Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Алиса Чернышова

Глава VI. Совет

… Комнатушка для допросов оказалась серой коробкой с низким потолком и зеркалом во всю стену. Такие всегда одинаковы – серые, тесные, лишённые всего, что могло бы отвлечь. Их задача – внушить уныние, заставить чувствовать себя насекомым под стеклом, за которым следит бесстрастный энтомолог. Любое малейшее движение, взгляд, изменившийся ритм дыхания, учащённый пульс – всё контролировалось и отслеживалось с единственной целью: вытащить наружу правду.

Напротив меня сидел человек в чёрном мундире – совершенно лысый, бледный, с такими же серыми глазами, как и стены вокруг нас. Минутой назад он вошёл в комнату, осторожно – даже бережно – надел мне на голову лёгкий металлический обруч и уселся на стальной стул напротив. Ни единый мускул не двигался на его бесстрастном лице. Казалось, он даже не дышал, и когда он подал голос, я непроизвольно вздрогнула от неожиданности.

– Это была ваша первая встреча с изгоями? – едва шевеля губами, сухо и безжизненно поинтересовался незнакомец.

– Первая.

– О чём шла речь в ходе беседы?

– Так… Ни о чём конкретном.

– Изгой, который встретил вас в верхних пещерах, сказал, что его хозяин давно ищет с вами встречи, – проговорил человек и взглянул на меня исподлобья. – Он сказал, для чего?

– Погодите, откуда вы знаете, что он сказал?

– У нас есть телеметрия с браслета и с чёрного ящика контролёра. Также в данный момент мы снимаем омниграмму – когнитивный снимок вашей памяти. Ваш весьма интересный опыт мы декомпозируем и изучим в ближайшее время, но уже сейчас есть вопросы…

Он нахмурился, отрешённо погрузился куда-то в себя и выдержал паузу. Легонько покивал головой и спросил:

– Как вы объясните это?

Мужчина повернул ко мне планшет и указал пальцем на экран. Под камерой я узнала два серых невзрачных глайдера, на которых рабочие добирались от городка к ферме, а чуть сбоку через поле зрения протянулась проторенная неровная колея, исчезающая за поворотом.

Миг – и на обочине колеи, буквально из ниоткуда, материализуется лежащий силуэт, сжимающий в руках матовый круглый предмет. Девушка приподнялась, провела рукой по запотевшей кислородной маске и принялась потерянно озираться по сторонам. По колее уже бежали в её сторону четверо мужчин – трое высоченных и один низкорослый.

– Да быть такого не может, – пробормотала я. – Бред…

– Мы сперва тоже не поверили, – согласился мой собеседник, развернул к себе планшет, сделал пару нажатий на экран и вновь повернул его в мою сторону. – Это вид со спутника.

Словно стая белых жуков, по сизой поверхности экрана медленно проплывали белоснежные купола – десятки и десятки. Камера дала приближение. Куполов стало меньше, они приближалась, пока не остался один, и в итоге в поле зрения остался лишь кусочек подъездной дороги. Два прямоугольника глайдеров сбоку немного видоизменялись по мере того, как вдоль орбиты сдвигался всевидящий электронный глаз.

Через мгновение на дороге возник отчётливый силуэт. Приближение – и краткая перемотка назад, когда силуэта ещё не было. Раз – и я вновь лежу на каменной поверхности. Безопасник тем временем отвлёкся, выслушал кого-то невидимого и сообщил:

– Из ста пятидесяти часов отсутствия в вашей омниграмме осталось только семьдесят девять минут.

– И вы туда же?! – удивилась я. – Я ведь была внизу от силы час… Максимум – два!

– Нам нужно выяснить, что с вами произошло, – сказал человек. – Для этого мы погрузим вас в искусственную кому и проведём рефрагментацию сознания. Это позволит задействовать участки памяти в церебруме, не тронутые амнезией. Как правило, удачная цепь воздействий позволяет раскрутить клубок воспоминаний даже в том случае, когда бо͐льшая часть образов потерялась при переносе в долговременную память. Затем мы вновь снимем омниграмму. Гораздо более полную.

– Но мне нужно домой, – пробормотала я.

