Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

– Здесь всегда ясно, – сказала моя подруга. – Удивительно. Ни дождей, ни снега – лишь мороз и кристально-чистое небо.

– Здесь всегда одинаково, – поправила я её. – Ни дождей, ни снега. Ни жизни. Лишь стерильный мороз и мертвенная, кристальная чистота. Я никогда… не думала, что задохнусь от тоски по обыкновенному дождю. По шумным, грязным, живым улицам, где на тебя смотрят, а не сканируют.

– По ливню, – тихо подхватила Софи, с тихой улыбкой взглянув на меня. – По настоящему потопу, который смывает все маски. Когда-то и над этими камнями будут плыть облака. Нужно только время.

Густые столбы сизого дыма поднимались ввысь, упирались в невидимый потолок и расплывались гигантскими зонтиками, медленно тая и растворяясь на морозе. Шляпки белых, серых и чёрных «грибов» вздымались в белое небо то тут, то там, вызывая какой-то внутренний трепет. Было отчётливо видно, что идёт работа – кропотливая, чудовищно затратная и немыслимых масштабов работа по видоизменению планеты, и она не прекращалась ни на миг.

– И о чём же вы общались? – спросила Софи и аккуратно присела на камни, скрестив ноги. – С этим Созерцающим.

– Наш Сектор оказался меж двух миров – на границе ареалов обитания двух намного более развитых цивилизаций, – ответила я, удивившись, насколько легко даются эти слова – словно я годами проживала всё это, пропускала сквозь себя. – Эта граница теперь пролегает прямо по человечеству – с этой стороны Ковчег, его обитатели и Созерцающий, а с другой – Конфедерация и долговязые Эмиссары в деловых костюмах – существа, которые сейчас уже где-то на поздних стадиях подготовки к открытому вторжению.

– Эмиссар – это то, что преследовало нас на Земле? – нахмурившись, уточнила Софи. – Всё это похоже на какое-то фантастическое кино.

В её голосе звучала неуверенность – ей было сложно поверить в столь избитый сюжет, но ведь она всё это видела своими глазами. Её привычная картина мира трещала по швам.

– Вот и я так подумала, – сказала я. – И два дня шаталась, всё крутила в голове эти картинки. И всё сходится, пусть и очень хочется, чтобы это было обычными галлюцинациями.

– Но причём здесь ты? Почему он решил поговорить именно с тобой?

– Понятия не имею. – Я развела руками. – Но я теперь, кажется, его любимая игрушка. Муравей, которого поднял с земли гигантский палец и посадил в отдельную банку – чтобы наблюдать, как долго я буду метаться по стеклу. Он ведёт какую-то свою игру.

– Как ты это поняла? – усмехнулась подруга. – Что вообще ты знаешь об образе мысли инопланетных существ?

– Ровным счётом ничего, но это – пока. По всему выходит, есть тут и россы, которые покинули местное сообщество и ушли вниз – а значит, они поняли что-то, что до поры недоступно остальным.

– Я слышала про отшельников. – Голос Софи стал тише. – Матвеев обмолвился как-то. Говорили, они конкретно поругались с колонией и ушли. Сначала были стычки, а потом затихло. Официально – все погибли от голода. Но если ты и вправду видела одного из них…

Она не договорила, но её взгляд закончил мысль:

«Значит, руководство Ковчега лжёт. И мы сидим на пороховой бочке».

Над нашими головами, заходя на посадку, с гулом и треском пролетел грузовой глайдер и скрылся за ближайшим куполом.

Органы чувств подсказывали, что что-то неуловимо изменилось. Кажется, менялось освещение вокруг нас – тёмные скалы и даже сам воздух приобретали пурпурный оттенок. Я посмотрела вверх, на огромное фиолетовое небо. Цвет его становился резче, темнее. Я почти чувствовала, как вдоль кромки слабой атмосферы Ковчега бегут знойные сполохи заряженных радиацией ветров – так бывало, когда Отец выглядывал из-за белой Матери-звезды и на несколько часов окунал Ковчег в плотные потоки ионизирующего излучения.

– Назад, под купол, – распорядилась Софи, решительно хватая меня за руку.

