним вместе княжна Хрийзтема Браниславна, единственная береговая среди моревичей.

А позвала меня Сихар, вспомнила обо мне, позвала. Годы изменили её, больше не было той девочки, что кричала тогда: 'Уходи!' Стояла передо мной на Грани справная молодая женщина, боевой маг, целитель. Так рассказала, что заперты они в пещерах и выйти не могут, а княжна ранена и умирает, и умрёт совсем, если ей не помочь, не для неё эти чёрные озёра, не для береговой девушки. И можешь если, приведи помощь, а нет, то спаси хотя бы её, уведи по Грани в тыл, в безопасное место, не должно роду княжескому прерываться.

Необычна была такая просьба, но и то понимать надобно, что сил у меня мало оставалось, потому что сон свой не завершила я как должно. А то ещё важное Сихар упустила, что неумершие – заложники собственной природы и не в их власти вставать против судьбы. По судьбе мы ходим, не против, а кто хочет прыгнуть до неба с нашей помощью, должен платить, силой своею, кровью своею, клятвой, но заплатить, без того помощи не станет.

Так стала Сихар тогда плакать и проклинать меня и говорить, что зря позвала и зря надеялась, а я не знала, как думать и как отвечать ей. Не от меня то зависело, но поди объясни живому. Доктор сТруви, может, объяснил бы, а у меня слов не нашлось. Сказала я тогда, что долг на ней будет и отдаст она его, когда пожелает, но чем дольше тянуть будет, тем больше потеряет, такова наша природа, что против неё пойти не мне дано, и никому не дано, а кто пожелает так, тот надорвётся, и след его простынет на Грани.

Сихар не умела провидеть будущее, ни Даром своим, ни умом, и потому согласилась. Так пошла я тогда, и привела порталом воинов и своих остальных привела, отстояли мы Перевал, спасли отважных его защитников. А доктор сТруви услышал от меня, что между мной и Сихар стало, и разгневался, называл меня глупой, ребёнком несмышлёным и скорбел об уме моём, которым я совсем рехнулась. Нельзя, говорил, такие связи с живыми собственными руками затягивать, петля это на шее живого и камень в Тень неумершего, обоим от того несладко придётся и уже в ближайшее время. А исправить уже ничего было нельзя, и так всё осталось.

Княжна Браниславна сама ко мне подошла, что я по ауре только признала её, изменилась она на внешность сильно. Больше не было той потерянной девочки, что мы из Алой Цитадели вытащили. Выросла, повзрослела. Крепкая стала, ладная, и взгляд суровый, но происхождение не скроешь: по-прежнему тонка в кости и лицо светлое, а пальцы длинные, тонкие, что ими не огнебой надо бы у пояса придерживать, а кисточкой остренькой цветы вишни рисовать на холсте белом. Может, она и рисовала так когда-то при живой ещё матери….

– Ты – Ветрова Фиалка? – спросила она напрямик.

– Я, ваша светлость, – отвечала я почтительно.

– В пекло весь этот великосветский политес, – яростно выразилась она, что в ней вообще ярости нерастраченной клокотало много. – Я – Хрийзтема, ты – Фиалка. Всё.

Я удивилась, и любопытно мне стало, что она не держит меня за ужас, ходящий в ночи. А она уже разворачивала карту.

– Завтра мы ударим на Лесовины. И оттуда пойдём уже вниз к побережью… Сможешь со своими незаметно пройти вот сюда и атаковать по моему сигналу, а после портал обустроить?

Я взяла карту, смотрела. Да, живому так далеко в тыл к врагу не забраться. Задачка для неумерших, что некому больше поднять её, а красивый план получился, а и битва потом вышла славная, что за нами Лесовины остались и малой кровью то обошлось.

И так пошли мы дальше, хорошо пошли, что Лесовины, Лазурная, Береговое, Криница, Дивномыс, Зоряница и многое другое по пути к Алой Цитадели, – то всё нашим стало снова. И мы верили в победу, что шли вперёд без задержки, а не знали ещё чёрных дней, а и ждали нас впереди Тихая Гавань и Звенящие Ручьи…

В Звенящих Ручьях дело было так.

Долина там небольшая, зажата между гор и два выхода из неё всего, через ущелья. Но это врата к побережью, к морю, к Тихой Гавани и Сосновой Бухте, что не могли мы оставить Ручьи без внимания. И вот первое ущелье за нами стало, а второе желтоволосые перекрыли и, верные злобе своей, выставили детей пленных там, в клетках, всего детей числом двадцать, что старше зим шестидвеши ни одного не было. И все подходы к ним содержали в себе ловушки страшные, на то расчёт желтоволосых был, что освобождать малышей станем и время потеряем, успеет враг тогда силы стянуть от побережья, и Ручьи ловушкой станут тогда.