– К сожалению, это придётся несколько отложить.

Он уставился на меня бесцветными глазами. Что и сказать – отличная задумка. Превратить меня в овощ, чтобы выудить из мозга то, о чём я даже понятия не имею. А это самое помещение было комнатой для допросов, в которой нет необходимости проводить допрос. Всё уже заранее известно, подсчитано и решено. Им не нужно даже пытать меня – правда у них уже есть. Вернее, скоро будет.

По помещению пошла нарастающая вибрация, задрожало зеркало за спиной незнакомца, мелко затрясся стол. Где-то далеко под нами сквозь каменные туннели вновь прогрызалось нечто – бесстрастное, бездушное, подчинённое какой-то неведомой, очень простой программе. Или землю сотрясало нечто другое? Может, всё это гигантский механизм обмана, призванный отвадить самых любопытных от посещения запретных катакомб?

– В чём вы меня обвиняете? – спросила я.

– Обвиняют прокуроры, а здесь в прокурорах нет необходимости, – холодно ответил мужчина, сверля меня пронзающим взглядом. – Вы оказались невовремя и не в том месте – и это очень плохо, поэтому хороший вариант у вас только один. Добровольное сотрудничество.

– Просто отпустите меня, – попросила я. – Верните домой. На Землю, на Марс, на Ганимед – куда угодно. Обещаю – я забуду обо всём, что видела здесь. Я всё равно ни черта не понимаю.

Дверь с лязгом открылась, в помещение вошёл ещё один здоровяк, затянутый в чёрный мундир, и поставил на стол металлический поднос. Словно десертный венец роскошной трапезы, посреди подноса на блюдце лежала прямоугольная белёсая пластинка, а рядом стоял стакан с водой.

– Что это?

– Препарат, который вам необходимо принять.

Следом третий службист вкатил в комнатушку поскрипывающую резиновыми колёсиками каталку и поставил её позади меня. В помещении моментально стало тесно, душно, а свинцовый воздух расползался вокруг, сдавливая лёгкие. Человек напротив меня едва заметно кивнул, и за мои предплечья крепко ухватились чьи-то лапищи. Обруч стащили с головы, а безопасник взял пластинку и протянул её к моему лицу.

– Отпустите меня! – Я дёрнулась в тщетной попытке вырваться.

– Расслабьтесь, будет совсем не больно. Напротив, вы окажетесь в волшебном мире грёз и удовольствий…

В зрачках вертухая мелькнули вдруг голубоватые искры, он замер и скосил глаза, принимая входящую передачу на нейрофон. Несколько секунд помедлил, бросил на меня последний молчаливый взгляд и мотнул головой своим напарникам. Хват разжался, а я, тяжело дыша, опустилась на стул.

Службист почти по-кошачьи бесшумно поднялся и вышел из помещения, увлекая за собой напарников, которые прихватили поднос, но оставили каталку. Вероятно, на тот случай, если придётся вернуться.

Дверь закрылась, и я осталась в одиночестве. Дрожь земли постепенно стихала – вместе с дрожью моего тела. И наступила звенящая тишина. Не было порывов сбежать, не было мыслей о том, что будет дальше. В последний момент они передумали, но какая уже разница? Наверное, во мне что-то сломалось, потому что теперь мне было наплевать. Наконец-то плевать на всё. Если сейчас обрушится потолок, и я буду похоронена под грудой обломков – я даже глазом не моргну. Если они вернутся и вновь будут пихать в меня свою таблетку, я проглочу её – и будь что будет…

Неизвестно, сколько я просидела за столом в пустой комнате для допросов, угрюмо глядя в отражение перед собой. С той стороны зеркала на меня глядела бледная полуистлевшая мумия, заточённая в глухом саркофаге собственного тела…

Где-то за стеной послышались шаги, скрипнула, открываясь, массивная входная дверь, и в комнату вошли всё те же трое наголо бритых здоровяков всё в тех же чёрных мундирах.

– Вытяните руки, – сказал один из близнецов и достал пару металлических браслетов.