– А почему они ушли? – спросила я, последовав за ней. – Отшельники эти…

– Были какие-то разногласия сразу после крушения «Первопроходца». Всё довольно туманно. – Софи ускоряла шаг, поглядывая на браслет. – Насколько я поняла, руководящий состав разделился во мнениях, как дальше жить. Отшельники хотели полностью изолировать Ковчег от остального Сектора, но большинство решило создать проект «Опека», чтобы не сжигать мосты. Спорили настолько горячо, что дошло до кровопролития, и потому, чтобы не усугублять, решили разойтись…

Воздух вокруг нас будто запищал, наполнившись невидимыми раскалёнными иглами. Резкая боль вбила себя в глазные яблоки – смотреть на скалы стало невозможно, словно в упор на сварку. И тут же, разрезая этот жужжащий кошмар, взвыла сирена в браслете. На дисплее замигал красный треугольник, крича о превышении дозы в десятки раз.

– Этот мир совсем не такой, каким хочет казаться, – пробормотала я. – У него тоже есть свои секреты, свои застарелые раны, готовые вспыхнуть в любую минуту. Он скрытный, не говоря уже о том, что здесь без защиты в два счёта обуглишься под ультрафиолетом или заледенеешь. Или сначала превратишься в ледышку, а потом обуглишься… Не думала, что когда-нибудь скажу это, но я хочу домой.

– Теперь у тебя есть повод вернуться. Кто-то же должен спасти мир от вторжения.

В глазах Софи под стеклом маски мелькнула задорная искра – напускная, но отчаянная попытка подбодрить.

– Спасать миры – не по моей части, – горько усмехнулась я. – Я мастер по части мести и разрушения. Всё, к чему я прикасаюсь, летит в тартарары. Марк, «Виатор», Рамон… Я не спаситель, Софи. Я – скорбный вестник. Или сама беда…

Небольшая дверь в основании купола открылась, впуская нас внутрь.

Выглядывая из-за белого шара, следующие несколько часов фиолетовый Отец будет прицельно бить излучением по Ковчегу из-за плеча Матери. Находиться в такое время на открытой местности, путь даже вне прямой видимости звезды, становилось небезопасно, поэтому нужно было поспешить и вернуться обратно в городок. Снова в клетку. Под искусственное небо куполов, в золотую, стерильную, прозрачную клеть, затянутую саваном недружелюбного лилового неба…

* * *

… Софи вошла в спальню следом за мной, и воздух сгустился, наполняясь тем самым божественным и страшным ароматом её духов с примесью ягод. Дверь закрылась с тихим щелчком, и этот звук прозвучал громче любого взрыва. Мир снаружи перестал существовать. Остались только мы, комната и пропасть, зияющая за тонкой стенкой.

– Твои духи… – пробормотала я, прислонившись лбом к холодной полимерной стене. – Они как нервно-паралитический газ. Я не могу дышать…

Софи не ответила. Она подошла сзади, и её пальцы – не холодные, но обжигающие, – впились в мои виски. Затем медленно поползли вниз, по волосам, к воротнику куртки, под него. Потянув в стороны, она с треском разорвала молнию, и руки её легли мне на груди. Это не была ласка. Это был ритуал. Разоружение.

– Я так долго не была с тобой, – прошептала Софи, погружаясь лицом в мои волосы. В словах её не было тоски, был один лишь голод. Голод зверя, вернувшегося в родную клетку.

– Если за нами следят…

– Наплевать! – Она резко развернула к себе, и в глазах её я увидела не отчаяние, что было там раньше. Я увидела сталь, тронутую ржавчиной. – Помоги мне. Просто помоги… Я хочу забыть, как они разрываются на куски. Забыть, как пахнет горелая плоть…

Её горячие руки жадно ласкали меня под брюками, а я не могла сопротивляться – напротив, я отвечала взаимностью. Я сдалась, позволила волне накрыть себя с головой, позволила телу вновь взять верх над израненным разумом. Её губы нашли мои не с мольбой, а с требованием. Это было не поцелуем, а актом удушья, но теперь в её хватке была не паника, а хирургическая точность. Она вскрывала меня, как аптечку на поле боя, жадно выискивая в моём теле лекарство от собственных кошмаров.

Мы рухнули на кровать, не раздеваясь, и это падение было сродни падению с обрыва. Наши объятия были неестественны, словно сцепление двух сломанных механизмов. Это была попытка впитать друг друга через ткань, через кожу, через боль и ярость. Пальцы мои впивались в плечи Софи, оставляя красные полосы на белой коже, а она отвечала укусами – с соленым привкусом крови, смешанным со слезами, которые она даже не пыталась скрыть.

