Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Глава 8. Осеннее безвременье

В этом мире осень рядилась в сиреневые, синие, лиловые, пурпурные и серебристые цвета. Золотой её не назовёшь, а вот грустной – пожалуйста. Наверное, все осени во всех временах одинаковые по части безысходности и солнечной тоски.

Работы прибавилось. Хрийз сгребала в кучи опавшие листья, кучи собирала в мешки, мешки кидала в кузов мусоровоза. На ладони здоровой руки давно уже отболели и взялись жёсткими корочками мозоли от рукоятей лопат и грабель. Больную руку берегла лечебная перчатка. Рука восстанавливалась медленно. Чёрная обожжённая кожа начала светлеть, неровно, пятнами. Выглядело это жутко; Хрийз старалась лишний раз не смотреть.

От Млады не было никаких известий. Как уехала к себе в Жемчужное Взморье, так и пропала. Без неё стало совсем тоскливо. Больше Хрийз ни с кем из коллег не сошлась настолько близко. По работе общалась, могла пошутить в ответ на шутку, но беседовать, разговаривать, доверять – нет. Хрийз не верила, что Млада вернётся и, как обещала, заберёт с собой в Жемчужное Взморье. Зачем ей, с чего? Благотворительностью здесь не страдали. Приносишь пользу, тебя терпят. Не приносишь – извини.

Иногда накрывало. Казалось, что зелёное солнце, синяя осень, Служба Уборки, – всё это сон, дурной сон, и ничего больше. Долгий тоскливый поганый сон, и никак он не заканчивается, а ведь пора бы. Наверное, скоро проснусь в своей комнате, посмотрю на себя в зеркало и посмеюсь: ну надо же, приснилось же такое. Вот в следующий же миг проснусь. Вот прямо сейчас! Но проснуться не получалось.

Хрийз рыхлила клумбы, окапывая кусты осенних хризантем; хризантемы расцветали красным, бордовым, оранжевым, жёлтым, синим, зелёным. Такие же точно, кроме разве что зелёных, росли там, дома. Там, в навсегда потеряном родном мире. Он уже забывался, тот далёкий мир, растворялся, оседал на дно памяти лёгким пеплом. Ведь от него ничего не осталось – ни фотографии, ни даже простенькой безделушки; смартфон канул в бездну в первый же день пребывания, купальник куда-то сам собой подевался… разве что серёжки в ушах, папа дарил на пятнадцатилетие… Они ещё хранили тепло жёлтого Солнца, помнили Геленджик и папины ладони. Но это было так давно! В другой жизни.

Однажды Хрийз поймала себя на том, что уже не помнит толком лиц родных и близких, Олега не помнит – от Олега вообще осталась лишь тень улыбки, отзвук смеха и короткое эхо у скалы Парус. Долго плакала, только слёзы мало чем помогли: боль всё равно осталась. Как кинжал в глубокой ране. На спине. Не оглянешься, не всмотришься, не залечишь и не выдернешь.

Кинжал… Заговорённый нож. Хрийз научилась приманивать его не в лоб себе, а в ладонь. Всё равно толчок получался такой, что плечо гудело. А в центр щитка попасть… ну, поищите кого-нибудь другого. Не получалось, хоть плачь. Даже случайно.

Одно дело смотреть мульт о приключениях Храброй Сердцем, совсем другое – на деле примерить на себя шкуру бешеной амазонки. Великовата шкурка-то. Сползает!

Поэтому мысль о карьере боевой феи тихо скончалась ещё на этапе своего возникновения. Но, проклятье, мусоровозы всю жизнь водить, это тоже, блин!

Вообще-то, умение водить спецтехнику и небольшие грузовики лишним не показалось. Когда Хрийзтеме предложили пройти курс обучения – в счёт зарплаты, она не стала отказываться. Она отчаянно нуждалась в перспективе на будущее, хоть в какой-нибудь. Мусоровозы её не устраивали капитально. Если стать хорошим водителем…. Водители – это вам не мусорщики, это же звери совсем из другого социального пласта. Личным шофёром какой-нибудь шишки не станешь, разумеется. Шишки водителей себе набирают из другого контингента. А вот, скажем, стать дальнобойщиком? Сначала в какой-нибудь транспортной компании. Потом можно выкупить машину и работать на себя… Как здесь принято? Надо будет узнать.