Я послушалась. Со стальным щелчком оковы защёлкнулись на запястьях, намертво схватившись друг с другом, и под конвоем я покинула помещение…

* * *

Пневмотуннель. Слепящий свет галогеновых фонарей. Яркие плакаты со смелыми лозунгами и такими же смелыми героями… Широкая лестница. Вереница коридоров, заполненных людьми в форме – высокими, бледными, безразличными и сосредоточенными… И далёкие горные вершины под тёмным куполом неба за бесчисленными слоями прозрачного бронестекла…

Глаза засы͐пало песком усталости, тело двигалось само по себе, отмеряя метры. Люди, вещи, стены – всё слилось в мельтешащую ленту, увлекающую меня вперёд. Навстречу чему-то, что называлось судьбой. Я не сопротивлялась, будучи готовой к любому развитию ситуации – и точно в той же степени готовой его принять…

В сопровождении молчаливых стражников я оказалась у массивных двустворчатых дверей. В этой короткой остановке я взглянула влево, на панорамное окно. Из вырубленного, высеченного в вершине горы командного пункта открывался вид на ночное небо, а далеко внизу на плато раскинулся городок с его светящимися кольцами, слагавшими идеальные, бездушные геометрические узоры…

Безликий человек распахнул передо мной двери, и длинный коридор привёл меня в просторное круглое помещение, в самом центре которого стоял массивный подковообразный стол. По стенам бежали бодрые и живые цифры, разворачивались незнакомые схемы и планы, а в середине зала, внутри полукруга стола вокруг своей оси величаво вращался большой серый шар – голограмма планеты. Она была усеяна условными обозначениями: кружки, треугольники, линии, медленно ползущие по шарику точки – всё двигалось, подчинённое программам, планам и алгоритмам.

Возле стен стояли офицеры – в чёрной форме с синими врезками, с бордовыми погонами на плечах, все они сосредоточенно изучали изображения на проекциях и вносили что-то в планшеты.

А за огромным полукруглым столом сидели семеро. Коренастый бородач в белом халате, наброшенном на костюм. Затянутый в синий китель бледный долговязый тип с суровым лицом и сединой в чёрных волосах. Наголо бритый офицер в бежевом мундире – в его взгляде я вдруг прочла едва скрываемое смятение, граничащее со страхом. Два неотличимых близнеца в штатском, а между ними – женщина неопределённого возраста в белом халате. И, наконец, крошечный, едва заметный на фоне этих исполинов, выросших здесь, при низкой гравитации, профессор астрофизики Владимир Алексеевич Агапов.

Наручники щёлкнули, высвобождая мои запястья, и конвоиры встали по сторонам. Напротив этой разношёрстной компании, отделённый от стола голограммой планеты, стоял единственный металлический стул, и Агапов, совершив неопределённый жест рукой, предложил:

– Прошу вас, Лизавета, присаживайтесь.

Планета съёжилась и растворилась в воздухе. Я послушно опустилась на холодное железное сиденье и почувствовала на себе проникающие взгляды дюжины глаз. В воздухе висело свинцовое молчание.

Наконец, робкий голос профессора нарушил тишину:

– Уважаемые коллеги, это Лизавета Волкова. Именно она навела нас на верный путь в деле «Книги», благодаря чему сейчас в нашем распоряжении имеется полнокомплектный артефакт. Лизавета, это генерал Антон Крючков и адмирал Александр Горячев… – Военные в форме, не шелохнувшись, ещё глубже впились в меня немигающими взглядами – равнодушные у адмирала и едва скрывающие волнение у генерала. – Наш главный физик Самойлов, руководитель корпуса биоинженерии госпожа Островская… Нервная и кровеносная системы нашей колонии – братья Рудневы, главные технологи добычи и производства… К сожалению, Совет сегодня не в полном составе, несколько постоянных членов отбыли в другие поселения…

«Что это всё означает? К чему всё это, профессор?» – мысленно вопрошала я.