Так княжна Хрийзтема не колебалась даже, что удивительной воли человек была. Что такое двадцать жизней перед возможностью нанести удар и захватить выход к морю? А оттуда развивать наступление на Сосновую Бухту и Алую Цитадель, гореть ей в пекле навечно, Опору желтоволосых рушить надобно, чтобы не стало у них связи с родными им мирами, чтобы отрезать их напрочь от всякой помощи. Цель достойная, и по цели же средства. Этих детей уже не спасти, что не в Цитадели жизнь свою они завершат, и не будет муки им лишней, а живые по ним обряд справят, а и помнить будут, что желтоволосым за них причитается. Права была княжна Браниславна, но не все то понимали, не все…

Сихар Тепчог разум обронила, что признала среди тех двадцати своего брата младшего, а голос его узнала, а и считала погибшим последние годы, что теперь вдруг вот так встретились. Княжна слушать её не стала вовсе, один раз довод свой привела, дальше молчала. А я сказала, что мы, Девятеро, смогли бы и ловушки обойти и детей по Грани вывести, по силам задача нам, справимся, что Сихар ко мне бросилась, в ногах лежала и просила брата спасти.

– Одного брата твоего или всех? – спросила её Браниславна, да с насмешкою, что мне за Сихар обидно стало.

И я так сказала, что всех уведём, а княжна сказала, чтобы даже не думали. Не задержит она удара ни на мгновение, а нам, Девятерым, должно то делать, что заранее оговорено, иначе войдут желтоволосые в долину и станет всем нам ловушка вместо выхода к морю, а потеряем много, а и каждый боец на счету, что не так много их, как кажется, нельзя бросаться их жизнями.

А зла я была уже довольно, и пробило меня на жалость, и о детях думала тех, что их крики слышны для слуха нашего были, живые не слышали, а мы слышали, и каждый голос разобрать могли. И так спросила я княжну Браниславну прямо:

– Кто упырь из нас двоих, я или ты?

А она сощурилась в ответ и предостерегла:

– Не смей.

Насквозь меня видела, вот бывает же, хотя самой-то зим ненамного больше минуло, чем мне на момент метаморфоза.

Долго рассказывать, и жжёт огнём, а надо, без того не сложится общее о том, что далее шло.

Не вняли мы слову Сирень-Каменногорской, пошли и детей вытащили, всех вытащили, ни один не погиб, а трудно то было, а и силы затратили много. И случилось то, чего Браниславна боялась: вошёл враг в долину Звенящих Ручьёв, что ловушкой она для нас стала, и откатило нас за второе ущелье, обратно в горы, да ещё и Зоряницу как есть потеряли. А ответ держать перед княжной мне пришлось, что я среди Девяти старшая по силе была, и решение за всех сама принимала всегда.

– Наказать бы тебя, но думаю, тебе довольно и так, – сказала мне Браниславна тогда. – Не глупа, сама видишь, какова цена промедления и отсутствия вашего в строю. И ответь, – себе ответь, не мне! – оно того стоило?

– Эти двадцать уже не умрут, я по совести поступила, – упрямо отвечала я, и взгляд подняла, смотрела в лицо ей, да недолго, за Браниславной правда была, что возразить было мало чем, и слова мои прозвучали жалко на самом деле.

– В Алой Цитадели каждый день гаснут детские жизни, – сказала княжна спокойно. – Не двадцать, а трижды по двадцать, сотни, тысячи жизней гаснут, без права на последующее рождение. Двадцать семь бойцов, двадцать семь боевых магов нашли покой в долине Звенящих Ручьёв, не говоря уже о потерях среди простых воинов. И к морю мы не вышли, и Зоряницу потеряли, и сколько ещё дней нам идти теперь до Опоры желтоволосых. Найди мир со своей совестью, неумершая, если он возможен теперь…

Так я ушла, и долго сидела на камнях, под солнцем, а не могло солнце холод из меня вынуть, хотя пекло знатно. Хотелось пойти к желтоволосым и упиться их кровью, как Златка делала в дни своего безумия, а нельзя было, что они умели теперь от нас защищаться, научились за столько-то зим.

Нашла меня Сихар тогда, благодарила, руки целовать порывалась, что смотреть на неё противно стало, лучше б ей не родиться вовсе. Так я поднялась, уйти хотела. А она следом кинулась, и кричала мне в спину, чтобы я подождала, чтобы с ней говорила, что она должна мне вдвойне и непременно долг отдаст, и ещё что-то такое же, я не вслушивалась. А и не выдержала я, обернулась и оскалилась на неё с шипением, что на живых это безотказно действует, не лезут больше в душу после того. Сихар отступилась в ужасе, а мне остро, до судороги, захотелось в горло ей впиться да порвать насмерть. Такое это громадное желание было, с болью и выворотом души, как с Тахмиром моим тогда, в дни метаморфоза моего. Как и тогда, трудом большим удержалась.

Только боец, на крики вышедший, тому не поверил, а решил, что я готова броситься. Не знала я, как у нас с ним получится, что силён он был, и артефакт при нём помимо раслина был мощный, стихией Огня заряженный, с таким не справишься легко, как ни старайся. Мне же после боя покой требовался и силы оставалось всего ничего. Но возник рядом со мной доктор сТруви, по Грани прошёл, а как прошёл, того я не уследила, хотя должна была. И драки не случилось.