Дальнобойщик, понятно, – профессия тоже из разряда 'боевая фея'. Но – более достижимая, чем собственно фея, скажем так. Заодно мир посмотреть можно.

Дух захватывало, если вдуматься.

В придуманную мечту и верилось, и не верилось одновременно. С одной стороны, всё в твоих руках, только шевелись, а с другой – страшно. Страшили не трудности, неизбежные в любой карьере, страшило одиночество. Полное. Махровое. Беспросветное!

Один на один с чужим миром.

И некому довериться, не у кого поплакать на плече…

По утрам лужи схватывало хрупким хрустящим ледком, а ветер пронизывал до костей и до мозга костей. Хрийз выкапывала из клумб луковки цветов и аккуратно раскладывала их по маленьким отделениям с землёй в специальных многоярусных ящичках. Попутно рыхлила землю, пряча в жирную почву озимые семена. Они взойдут по весне и зацветут раньше всех, радуя глаз, уставший от серых зимних будней…

А сейчас наступало время осенних хризантем и гранитных лилий. И если хризантемы были привычны, за исключением некоторых, радовавших глаз зелёно-лиловыми цветами, то гранитная лилия вызывала собой неподдельное восхищение. Там, дома… когда ещё у неё был свой дом… Хрийз не видела никогда подобных цветов.

Листья у гранитной лили круглые, тёмно-зелёные, с зеркальным отблеском. Стебель цветоноса – толстый, гранитного цвета и такого же цвета сам цветок, по форме очень похожий на обыкновенную большую лилию. В основном, лилии эти серые, как гранит, отчего и получили своё название, но встречаются мраморные и даже, совсем уже редкие, розовые. Выглядит словно изваянная из настоящего камня статуэтка. Но если дотронуться пальцем, сразу же чувствуешь, цветок живой, настоящий. Чудо природы…

Хрийз сложила инструмент в кузов. С этой клумбой закончено, надо двигаться к другой. Что там у нас в задании? Точно такая же клумба через пару кварталов. За ней – ещё одна, и дальше третья. И всё на сегодня, работа окончена.

Сегодня работала одна, у напарника заболел ребёнок, а замена не нашлась. Дали задание, с которым можно справиться в одиночку. Не возражала…

Хрийз работала и думала о всяком-разном. О том, что пора бы уже и закончить тёплый свитер. Холода идут, ждать не будут, надо подготовиться. Вязание, – спасибо бабушке, научила, – скрашивало пустые вечера. Там, дома, включила бы телевизор, вошла бы в интернет через смартфон, что-нибудь почитала бы, послушала бы музыку… Здесь – гудение ветра за окном, скрипучая тишина одиночества, из книг – китайская грамота по истории Двуединой Империи. Чтение давалось тяжело, и долго читать не получалось. Неплохо съедало время вязание, и приносило пользу. Сумочка, кофточки, носки (намучилась с пяткой от души), шарфик, теперь вот – свитер. Все эти столбики с накидом и без накида, пико, воздушные петли… Удивительно, как много помнили руки из бабушкиной науки!

Сколько себя помнила, вязание к числу любимых дел не относилось никогда. Так только, бабулю не расстраивать. Или феньку какую себе сделать, типа браслета или вот той же сумочки. Такое, что нигде не купишь, и что будет в единственном экземпляре, перед девчонками пофорсить…

