Текст книги ""Фантастика 2025-187". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Эпилог

Во дворец мы добрались только к вечеру и ничего, кроме сдвоенных покоев – спальня князя и княгини соединены общим будуаром – я толком не увидела. Если уж по правде, то и покои княгини я увидела мельком, во всех подробностях Даниэль познакомил меня лишь со своей очень большой и очень удобной кроватью.

Заснули мы вместе, а просыпаюсь я уже одна.

Точнее, меня будит пронзительный вопль:

– Княгиня, смилуйтесь и спасите!

Подскочив, я не сразу понимаю, где нахожусь и почему на меня орут. Постепенно в голове проясняется, и я вспоминаю очередную смену место жительства. Мой дом теперь будет главным штабом “Магии в каждый дом”, а живу я во дворце…

– Ха…

– Княгиня, смилуйтесь!

Я перевожу взгляд на незваную гостью. Женщина бухнулась на пол в нескольких шагах от кровати, и фалды широкой юбки опадают лепестками сорванного цветка.

Так, почему её не задержали гвардейцы? Даниэль обещал порядок, и я представляю себе его иначе.

Она вломилась через тайный ход? Потайная дверка распахнута, и в стене зияет тёмный провал.

– О чём вы, госпожа? – даже сейчас я могу быть вежливой, потому что грубым будет палач.

– Княгиня, умоляю, заступитесь, сохраните жизнь моему сыну! Только вы можете его спасти!

Надо полагать… Франческа собственной персоной?

– Госпожа ла Кер? – уточняю я, хотя и так всё понятно.

– Д-да.

То есть братика Даниэль тоже прищучил?

Хорошо.

– Понять и простить? – хмыкаю я, вспоминая расхожую фразу.

Франческа отрицательно мотает головой, то есть не совсем без мозгов:

– Заменить казнь вечным заключением в Данской крепости, – просит она.

Звучит даже сурово. Только… оставить живой вечную угрозу? Сегодня братика запрут в крепости, а завтра бунтовщики его выпустят. Я против кровавых решений, но мир другой, реалии другие, и лезть со своим мнением я точно не буду. С княжескими делами Даниэль сам разберётся.

– Ваш сын не собирался сохранять жизнь ни мне, ни моему мужу.

– Он…, – Франческа на миг теряется, не находит логичных аргументов и повышает громкость воплей. – Княгиня, умоляю, смилуйтесь! У вас тоже будут дети, вы должны меня понять! Вы же исцелили его светлость любовью, вы светлая и добрая душа. Вы просто не можете проигнорировать мою мольбу! Я ведь прошу не прощения, а шанса моему сыну раскаяться и прожить в искуплении.

То есть мне восхититься, что меня назвали доброй и бежать за ключами от темницы? А больше ничего не надо, м?

– Беда в том, что спросонья я всегда злая.

Я бы давно позвала стражу, но я не знаю, можно ли им видеть, где открыт тайный ход.

Дверь открывается, входит Даниэль, и его взгляд не обещает Франческе ничего хорошего. Она бледнеет и испуганно прижимает руки к груди, пытается ползком отодвинуться и приблизиться ко мне.

Вот зря она.

Даниэль не повышает голос, его тон ледяной:

– Госпожа, вы позволили себе нарушить сон моей супруги?

На пороге появляется и исчезает горничная, и я понимаю, что то ли в будуаре за стенкой, то ли в гостиной через две стенки есть люди. Смутно помню, что Даниэль обещал позавтракать со мной, а потом рекомендовать дам, служивших ещё его матери и сейчас продолжающих заниматься тем, чем обычно руководит жена или мать князя. Наверное, там и претендентки на роль младших фрейлин?

Франческа первая понимает, что у неё есть свидетели и вместо того, чтобы закрыть рот, подрывается с пола:

– Князь, вы ненавидите меня за то, что ваш отец меня любил, и как законного сына я вас понимаю и принимаю это, я добровольно уехала из столицы, чтобы избавить вас от своего присутствия. Но сводить счёты с мальчиком, которому не повезло родиться у любовницы, который не выбирал кем и у кого рождаться, подло!

Она выскакивает в будуар.

Мда.

Сплетни, они такие. Кого будет волновать правда, кого будет волновать, что бедный мальчик пытался убить Даниэля и придумал целую схему захвата власти. Нет, будут говорить, что Даниэль сводит счёты.

Запустить свою версию не проблема, Даниэль это показал, избавив меня от ярлыка отцеубийцы, но…

Даниэль выскакивает следом, а я спрыгиваю с кровати, подхватываю ожидающее меня платье и зло дёргаю завязки – проблеск здравого смысла, что выбегать к аристократкам в одной мятой сорочке нельзя. В мгновение незнакомая горничная оказывается рядом:

– Ваша светлость, позвольте, я вам помогу.

– Ага… – я только ответить успеваю, а она уже затягивает шнуровку на спине.

В гостиную я успеваю к развязке. Даниэль словно нарочно позволяет Франческе сыпать градом претензий, чтобы дать мне время выйти готовой, собранной, даже с лёгкой причёской, которую горничная собрала буквально в две секунды..

– Вы, госпожа, забыли, что ваш сын предпринял попытку захвата власти?

– Ваша светлость, вы живы и здоровы. Я не отрицаю вину, но казнить за глупое намерение, не наказание, а расправа. Может быть, прямо сейчас госпожа Лаура думает, как убить княгиню, но вы же не арестовываете и не допрашиваете госпожу Лауру только потому что она могла подумать о совершении преступления!