Взгляд Агапова был полон напряжения с ноткой вины. Он словно вынужден был делать то, чего не хочет. Бритый наголо генерал Крючков, кажется, взял себя в руки, сцепил перед собой белые, жилистые, покрытые венами руки и ледяным голосом сказал:

– Ну что ж, госпожа Волкова, вот мы и встретились лично. Ваше участие в истории с «Книгой» до сих пор на слуху. Оно чуть не стоило вам жизни, но нам удалось предотвратить самое худшее. Мы вернули вас с того света, а заодно сделали небольшой подарок. – Он скосил взгляд на бледную кисть руки, покоившуюся у меня на коленях. – Мы не требуем от вас благодарности, однако ожидали проявления лояльности. Недавно до нас дошла информация о том, что вы ведёте шпионскую деятельность в нашем сообществе.

– Шпионскую деятельность?! – Я поперхнулась словами – столь неожиданным было это обвинение.

– Пропав почти на неделю, вы вошли в контакт с ренегатами, а затем и с Посредником, – пояснил Крючков. – Он же – Созерцающий. Он же – энергетическая сущность, достаточно давно обитающая на Ковчеге. Не исключено, что вы передали им важную информацию, касающуюся артефакта.

– Какую ещё информацию? – устало вопросила я и вздохнула. – Я рассказала вашему агенту всё, что знала. Мне нечего больше добавить.

– Омниграмма, снятая с вашего сознания, сообщила намного больше, чем вы можете себе представить. А значит, вы пытаетесь скрыть то, что вам известно. Но прежде, чем вами займутся профильные специалисты, мы решили услышать вашу версию произошедшего.

Люди за столом выжидающе смотрели на меня. Что ж, мне нечего таить. Больше не придётся таскать с собой груз, бесполезным и тяжёлым ярмом висящий на шее последние два дня. Пусть этим всем занимаются другие, а с меня хватит. Я расскажу вам всё…

Во мне что-то прорвалось. И я начала говорить. Изливать душу незнакомцам, сидящим напротив, отпуская разум в свободное, безумное плаванье. Всё, что узнала о природе Созерцающего. О далёком месте, из которого он пришёл, о его могуществе и о том, что движет им. О противоборствующей силе, что столкнулась с ним в наших, человеческих мирах, – силе, что проложила незримую границу по необъятным космическим просторам, по звёздным системам, по существам, населяющим планеты в этих системах. О силе, которая посредством своих чудовищных порождений удобряла почву для скорой колонизации Сектора…

Скорой? В чём этот чуждый человеку Созерцающий измеряет время, что для него означает «скоро»? День? Неделя? Век? И что я на фоне всего этого? Как я оказалась в самом центре кипящего котла противоречий галактического масштаба? Зачем и почему?

Энергетические сущности, которых впору называть богами. Безглазые псионики, ночными кошмарами скитающиеся по моему миру. Дурацкий артефакт и рыскающие в его поисках «Интегра», «Базис» и боевой отряд с потерянной планеты. Отшельники на краю Галактики и отшельники среди отшельников. Бесчисленные мёртвые друзья, неизгладимая боль и бесконечное одиночество…

От всего этого хотелось убежать и спрятаться, но прятаться было негде. Я вдруг с ужасной ясностью ощутила: как весь Сектор – это одна гигантская муравьиная ферма. Прозрачная, герметичная, без единой щели, без возможности выбраться и вдохнуть свежий воздух, суетящаяся под пристальными взглядами наблюдателей, которым до нас нет дела.

Все мы здесь – подопытные муравьи, которых вытряхнут из пластикового контейнера в снег, как только устанут от нас или изведут на нас имеющийся запас корма. И в отличие от многих миллиардов людей-муравьёв, я это осознавала – и это было почти невыносимо. Внутри огромной прозрачной системы ходов я была заперта в маленькой клети под названием Ковчег, и передо мной маячила перспектива оказаться в другой клетушке – совсем крошечной. Чем эти застенки отличались друг от друга? Разве что размерами и количеством шагов, которые можно было сделать перед тем, как неизменно уткнёшься в стену…

Меня вдруг охватил ужасный, знобящий мороз, тело покрылось испариной, зубы стучали от холода. Я вглядывалась внутрь себя, в собственное отражение, покрытое трещинами и инеем. Ещё чуть-чуть – и оно лопнет под давлением, обрушится миллиардом осколков в чёрную бездну, и никто на свете – даже моя Софи – не сможет собрать осколки воедино…

Я подняла подёрнутые влажной пеленой глаза на людей напротив меня. Взгляд Крючкова несколько изменился – в нём появилось зыбкое замешательство. Генерал безликих войск ожидал упорного сопротивления. Он приготовился было стереть меня в порошок, но вместо этого угодил под девятый вал безумного словоизвержения.