Хозяйка булочной попросила связать костюмчик для внучки, Хрийз связала. Женщина заплатила ей неожиданно много, девушка начала было отнекиваться, но матушка Мила заявила категорично, что иначе на порог не пустит и ни одной булки не продаст. 'Возьми, не обижай, я ведь знаю, что тебе надо…' Спасибо доброй женщине, заначка в коробке увеличилась существенно: Хрийз копила на зимнюю одежду. Шуба это будет или не шуба, вопрос отдельный. Но, судя по ответам на вопросы о местных зимах, приобретать следовало едва ли не полярку, спецодежду для Антарктиды. Пока ещё был не сезон и в продаже у знакомых лавочников зимней одежды не водилось. Но приблизительный ценовой диапазон девушке озвучили и даже сказали, что готовы отдать в долг, если на полную стоимость денег не хватит. 'Не замерзать же тебе, отдашь, мы тебя знаем'. Хрийз не хотела вешать на себя большой долг, поэтому копила как могла. Чем больше отдаст при покупке, тем лучше. Она ещё не знала, что в Третьем мире не принято брать с занявшего в долг проценты. За проценты полагалась смертная казнь через повешение. Действующих виселиц в городе не было ни одной и это говорило само за себя.

Нельзя за рулём отвлекаться на посторонние мысли. Нельзя! По окну мазнуло яркой пестриной, стук, шлепок… Руки отреагировали автоматом – выключение, останов, тормоз! Выскочила в предынфарктном состоянии.

Чтобы увидеть сбитую девчонку-моревичну и проклятый пёстрый мячик. Играла, мать её, упустила, поскакала ловить на дорогу! Задавила ребёнка!

Ужас продрал по нервам, выжигая душу. Время колыхалось тошнотной вязкой жижей. Откинуть бы назад его, это проклятое время, назад. Туда, где машина только начала движение. Как в голливудских фильмах. Или…

Вспышка синего света резанула глаза. Как молния. Блеснула и исчезла, оставив яркий след на сетчатке. Девочка шевельнулась и села, обалдело оглядываясь. И дала такого ревака, что сирена боевого флота от зависти треснула бы. Хрийз затрясло от пережитого. Живая. Твою дивизию через болото, живая!

Девушка пригляделась к оранжевой мордочке. Точно!

– Юфи! Ты!

Сирена выключилась. Девочка с изумлением таращилась на работника Службы Уборки. Потом узнала:

– А-а! Это ты?!

– Да чтоб тебя! – Хрийз повысила голос. – Под колёса бросаешься! Чтоб тебе… балда, растяпа, дура!

Юфи поднялась, деловито отряхнулась. Заглянула в раскрытую кабину, восхитилась:

– А это твоя машина? А посидеть мне можно? Пусти, я немножко только руль покручу! – полезла оранжевой лапкой к рулю.

– Брысь отсюда, – Хрийз сердито отпихнула наглую девчонку и захлопнула дверь. – Брысь к чертям собачьим.

– Ну и ладно, ну, и пойду, – обиделась она. – Тафчир только заберу и пойду. Злая ты, а ещё подруга.

Она резво нырнула под машину, и выбралась оттуда, держа в руках яркий мячик-тафчир. Скорчила рожу, и побежала вприпрыжку куда-то за угол. Вот коза.

Хрийз с отвращением посмотрела на собственные пальцы. Они дрожали.

Кое-как отбыла смену: разболелась голова. Добралась до своей комнаты, как была, упала в постель прямо в одежде. И провалилась в глубокий сон как в колодец.

Утро занялось тусклым, дождливым и ветреным. Пока добиралась до больницы, промокла основательно. Зонтов здесь не знали, носили длинные плащи с капюшонами, и свой резон в этом был: при таких ветрах зонт не спасение, а помеха.

Хафиза рассматривала пациентку долго и пристально, как редкий экспонат в музее. Хрийз заволновалась.

– Что со мной не так? А то вы смотрите…

– Как спалось? – спросила Хафиза, не отводя взгляда.

– Хорошо…

– Что произошло?

– Да ничего такого…

– Не юли, – сердито заявила целительница. – Что вчера с тобой было?

Вцепилась, как опытный опер, выпытала весь вчерашний день поминутно, а уж про глупую Юфи вызнала все подробности до запятой.

– Меня оштрафуют? – виновато спросила Хрийз после окончания допроса.

– Тебя? За что?

– Ну… не уследила. Едва не убила ребёнка…

Хафиза присела на кушетку. Взялась за голову, посидела так немного, потом выдохнула, беря себя в руки, и сказала:

– Горе ты моё луковое. Ты же её исцелила.