– Ты любишь меня? – выдохнула она, и в её голосе не было надежды, как в прошлый раз. Это был вызов.

– Я ненавижу этот мир, – прошипела я, впиваясь губами в её ключицу, чувствуя под ними учащённый пульс. – Он отнял у меня всё. И дал тебя. Такую же испорченную, как я. Такую же… мёртвую внутри.

– Значит, он не всесилен, – сдавленно прохрипела Софи, вцепившись пальцами в мои волосы, притягивая ближе к себе, больнее. – Значит, мы смогли в нём что-то украсть… Украсть друг у друга последние ошмётки…

Мир сузился до стонов, больше похожих на предсмертные хрипы, и поцелуев, что были укусами затравленных зверей. Мы не любили друг друга – мы пожирали. Пытались в последний раз, до того, как ветер времени сорвёт нас с этого шаткого пирса, ощутить, что мы ещё хоть что-то чувствуем. Что боль наша – единственное, что осталось настоящим. Что тела – тёплые. И что кто-то в этой бездне держит за руку. Прикасается…

Я прижималась щекой к её влажному животу, слушая, как бьётся жизнь внутри – та самая жизнь, что мы с ней отнимали у других… Она целовала шрам на моём боку, и её губы обжигали, словно струя плазмы… Мы зализывали друг другу раны, что сами же и наносили. Это было жестоко. Стыдно. И отказаться от этого было невозможно, как невозможно отказать палачу в последней просьбе приговорённого…

Когда всё кончилось, в комнате повисла звенящая тишина, густая и липкая, как кровь. Мы лежали на мокрых простынях – два выпотрошенных тела, прислушиваясь к отголоскам собственного уничтожения…

Софи прильнула к моим губам – и я впервые почувствовала не жадность и отчаяние, а нежность и тепло. Невыносимую, леденящую нежность палача к своей жертве. Нежность двух самоубийц, нашедших друг в друге идеальное лезвие. Так мы замерли, без единого звука и дыхания, и этот вечный поцелуй был похож на прощание…

* * *

Встреча со смертью меняет. Ты делаешь шаг с твёрдой почвы на шаткий пирс, и ветер времени бьёт в спину, подгоняя вперёд. Назад пути уже нет. Остаёшься лишь выбрать – стоять на месте, всматриваясь туман над водой в поисках ответов, которых нет, или идти вперёд, к обрыву, под которым колышется чёрная вода. В той воде я видела своё отражение – искажённое рябью, состоящее из страхов и призраков. Я была готова шагнуть вниз, рухнуть в кипящую бездну и раствориться в ней. Но я не могла. Пока со мной была Софи…

Лёжа в кровати, я не сразу открыла глаза. Я вспомнила, как мы мёрзли ночью, и как сдвинули две кровати в одну. А потом вспомнила то, что было перед этим. Тело помнило каждое прикосновение – и жажду, и ярость, и ту окончательную, всеразрушающую нежность. «Божественный и страшный аромат» теперь был частью меня, въевшись в кожу. На губах остался привкус её духов, а на душе – тяжёлый, липкий осадок. Как после боя, в котором не было победителей. Только двое поверженных.

Я протянула руку, пошарила рядом с собой и нащупала тёплое, мягкое. Оно шевельнулось под моей живой ладонью, и почти над самым ухом раздалось сонное мурлыканье:

– Лиз… Ты чего так рано?

– Софи, – произнесла я, – а вдруг ты мне всего лишь снишься? Вдруг я сейчас открою глаза, а тебя нет? Я цепенею при мысли о том, что ты исчезнешь, как только я проснусь.

– Я здесь, – ответила она, и моей щеки коснулся бархат её пальцев. Они пахли мной.

– Пожалуйста, не исчезай, – попросила я, и это прозвучало как молитва, вырванная из самой глубины обожжённой души.

– Я никуда не денусь. Пока ты держишь меня за руку… Так и быть, уговорила.

Я открыла глаза. Софи улыбалась и гладила меня по волосам. Затем неожиданно села на кровати, с хрустом потянулась, щёлкнула пальцами и приказала:

– Включить дневной вид из окна и телевизор!

Тут же в стене материализовался прямоугольник, озаряя комнату приторно-белым сиянием очередного искусственного утра. На соседней стене возник профессор в пиджаке на фоне зелёной доски и бесшумно задвигал губами на фоне зелёной доски – вновь шла трансляция какого-то курса.