– Что ж, всё это весьма любопытно, – задумчиво пробормотал он. – Ваши слова предстоит проверить на прочность специалистам, но я хочу узнать ещё кое-что. Нам доложили о том, что отчётливые синаптические следы привели нас к нетронутому амнезией воспоминанию о некоем ключе, о котором вам поведал ваш функционально ограниченный друг, и с помощью которого можно расшифровать «Книгу судьбы». В том числе – к воспоминанию о местонахождении этого ключа.

– Так вы об этом…

Стало быть, шила в мешке не утаишь. Наш со стариком секрет месячной давности оказался у них в кармане. Мне оставалось лишь рассказать правду. Но в чём она, эта правда?

– Ключ, – Крючков постучал указательным пальцем по столешнице. – Где он?

С некоторым трудом я выудила из памяти слова дяди Вани.

– Река Сар’ит Ракт’а, одинокая сущность. Так он сказал. Для меня это просто набор слов, но если это вам как-то поможет…

Крючков бросил взгляд куда-то в сторону – стоящий в тени офицер с планшетом в руке едва заметно кивнул.

– Как я и говорил, она предельно лояльна, – негромко произнёс Агапов.

– Владимир Алексеевич, вы ведь понимаете, что этого недостаточно? Доверие зарабатывается годами, но потерять его можно в одну секунду. Нам нужно нечто более существенное, чем чистосердечное признание.

– Вы имеете дело с профессионалом высшего класса, – сказал Агапов, наставительно подняв палец. – Она вытянула дело, которое считалось практически проваленным.

– Прекращайте клоунаду, господин Агапов. – Крючков криво усмехнулся, а профессор вздрогнул и буквально сжался, съёжился в кресле – таким жалким я не видела его никогда. – Взятие Аскания случилось только благодаря таланту и смекалке Софии Толедо. Здесь и не пахло чьим-то профессионализмом. С точки зрения профессионала работа полностью завалена, и всё дело вытащила череда случайностей… Я вообще удивлён тому, что с такими боевыми потерями Матвеев до сих пор на должности. Пора уже прекращать эту практику с голосами большинства…

– Но если бы не Елизавета…

– Если бы не она, Агапов, часть «Книги» из Института не попала бы в руки террористов. И нам не пришлось бы устраивать всю эту беготню. Оставьте. – Он раздражённо махнул рукой. – Сейчас речь не об этом… Мне продолжить, или вы это сделаете то, ради чего вызвали её сюда?

– Хорошо. – Профессор болезненно поморщился и обратился ко мне: – Лиза, нам нужна ваша помощь. Нам необходимо вытащить одного человека из Сектора. Человек этот очень важен для «Опеки», и он нужен мне живым и невредимым.

– Завалить вам ещё одно задание? – горько усмехнулась я. – Это запросто…

– Похоже, вам, профессор, мигрень обеспечена. – Впервые адмирал в синей форме подал голос – хриплый, надтреснутый. – Я надеюсь, что мы ограничимся Фройде. Других… – он сделал движение пальцами рук, изображая кавычки, – крайне важных сотрудников придётся оставить «в поле». Мне хотелось бы закрыть вопрос с «Опекой», получить ключ и двигаться дальше, оставив в прошлом все эти «книжные» дела.

– Только он, – кивнул Агапов. – Остальные уже передали информацию, получили вводные и ушли в «спячку».

– В каком смысле – в спячку? – спросила я.

Дюжина глаз обратились на меня, а потом снова – в сторону Агапова.

– Проект «Опека» закрывается, – дребезжащим голосом произнёс профессор. – Мы уходим из Сектора.