– Я?! – изумилась Хрийз, от потрясения тоже опускаясь на кушетку.

– А кто, я, что ли? – с раздражением поинтересовалась Хафиза. – Ты даже не сообразила толком, что именно ты сотворила. Жди на третьи сутки привет от патруля, это во-первых, а во-вторых, ну хоть немного, хотя бы вот настолько, – она показала двумя пальцами насколько, – думай, пожалуйста, головой, что ты делаешь и почему.

– Я… я просто очень сильно испугалась, – сказала Хрийз. – Я так хотела, чтобы девочка осталась жива! Я просто подумать не могла, что сбила её насмерть, я не поверила в это, и я захотела, чтобы она встала, живая, и… Так это что, получается?! Получается, если я что-то сильно захочу, это обязательно сбудется?

Бешеная надежда подняла голову: я хочу вернуться домой, а это значит… значит…

– Нет, – отрезала Хафиза. – Не всё так просто. Девчонку ты спасла, а вот себе навредила, буду тебя сейчас лечить, дурочку глупую. Показывай руку…

Рука заживала. Хафиза назначила перевязку не через три дня, как обычно, а через шесть. Сказала, что скоро перевязки не понадобятся вообще. Отлично. Хорошая новость для убитого дождём дня…

В больничной столовой общего доступа можно было бесплатно выпить кружку горячего счейга, к которой полагались две булочки с вареньем из чего-то, зверски напоминавшего яблоко. Яблонь в Сосновой Бухте Хрийз не видела, но это не значит, что их не было в Третьем мире вообще. Но варенье слегка горчило чужим привкусом, какого никогда не бывает у сваренных в сахаре яблок. Горчинка не портила вкус, наоборот, просто… Просто варенье варили не из яблока.

Хрийз думала над произошедшим вчера, вспоминала. Как что было, как она испугалась тогда. Испуг торчал в сердце неприятной занозой. Но момент, когда она пожелала сбитой девочке встать, уходил, ускользал из памяти. А ведь именно в этот момент она, если Хафизе верить, использовала магию! Всё-таки может! Всё-таки получается! И вновь вставала перед внутренним взором картина умирающей Юфи. То ещё зрелище, мурашки по телу. Как бы научиться пользоваться магией без такого адреналина?

Больничный парк отмокал под дождём, роняя сиреневые, синие, алые и пурпурные листья. Деревья были очень похожи на привычные, земные: Хрийз нашла берёзу, дуб, боярышник, клён, иву… Но трава, стебли цветов, кроны деревьев, – вся зелень этого мира осенью окрашивалась в сине-серо-серебристую гамму. Даже дикий виноград на беседках, и тот похвалялся чистейшей синевой небесного оттенка. Только клёны оставались верны себе, радуя глаз алой окраской широких пятипалых листьев.

Хрийз медленно брела по дорожке, загребая опавшие листья носками туфель. Мокрые листья липли, отказываясь шуршать. Ничего, скоро прибьёт их морозом, сразу высохнут…

Проезжая мимо вокзала у меня слетела шляпа. Классическая фраза, давным-давно – в прошлой жизни! – врезавшаяся в память, очень чётко определила момент. Проходя мимо беседки её уши услышали имя – Хрийзтема. Произнесённое голосом Хафизы.

Клёны облетели наполовину, – постарался вчерашний ветер, но виноград ещё держал фасон. Лазурные листья не спешили падать, укрывая беседку надёжным плотным ковром. Сквозь ковёр этот что снаружи, что изнутри рассмотреть что-либо было невозможно. Разве только пристально вглядываться… Но говорившие были слишком заняты, чтобы вглядываться. Оставалось только не шуметь. Задача та ещё в осеннем парке, но Хрийз справилась.

– Ребёнок она ещё, – говорила Хафиза с досадой. – Ну, что тут скажешь! Маленькая она ещё! Нельзя с ней так.

– Не нашего ума дело, Хафь, – Хрийз вздрогнула: она узнала голос!