Снаружи, за окном до сих пор была долгая ночь. Ещё одна долгая ночь в бесконечной череде таких же долгих ночей.

– У тебя ведь сегодня заслуженный выходной? – спросила Софи с той неестественной, хрустальной бодростью, за которой скрывалось общее решение – сделать вид, что вчерашняя ночь была не прощанием, а новым, пусть и страшным, обетом. – Как насчёт прогуляться? Позавтракаем, возьмём твоего Ваню. Вася уже, наверное, его на шасси поставил. Сходим в парк, там заодно и проверим его ходовые качества. А вечером – к Матвееву на посиделки.

Я вымученно улыбнулась. Во рту было пусто и горько, будто с похмелья. Но где-то внутри, под грудой шлака и снежными сугробами, тлел крошечный уголёк тепла. Того самого «божественного и страшного» тепла.

– Как скажешь, моя Софи. Как скажешь…

* * *

В парке царила искусственная идиллия. Под безупречно-синим куполом-обманкой гуляли мамы с колясками. Всё было чистым, выверенным и оттого вызывающе нереальным. Из-за синеватой рощи раздавался звонкий детский смех. Извилистый рукотворный ручей с тихим журчанием протекал сквозь парк, разрезая его на несколько частей, соединённых горбатыми мостиками, словно скрепками гигантского степлера. Где-то в куцых зарослях щебетала птица.

Мимо, словно отряд хорошо обученных солдат, проследовала стройная процессия ребятишек с огромными рюкзаками на плечах и с хоккейными клюшками в руках. Шествие замыкал долговязый тренер, с подозрением косившийся на нашу маленькую компанию.

На спинке добротной дубовой скамьи, на которой расположились мы с Софи, калёным железом была выдавлена надпись: «Россу-154 от благодарного человечества, 2112 год». Рядом с нами стояла грубая и шаткая конструкция на гусеницах, которую венчал контейнер с дядей Ваней внутри. Периодически камера на суставчатом приводе с жужжанием поворачивалась, обозревая окрестности – старик осваивался со своим новым «телом».

– Знаешь, Софи, – сказала я, – до сих пор удивляюсь, как идеально здесь всё работает. Словно часы, без единого сбоя. Все имеют свой трёхразовый паёк строго по расписанию, причём у всех свои особенности. Мне раздатчик наваливает побольше мяса – или как оно тут называется, – а детям отсыпает двойную порцию творога… Да, я заглядываю в чужие тарелки, ничего не могу с собой поделать…

– Умная автоматизация, – усмехнулась Софи. – Тебя уже математически посчитали, определили твои потребности и в соответствии с ними поддерживают твою сбалансированную полноценную жизнедеятельность. Всё решили за тебя.

– Попробуй реши что-нибудь за землянина-патриота, – усмехнулась я. – Он тебе миску с салатом на голову наденет и закажет четверной чизбургер.

– Точно. Заботу они там называют «ущемлением прав». Но, с другой стороны, за заботой может скрываться что угодно – от коварного плана маркетологов какой-нибудь корпорации до коварного же плана правительства…

Конспирология – вечный спутник человечества. Менялись боги и черти, технологии и корпорации, а суеверный страх перед невидимой рукой кукловода – оставался. Даже сами технологии обросли мистическими наростами суеверий. Средневековые страхи перед вакцинами, нейроимплантами, НЛО и вышками связи до сих пор заставляют немалую долю человечества суеверно сходить с ума, опровергая все представления футурологов начала двадцатого века о людях будущего. Мир тогда грезил трансгуманизмом, и сейчас мы должны были бы жить в обществе роботов, которые творят сами себя из механизмов, но нет – большинство полагались на свои старые-добрые кости, сухожилия и органы, в которые никакой корпорат или правительственный злодей не сможет так просто зашить вредоносную программу…

Из зарослей с хрустом и треском вынырнули пара малолетних сорванцов, спугнув маленькую серую птичку, которая тут же упорхнула в другой конец парка. Громко хохоча и петляя между деревьями, дети быстро отдалялись и вскоре скрылись за кустами. Где-то приглушённо мяукала кошка – редкое явление в здешних краях. За проведённый здесь месяц я воочию видела настоящую кошку всего лишь раз – голографические были не в счёт.