– Уходите?! – вырвалось у меня, и эхо раскатилось по залу – теперь на меня смотрели почти все в этом зале – и члены совета, и офицеры у стен. – Вот-вот случится вторжение – вы ведь знаете, что я это всё не выдумала… А история с Циконией? Неужели вы позволите чему-то подобному повториться?.. Слушайте, я видела, на что вы способны – там, снаружи. У вас есть практически бесконечные ресурсы! У вас есть доступ к неслыханным технологиям! Вы можете изменить историю человечества, но вместо этого вы просто уходите?!

– Елизавета, вы знаете, что такое Ковчег? – поинтересовался главный физик Самойлов – полноватый, темноволосый, с живыми чёрными глазами под затенёнными стёклами очков. – Знаете, в честь чего назван наш мир?

Этот вопрос застал меня врасплох. Покопавшись в памяти, я выудила старую библейскую легенду.

– Это… Легендарный корабль, в котором люди и звери спаслись от всемирного потопа.

– Именно так, – кивнул Самойлов. – Наш Ковчег уже сошёл со стапеля, он снаряжён и готов к любым испытаниям. К сожалению, на нём спасутся не все, но в этом нет необходимости. Здесь собрались самые достойные – те, кто построит человечество будущего.

Я несколько растерялась от такой аллегории и спросила:

– Но как же остальные люди?

Крючков встал – высокий, статный, – заложил за спину руки и неторопливо пошёл вокруг стола в мою сторону.

– Оглянитесь в прошлое, – сказал он. – Загляните далеко за его горизонт, в период самого становления человека. Что сделала обезьяна, когда взяла в руки камень?

– Не знаю… Заточила деревяшку?

– Заточила деревяшку, а следом – убила этим камнем другую обезьяну. Человечество всегда соблюдало славную традицию разделения внутри себя. По убеждениям, цвету кожи, форме черепа. По сказкам, в которые верили люди, полагая чужую сказку неправильной. Тамерлан, Наполеон, Гитлер… Корея, Вьетнам, Аравия… Крестовые походы, три Мировых войны, две водных, Балканы, Иберийский кризис… За примером далеко ходить не надо – вспомните Каптейн, а теперь и Пирос… Старое человечество погрязло в противоречиях. Оно самозабвенно отпиливает от себя собственные конечности. Но кто мы такие, чтобы мешать ему истечь кровью и самоуничтожиться?

Признаться, подобные мысли частенько заглядывали в мою голову. Но слышать их от высокопоставленного военного, члена высшего органа Ковчега… Это было странно, почти чудовищно. А самое ужасное – я теперь видела чёткую, как лезвие, параллель. Между этим генералом и тем андроидом-человеконенавистником, некогда разлагавшимся от облучения внутри покинутой базы на Дактиле. Их философия сходилась в одной точке. Только один был палачом-фанатиком, а другой – палачом-рационалистом.

Не найдясь, что возразить, я спросила:

– А вы что же, уже не люди? Чем вы отличаетесь от них? Только средой обитания и воспитанием?

– Наше общество не лишено некоторых детских изъянов, – произнёс Крючков, обогнул мой стул и встал у меня за спиной. – Но оно организовано, как идеально работающий механизм. Его изначально строили на правильном фундаменте. Мы не делим людей по убеждениям или по уровню достатка. У нас нет преступности, безработицы или голода, наши технологии обеспечивают непрерывное развитие, здесь царствует наука. У нас у всех есть общая, высокая цель – построить на этой планете гармоничный техно-биологический рай. И мы его построим.

– Даже здесь есть те, кто не согласны с вашей высокой целью, – возразила я. – Эти люди под землёй… Они, наверное, хотят иного будущего. Вы об этом не задумывались?

– Мы уважаем их стремления, но такова уж природа настоящей демократии. – Генерал проследовал мимо меня и направился обратно к своему креслу. – Большинство диктует свою волю меньшинству, а меньшинство либо принимает эту волю, либо идёт своим путём. Рано или поздно мы с ренегатами придём ко взаимопониманию – это вопрос времени. В отличие от Конфедерации, мы не отказываем им в будущем, как она отказывает сейчас Пиросу с молчаливого согласия государств Земли. Влейся мы в дружную семью планет Сектора – с нами непременно сотворят то же самое.