Тот самый Малк, вольный рыболов, отец Хафизы. Который тогда получил нахлобучку от князя за недозволенное чародейство. За то, что не дал утонуть глупой девчонке, решившей переплыть залив…

– Вот-вот, – злобно выразилась Хафиза. – Они то самое и сказали. Что не моего ума дело. Па, мне дело до всех, кого исцелили мой Дар и мои руки!

Хрийз боялась дышать. Вот тебе и невозмутимая лекарка. Вот тебе и скала бесчувственная. Вот что скрывалось под каменной маской: боль и вулкан эмоций. Но кто те самые 'они', сказавшие Хафизе, что дело – не её ума?

– Маленькая, – кто бы мог подумать, что мужской голос способен вместить в себя столько безграничной нежности? – Ты живёшь на разрыв души. Видит Небо, тебя хорошо учили, но ты всё ещё не умеешь отстраняться так, как должно… Побереги себя.

Всхлип, яростное молчание. Затем:

– У неё же и так душа еле держится. Её же держать надо сейчас, держать, пока ещё можно хоть что-то сделать. А эти… неумные люди… – яростный всхлип, – ей раслин дали с переменным контролем. Это что такое, папа?! Это глупость или сознательная подлость?

– Ш-ш, не кричи… не надо кричать…

– Да не могу я молчать! Не могу! Он либо глупец, либо подлец, князь наш, здравия ему на долгие годы. И Эрм туда же, хорош. Первое исключено, остаётся второе. Что им двоим эта девочка? Зачем они убивают её?!

Хрийз обхватила себя за плечи. Её пробило дрожью, и не от холода, хотя стоять неподвижно, под протекающим деревом, было не жарко.

– Возможно, не всё так страшно и ты зря придумываешь себе. Ты ведь сама надела раслин в пятидвешь, Хафь.

– У меня Дар…

– А у неё? По твоим же словам, она исцелила ту девочку, попавшую под колёса гурзовика…

– О чём ты говоришь? – сколько горечи, боли в голосе! – Исцелила! Какой ценой, папа?! Если б ты мог видеть, как я… ты бы понял.

Тишина. Шорох дождя по листьям, шёпот ветра, хриплый грай ссорящихся у соседней беседки шьемсов… Тихий разговор, слов не разобрать, о чём речь. Затем снова повышенный тон – Хафиза:

– Не могла я ему жизнь оставить. Не могла! Он уже в метаморфоз вошёл… поздно было что-то делать. Ну, позволила бы я ему сбежать… и что? За пределами Империи, в других мирах, что он творить мог, ты только подумай. Или остался бы на Грани, тоже не лучше. Нет, не жалею. Не жалею!

Но по голосу было слышно: жалеет. До боли. До потери пульса. Хрийз начала догадываться о ком. И имя прозвучало: Мальграш.

Мальграш.

Ноги заледенели настолько, что пальцами было уже не пошевелить. Но там, за ковром из синих виноградных листьев, плакала Хафиза, навзрыд плакала, и отец не мог утешить её. Если я сейчас шевельнусь, они услышат, думала Хрийз. И не поверят, что я здесь случайно. И вообще…

Чужая боль давила, не давая вздохнуть.

Не зря, выходит, Мальграш хотел убить её.

Не зря именно она убила Мальграша.

Какой оборот, кто бы мог подумать.

Дождь усилился, зашумел, застучал по виноградным листьям. Самое время уносить ноги! Хрийз унесла ноги обратно в больницу. Замёрзла до предела, пошла в столовую за горячим счейгом и новой порцией булочек. Сидела, грела ладони о горячие бока кружки, и не могла никак согреться. От услышанного смерзалась в ледяной камень душа.

– Вы позволите?

Хрийз подняла глаза от кружки и едва не поперхнулась счейгом. Потому что стояла перед ней та самая 'судьба', что уплыла к себе на Острова ещё летом. Откуда он здесь взялся?!

Но уже через секунду она поняла, что ошиблась. Этот был выше, не такой спесивый, и чем-то неуловимо напоминал Хафизу Малкиничну. Если перевести его оранжевую физиономию в береговой формат, можно было бы сказать, что он и Хафиза близкие родственники.

– Простите, – сказала Хрийз, запинаясь, – чем обязана?