– А ещё мне удивительно, что здесь нет богатых и бедных, – заметила я. – Я как-то к такому не привыкла. Любое общество, какое ни возьми, сразу же начинает делиться внутри себя по признаку благосостояния, а здесь этого нет…

Камера с жужжанием повернулась в мою сторону, и откуда-то из чрева колченогой машины хрипло зажужжал модулятор:

«Сдаётся мне, что здесь кроются вещи пострашнее. Я не склонен верить в то, что людей можно в корне поменять за пару поколений, сделав из них совершенных существ. Что ты, в сущности, видела, кроме своей фермы?»

– Я вижу, что люди обеспечены всем необходимым, но всё совершенно одинаковое. Выбрать здесь можно только компот на обед и, пожалуй, жилище раскрасить по вкусу.

«Старый, хорошо подзабытый механизм общественного устройства, придуманный ещё в позапрошлом веке. Называется – от каждого по возможностям каждому по потребностям».

– А если моя потребность в том, чтобы съесть за день не два грублока, а три? Или, например, платье новое купить?

«Не путай потребность с желанием. Если у тебя износилась одежда, у тебя появляется потребность в новой. А если тебе не нравится цвет новой – это уже твоя личная проблема. Потому что все излишки вложены в развитие общества в целом, а не в прихоти индивида».

– Но ты же сам мне рассказывал, дед, что нехватка синих штанов под названием «джинсы» может разрушить целую империю. Ни одно общество не может вечно жить, словно осаждённая крепость…

«Лиза, ты знаешь, что такое потребление?»

– Потребление – это… Потребление. Ношение одежды, поедание еды…

«Наша любимая Конфедерация – это империалистическая формация. В такой формации производство товаров не просто соседствует с нетоварным производством – оно полностью зависит от производства потребителя. Современного человека, как из глины, лепят из потребностей, которые нужны капиталистам, чтобы продавать свои свистелки-перделки и получать прибыль. Они производят потребности и создают образ жизни, которому ты, дорогой потребитель, должна соответствовать. А если ты не соответствуешь – ты станешь изгоем».

– Допустим.

Пока я переваривала сказанное, Ваня продолжал:

«У человечества, очевидно, есть более важная задача, чем расширять ассортимент штанов и платьев – это совершенствование человека. Здесь это понимают, поскольку ограничены в ресурсах, а там, снаружи, целостный человек не нужен. Он не выгоден, он излишний, поэтому человека там превращают в вещь, в товар. В конструктор, если угодно. Его затачивают под рефлексы, под простейшие раздражители – чтобы продать к этим раздражителям комплект дополнительных услуг… Надоели два раза ношенные новые штаны – сходи в магазин и купи новые, с биркой известного бренда, а заодно подпишись на рекламную рассылку. Не потому, что тебе это нужно, а потому, что тебе внушили это сделать».

– Если и здесь, и там люди – просто винтики в разных по своей сути механизмах, в чём тогда разница?

«Разница в том, что там сломанный винтик выбросят на помойку и заменят новым. А здесь ему найдут применение. Там в человека со всех сторон будут тыкать дофаминовыми палочками, развивая и стимулируя всякие системы вознаграждения, а здесь человеку привьют умение мыслить, умение работать и стремление двигаться к настоящей цели, а не за подвешенной перед носом морковкой. Там человек, превращённый в радостное цирковое животное, отслужит свой век и отправится на улицу, как только станет не нужен – или сгорит в топке очередного, неизбежного кризиса системы. А здесь сосредоточенная и собранная личность внесёт свой вклад в развитие общества. Пусть и без дебиловато-счастливой улыбки на лице».

– Разве человек не создан для счастья? – спросила я – неискренне, сама я в это не верила, но хотелось поддеть старика, вдруг перековавшегося в убеждённого марксиста.

«Человек создан для преодоления себя через страдания, через дискомфорт. Для того, чтобы вырасти во что-то большее, чем машина по переработке пищи и кислорода».

– Дай угадаю… Труд сделал человека из обезьяны, а из человека сделает сверхчеловека?

«Сверхчеловека – вряд ли. А вот сверхчеловечество из человечества – запросто. Нужды рабочего коллектива стоят выше прихотей индивидуума. Здесь рабочие коллективы пяти каст – учёных, промышленников, фермеров, учителей и военных – формируют органы власти на местах, а те в свою очередь формируют Совет. Все друг друга знают – это нетрудно, община небольшая, а если кто-то кого-то и не знает, социальный индекс сразу даёт понять, с кем общество имеет дело».