– Кому отказывают в будущем? – Вдоль спины моей метнулся быстрый холодок. – Что вы имеете в виду?

Крючков опустился в кресло, пробежался пальцам по сенсорной панели и обернулся к стене. Графики и схемы исчезли, и во всю ширь проекции развернулось изображение. На фотографии угадывался центральный бульвар пополуденной Ла Кахеты. Резные арки возвышались над извилистыми пешеходными дорожками, выкрашенными в ярко-оранжевый цвет. В стороне виднелась проезжая часть – совершенно пустая, что было дико и немыслимо в это время суток. Вообще, город на кадре производил впечатление вымершего – не было ни единой живой души.

Кадр сменился. Появились люди – военные, одетые в химические костюмы Армии Конфедерации и противогазы, с оружием в руках. Они деловито патрулировали широкий проспект, перекрытый стальными заграждениями. Перед самой оградой на асфальте зеленел военный гравилёт, сидящий на пузе.

От следующего кадра перехватило дыхание, а в животе зашевелился знакомый чёрный комок. На покрытой брусчаткой площади возле погасшего фонтана лежали продолговатые тюки, укутанные в чёрный пластик. Они были аккуратно уложены ровными штабелями. Новый кадр – и снова тела, лежащие вдоль одного из бесчисленных, украшенных цветочными узорами коридоров республиканской больницы…

Мелькнула перед взором затхлая галерея девичьего корпуса интерната, в нос ударил запах железа, а спину тут же прошиб холодный пот, пропитывая футболку. Я несколько раз моргнула, стряхивая наваждение…

Солдаты в мешковатых костюмах химзащиты стояли среди тел, один из них смотрел в серый невзрачный планшет – делал какие-то пометки.

– Что это за дьявольщина? – спросила я. – Зачем вы мне это показываете?

– Это хорошо известный вам город Ла Кахета. – Адмирал нажал на панель, и кадр сменился. – Город, в котором вам неоднократно доводилось бывать по рабочим вопросам.

За баррикадой, перекрывавшей улицу, возвышался шпиль здания телецентра, а над ним, почти в недостижимой вышине, но кажущийся таким близким чёрный силуэт «Голиафа» заслонял Мю Льва, накрывая мир своей тенью. Вдоль обочины стояла бесчисленная вереница грузовиков, а военные в химзащите грузили в кузова чёрные мешки…

Следующий кадр показывал дымящиеся остатки какого-то здания в центре столицы… Обрушенный свод станции метро… Снова мёртвые тела на тротуаре у многоэтажного дома… Догоревший остов броневика возле дорожной баррикады…

– Это настоящая резня, – пробормотала я. – Откуда у вас эти снимки?

Агапов повернулся ко мне и сказал:

– Есть ещё несколько видеороликов. Прежде чем исчезнуть, Рихард Фройде – тот самый человек, которого нам очень нужно вытащить – передал эту информацию связному. Фройде прибыл на Пирос на «Голиафе» в составе карательной экспедиции. Он работает по медицинской части. Не военный…

«Или же всё это – большая фальсификация», – подумала я. Видеоизображения и даже видеозаписи подделать ничего не стоит. Вот только зачем? А главное – кто осуществил эту подделку? Россы – чтобы заманить меня на Пирос? Не похоже, ведь я и так у них в кармане… Связной или агент, чтобы заманить на Пирос россов? Такое вполне может быть.

– По нашим сведениям, – сказал адмирал Горячев, – Космофлот Конфедерации распылил над Ла Кахетой боевые отравляющие вещества. Сорок тысяч погибших и двести тысяч беженцев – это так называемый «побочный ущерб» быстрой победы над превосходящими силами повстанцев в городских условиях. Сейчас в городе плотно окопался десант флота…

– Форменное варварство, – едва слышно прошептал Агапов. – Я всё ещё уверен, что нам нужно обнародовать это в средствах массовой информации Сектора…

– Профессор, мы уже обсуждали этот вопрос, – нахмурился Крючков. – Мы не будем участвовать в конфликте – в том числе информационном. Проект закрывается на неопределённый срок…

А по экрану тем временем шли солдаты – они рутинно таскали чёрные мешки, забрасывая их в открытые грузовики. На присыпанном пылью тротуаре лежали бойцы с нашивками «Фуэрцы дель Камбио» – бледно-серые, наполовину раздетые, в нелепых позах, глядящие пустыми глазами в небо. А ещё – обычные люди в гражданской одежде, которых было намного больше, чем бойцов вооружённого крыла профсоюза, который когда-то создавал Альберт Отеро… И снова мешки всех размеров – большие, средние, маленькие… Кто же нашёл свой конец в этих маленьких мешках?