Он воспринял её слова как приглашение. Подвинул стул к столику, уселся напротив.

– Я – Малк сШови, глава промысловой компании 'Сияна',– назвался он. – Возможно, вы обо мне слышали…

Хрийз немо вытаращилась на него. Даёт мужик! Слышала! Ночь, истекающая запахами позднего лета. Вымораживающий пространство голос князя: 'Малк, вольный рыболов. Ты ли чародеил сверх дозволенного?'

– Вы меня спасли, – сказала она. – Я обязана вам…

– Не обязаны. Спасение в море – дело чести.

Хрийз молчала. Отказывается от благодарности, имеет право. Но царапнула вдруг логическая нестыковка: тогда, в море, она хорошо поняла несколько коротких фраз из разговора между князем и Малком, поняла и запомниа их. А вот потом язык пришлось учить с помощью доброй Хафизы…

– Дочь рассказывала мне о вас, – продолжал он. – Насколько я понял, вы ещё не определились с профессией…

Дочь! Хрийз поняла, что будет получать такое сплошь и рядом, всегда, пока не привыкнет и не перестанет замечать. Две расы сошлись вместе так давно, что смешанные межвидовые браки никого не удивляли и не казались чем-то вызывающим, предосудительным, кошмарным, ужасным и далее по списку. Детей рожать помогала магия. Наверное, не будь здесь магии, обе расы вполне додумались бы поднять биоинженерию и отточить метод экстракорпорального зачатия. Но что за разница, каким образом создан ребёнок: при помощи ЭКО или магической энергией соединённых раслинов?

– Вы ведь не собираетесь заниматься уборкой мусора всю жизнь?

– У меня нет денег на обучение, – сказала Хрийз. – И рекомендаций нет тоже…

– Об этом я и хотел с вами поговорить. Мы предоставляем стажировку студентам. Возможно обучение в счёт будущей работы. Контракт стандартный: два года учитесь, семидвешь отрабатываете. А дальше либо остаётесь с нами, либо выбираете другой путь – с нашими рекомендациями, что немаловажно. Возьмите, – протянул сложенный вчетверо буклет. – Возможно, подберёте что-нибудь для себя…

– Спасибо, – сказала Хрийз, – но я…

– Без обязательств, – уточнил Малк сШови. – Вы принимаете информационный пакет без обязательств подписи контракта на какую-либо из указанных в нём специальностей. Вот здесь мой визит, – он показал пальцем на серебряную завитушку в конце листа. – Можете связаться со мной напрямую, если что-то решите.

– Простите, но я… Я ещё не очень хорошо читаю… Зачем вам неграмотный стажёр?

– Завтра мы уходим в последний промысловый рейс этого года, – мягко сказал Малк. – Вернёмся лишь перед самым закрытием навигации… А зимы здесь долгие. У вас будет время подготовиться. Неграмотность легко устраняется при желании и должном старании. Я разговаривал с координатором вашего сектора Службы Уборки. По её словам, старания вам не занимать.

Он был прав, конечно же. Спасал во второй раз, Хрийз оценила. Но…

Работать в море, на промысловом корабле? Семидвешь, это четырнадцать в пересчёте на нормальное исчисление. Четырнадцать лет отрабатывать обучение! И ещё несколько лет учиться. Лет шестнадцать-семнадцать уйдёт как пить дать. И кто я буду после всего этого? Старуха за тридцать! Так она рассуждала про себя.

Хрийз развернула буклет, стала смотреть, с трудом разбирая знакомые буквы и мучительно припоминая незнакомые. Опять вендарик с пометками дома оставила! Хоть таскай его с собой в кармане всё время…

Из профессий предлагались: навигатор, радист, врач, механик. Представить себя инженером в машинном отделении рыболовецкого судна не получалось. А в радиорубке?

… Но это же моревичи! С ними в море ходить, постоянно наблюдать их физиономии. От них трясло не из-за какой-либо злобной расовой нетерпимости, от них трясло просто так, по факту самого их существования. Жабы оранжевые…

Ладно, подумаем об этом позже. Для начала неплохо бы справиться с собственной безграмотностью. Как там… Ударим упорным трудом на почве ликбеза по тьме сознания? Нужна практика. То есть, хочешь не хочешь, а необходимо много читать, чем больше, тем лучше.