– Социальный индекс… – Я вспомнила свою твёрдую тройку-штрих из пяти – штрих здесь означал несмываемый признак чужака, – и цокнула языком. – Всех пометили. Для полного счастья не хватает только товарного кода на лбу…

– Если уж бунтовать, – протянула Софи, вклиниваясь в диалог, – то надо было начинать с паспортизации. Ещё двести лет назад всех нас промаркировали и рассортировали. Поздновато дёргаться…

Закинув ногу на ногу, я рассеянно водила пальцем по оттиску на древесине. «Благодарное человечество» настолько отличалось от местных людей, что порой складывалось впечатление, будто это разные биологические виды. Конфедерация, тонувшая в дрязгах и междоусобицах, и на её фоне – плотно сбитая, нацеленная на результат община технократов. Человечнее ли они при этом были? Смотря что считать качествами, присущими человеку…

Что-то привлекло мой слух. Мальчишеский голос задумчиво бормотал:

… – Начало есть не чистое ничто, а такое ничто, из которого должно произойти нечто: бытие уже содержится также и в начале… Светка, он же это про курицу и яйцо? Что было в начале? Курица или яйцо?

Я обернулась. За пару лавок от нас расположились девочка и мальчик в школьной форме. Рослые, но не старше восьми-девяти лет на вид, они сосредоточенно изучали какие-то учебники и делали записи в тетрадки старомодными шариковыми ручками.

– Гегель говорит о том, что в начало заложена суть процесса, – тонким голоском поучающе ответила Светка. – Как в моей ДНК, в последовательности её нуклеотидов уже записано то, как я буду расти и развиваться…

– Так. – Мальчик ковырялся ручкой в волосах и водил пальцем по книжному листу. – А вот дальше: начало, следовательно, содержит в себе и то, и другое; бытие и ничто. Оно есть единство бытия и ничто или, иначе говоря, оно есть небытие, которое есть вместе с тем бытие; и бытие, которое есть вместе с тем небытие… У меня уже голова кругом идёт, а ведь Вера Никифоровна меня завтра обязательно спросит…

– Это значит, что того, что начинается, ещё нет, – прозвучало в ответ. – Но его суть уже закодирована в начале. В яйце, как в начале курицы, самой курицы ещё нет. Но её будущее уже существует в этом самом яйце…

Дядя Ваня чирикнул каким-то хрипящим сигналом и затрещал:

«Вася с работы звонил. К нему приходили, спрашивали всякое. Интересовались, где ты была позавчера, Лиза».

– Кто приходил? – насторожилась я.

«Безопасники. Ты опять впуталась в какую-то историю? Не заставляй меня в очередной раз говорить: «Я же говорил»»

– Очень похоже на то…

Чёртов сбежавший дрон. Уже тогда, возле кроличьей норы я чуяла нутром, что всё это до добра не доведёт. Ну, вот и закономерные результаты.

– Если тобой заинтересовались крючковцы, – пробормотала Софи, – значит это не пустяк. Их вообще не видно и не слышно до поры.

«А вот как раз и они», – пиликнул дядя Ваня.

Парк вымер в одно мгновение, будто по команде. Мамы с детьми испарились. Дети-вундеркинды, цитировавшие Гегеля, схватили учебники и умчались прочь. Воцарилась зловещая, давящая тишина. И тогда из-за деревьев, словно тени, выплыли двое. Бритые наголо, в одинаковых чёрных мундирах, они двигались абсолютно синхронно, и движения их были лишены всякой природной плавности. Ещё двое появились из-за колонны, а третья пара внезапно оказалась позади нашей скамейки. Отрезая пути к отступлению, они обступили нас. От них веяло не просто официальностью, а холодом чуждой, бездушной машины.

«Сотрудники в штатском», – холодно констатировал во мне внутренний охранник. – «Оружие не на виду. Значит, не зачистка – сразу не убьют. Уже неплохо…»

Мрачные здоровяки в чёрных душных мундирах полукругом обступили нас. Взглядом с лёгкой ноткой презрительного любопытства смерив нелепую гусеничную конструкцию дяди Вани, один из них пробасил:

– Елизавета Волкова, пройдите с нами. – Голос был ровным, лишённым всяких интонаций, как голос автомата.

Софи рефлекторно вскочила, её рука потянулась ко мне, но второй близнец уже шагнул вперёд, вставая между нами.

– София Толедо, – его голос был точной копией голоса первого, – отправляйтесь домой и ожидайте. Мы свяжемся с вами, как только проясним все детали…