– Этого не может быть, – наконец выдавила я из себя. – Эти кадры – ненастоящие.

Крючков вздохнул и сжал губы. Впервые за всю беседу в нём промелькнуло что-то человеческое. Или мне только показалось?

Адмирал Горячев подал голос:

– Волкова, теперь вы понимаете, что они сделают с нами, если доберутся сюда? Проект «Чужие среди нас» с его массовыми арестами покажется утренником в детском саду. Этим существам нельзя было давать технологии гиперпереходов. Им нельзя давать технологию кваркового синтеза. Они и те, кто теперь их контролирует, всё используют во вред тем, кого из раза в раз назначают врагами…

В чём-то он был прав, этого не отнять. Хоть за всеми этими ужасами в итоге стоит тот, кто отдаёт приказ, никакой конечной роли это не играло – люди и внедрённые псионики работали заодно. Они вместе двигали рычаги этой машины, созданной для управления человечеством. Управления, а если привычные схемы давали сбой – то уничтожения. Незначительный нюанс заключался лишь в том, что с какого-то момента у рычагов машины появилась ещё одна пара рук – длиннопалых, иссиня-бледных, сухощавых.

– Вы хотите, чтобы я отправилась туда. – До меня наконец дошло. – Но почему именно я?

– Вы знаете местность. – Крючков начал загибать пальцы. – Вы умеете за себя постоять. Но главное – у вас нет выбора… Поэтому вот, что сейчас будет, Волкова: вам выдадут форму, и вы отправитесь на космодром. Группа уже готова, челнок скоро прибудет на лётное поле.

– Прямо сейчас? – Я затравленно оглянулась на Агапова – он сосредоточенно изучал голограмму на столешнице перед собой. – Но мне нужно домой, я должна перед отлётом хотя бы повидаться с друзьями.

– Пока вас не будет, мы проследим, чтобы с вашими друзьями не случилось ничего плохого. – В уголке рта Крючкова заплясала скупая ухмылка. – Под самым пристальным наблюдением… Волкова, Агапов, вы свободны. Владимир Алексеевич, позаботьтесь о том, чтобы ваша протеже попала на корабль. Под вашу личную ответственность. – Затем обернулся к молчавшей всё это время женщине в халате: – Доктор Островская, завтра всех сюда, нужно принимать решение по конверсии избытков флота. А пока… Что у нас дальше на повестке?

– Вопрос цианобактерий, господин генерал, – бархатным голосом ответила женщина-учёный.

– Бактерии, бактерии… – Крючков устало протёр глаза. – Я обязан присутствовать?

– Лучше привыкайте сейчас – нам этим ещё долго заниматься, – заметил физик Самойлов. – Вероятно, нашим потомкам – тоже…

Про меня уже забыли, будто про какую-то досадную цианобактерию. Словно облитая ледяной водой с ног до головы, я поднялась с места и поплелась к выходу из зала.

– Лиза, подождите меня возле лифта, – донёсся дребезжащий голос Агапова.

Рядом тут же очутились пара конвоиров в чёрном и сопроводили меня до двери, а когда я оказалась в коридоре, закрыли её и встали по сторонам…

Над Ковчегом царила ночь. Я стояла у панорамного окна в вестибюле, под неусыпными взглядами охранников, и смотрела вниз. В свете гигантского орбитального зеркала внутри лабиринта белоснежных куполов бирюзой отсвечивали плантации неведомых растений. Яркое пятно было поистине космических масштабов – где-то наверху висело древнее орбитальное зеркало, оставшееся почти с самых истоков, с момента выхода местной цивилизации на поверхность…