Чтение не роскошь, а средство выживания, не умеешь читать – будешь всю жизнь грести мусор на улицах города. Именно в Третьем мире Хрийз поняла, насколько даже не представляла себе, какой громадный объём печатного текста пропускает через себя как нечего делать там, дома, в родном Геленджике. Не только электронные книги, но и болтовня в соцсетях, отзывы на кинофильмы, реклама, поиск материалов для школьных докладов и конференций, участие во всяких забавных сетевых флэшмобах, и снова трёп в соцсетях, бессмысленный и беспощадный. Вода, которую в упор не замечает живущая в ней рыба.

Но стоит только оказаться на суше, то есть, попасть в мир, где нет интернета и люди пишут иероглифами в столбик, отчего даже газету прочитать никакой возможности нет, как получаешь самый настоящий информационный голод. До безумия, до дрожи в пальцах хочется прочитать хоть что-нибудь, да хотя бы рекламу, да чёрт же побери и раздери, она согласна была даже на школьную программу, ту же 'Войну и мир' расцеловала бы! Потому что нормальная понятная книга, написанная нормальными буквами построчно, а не этой… японской теребенью… в столбик!

… Библиотека впечатляла размерами. Огромное, в несколько этажей, полукруглое здание из белого мрамора, подсвеченное зеленоватым золотом солнца. Дорожки красного гравия спускались к набережной, молодые пушистые сосенки тянулись к небу, звенели фонтанчики в рукотворных гротах, на клумбах ещё пестрели поздние осенние цветы: хризантемы, гребешки, гвоздики, гранитные лилии…

На перекрёстках дорожек стояли кульптуры всё из того же белого мрамора. Задумчивый юноша с книгой на камне, как живой. Так и кажется, ещё немного, и поднимет голову, прищурится с досадой на оторвавших его от интересного чтения. Стайка детей, береговых и моревичей, вокруг учительницы с книгой. Большая сова в академической шапочке с кисточкой… так странно, сова символ мудрости и здесь…

Хрийз наклонилась к книжному развороту, который сова держала в лапе, и по слогам разобрала написанное: 'Слово – одежда всех событий и дум…'

Над головой раздалась хриплая перебранка местных птеродактилей, в плечо стукнуло шишкой, явно содранной с ближайшей сосны. Шьемсы, бич морских побережий. Чайкозаменители, как в приступе здоровой злости Хрийз обозвала их однажды. Страшненькие тварьки, орут, как вороны на сходке, и, как те же вороны, тащат всё, что блестит и плохо лежит. Закапывают где ни попадя орехи и шишки, потом забывают о них, а на газонах и клумбах прорастают маленькие орешки и сосенки. Сколько таких ростков Хрийз собственными руками выкопала и пристроила в питомник при Службе: растения потом высадят за чертой города. Удивительно, там, дома, в прежнем Христинкином мире, их бы просто выбросили за ненадобностью, а здесь берегли, и даже самый чахлый росток получал шанс на жизнь и своё место под солнцем.

Шьемсов уничтожать люди Сосновой Бухты тоже не хотели. Живое ведь, пусть живёт… К тому же, противные птеродактили питались какой-то особо зловредной рыбкой, досаждавшей моревичам в подводной части города. И поедали эту рыбу тоннами; говорили, во время войны, когда шьемсов практически не стало, слишком чувствительными оказались они к боевой магии, рыба расплодилась в огромном количестве. Больших трудов стоило очистить от неё заброшенные на время военных действий подводные территории города.

Но до чего же эти летающие ископаемые противные и громкие! При всей их полезности.

Ветер, по-зимнему ледяной, рвал капюшон, трепал длинные полы плаща. По небу неслись клочья облаков, и солнце то пропадало, погружая мир в зябкий холод, то появлялось снова, одаривая последним скупым теплом. С моря доносился штормовой грохот волн, долбящих набережную с остервенелой яростью…