– Прекрасно. Ждите здесь. Мы прямо сейчас навестим вашего сына. Если он согласен отречься от короны и пройти ритуал блокировки магии, то я даже настаивать на заключении не буду, пусть живёт в Ижском предместье, но с полным запретом его покидать.

– Да, ваша светлость… – Франческа теряется, сбитая с толку неожиданной щедростью.

– Моя княгиня, утреннее платье на самое подходящее для посещения темницы. Лисси, помоги княгине подобрать что-то более представительное.

Хм?

Я не возражаю, Даниэль не стал бы говорить о смене платья просто так. Горничная провожает меня в гардеробную и с прежним проворством помогает сменить наряд, а я успеваю только улыбнуться и поблагодарить.

Когда я возвращаюсь в спальню, оказывается, что Даниэль тоже сменил утреннюю одежду на парадный мундир, ещё и корону надел. На фоне разобранной кровати он в полном царственном облачении смотрится слегка нелепо. Да и вообще мне всегда казалось, что короны хранятся в сокровищнице, их надевают лишь на торжественные церемонии, а тут… ради беседы с преступником, пусть и особенным?

Интересно…

Я жестом прошу горничную уйти:

– Даниэль, ты дал обещание… – оно меня смущает гораздо больше, чем корона на его голове.

– Я предложил заменить казнь на ритуал отречения от рода. Это значит, что Адриан не станет князем Нордтаг, даже если династия прервётся и он останется последним. Ритуал в буквальном смысле изменит его кровь. После ритуала даже внешность немного меняется, сглаживаются фамильные черты.

Как по мне, слишком мягко, но Даниэль знает, что делает. Уж больно хитрый у него взгляд.

Я спрашиваю о другом:

– А как можно лишить магии, если это часть души?

– Никак, – хмыкает Даниэль. – Ритуал не лишает дара, он создаёт энергетический барьер, который разрушает любые заклинания и рассеивает направленные потоки чистой силы. Можно с лейкой сравнить. Она разрезает мощный поток на тонкие струйки. Вспомни, как ты создаёшь светлячок. Ты отпускаешь в воздух написанную силой энергетическую структуру, а после ритуала структура не уйдёт в воздух, а разрушится, она будет рушится прямо в момент создания, даже завершить не получится, а вложенная магия развеется в окружающем пространстве. Потоком чистой силы тоже не ударить.

– Звучит ненадёжно.

– Увидишь. Идём?

В темницу мы спускаемся чуть ли не толпой. Кроме Франчески и нескольких госпожей, к нам присоединяются господа, да и по пути мы обрастаем всё новыми и новыми придворными “хвостами”.

У меня со словом темница ассоциации мрачные, но реальность удивляет. Даниэль выделил братцу хоть и зарешёченную, но полноценную комнату, с мебелью, предусмотрительно вмурованной ножками в пол.

Матрас выглядит пушистым, одеяло толстым, а подушки мягкими.

– Сынок! – Франческа бросается к прутьям.

Даниэль знаком показывает стражам открыть и бесстрашно входит в камеру.

На мой взгляд очень рискованно. А если братец от отчаяния совершит какую-нибудь убийственную глупость? Но Даниэль спокоен.

Я остаюсь снаружи, и Франческа чуть ли не отталкивает меня, не нарочно, а на эмоциях.

Она залетает в камеру, бросается к сыну на шею, обнимает и, захлёбываясь словами, вперёд Даниэля перечисляет условия счастливого будущего – Ижск, отречение, отказ от магии.

Я бы на месте братца уцепилась за выпавший шанс, но…

Он выслушивает, дожидается от Даниэля подтверждающего кивка и с кривой полной злобы усмешкой грубо отталкивает мать, встаёт перед Даниэлем.

Только его взгляд прикован не к Даниэлю, а к короне.

– Наш отец считал меня настоящим наследником. Что есть у тебя, кроме рождения в законном браке и старшинства? Я был зачат в храме, я получил признание отца. В отличии от тебя, я благословлён отцом на правление. Здесь и сейчас я заявляю, что моё право истинное! Предки, отец, я призываю вас в свидетели!

Корона на голове Даниэля отзывается на крик мягким розоватым светом.

– Нет, сынок! – Франческа пытается остановить Адриана, но он вновь её уже даже не отталкивает, а отшвыривает. Хорошо, не на пол, а на матрас.

Но сынок не слышит, он тянется к Даниэлю с явным намерением сорвать корону и водрузить на свою голову. Даже я, далёкая от заморочек магической передачи власти, понимаю, что это так не работает, что просто схватить и надеть не получится.

Адриан касается короны и на его коже расцветают алые язычки пламени.

– Видите?! – выкрикивает он, в его голосе звенит торжество.

А затем происходит то, что, наверное, и задумал Даниэль.

Срабатывает магия древнего артефакта, и Адриан на глазах сжимается до размеров вишнёвой косточки и одновременно превращается в новый рубин среди других камней короны.

Слышатся крики, вздохи. Одна из дам оседает в обморок. Даже меня проняло.

Спокойным по-прежнему остаётся Даниэль:

– Что же, мой единокровный брат хотел короны, он сросся с ней. Я оставляю его имя в летописи рода. Всем разойтись.

Один из гвардейцев, пропустив Даниэля, заходит в камеру к распластавшейся на полу Франческе.

Её жаль как мать, но… сын сам сделал свой свободный выбор.

Даниэль подхватывает меня под руку, и я охотно прибавляю шаг. Ни малейшего желания задерживаться под землёй.

Как только лишние уши остаются позади, я оборачиваюсь к Даниэлю:

– Ты знал?

– Я был уверен. Знаешь притчу о бесчестном богаче и честном нищем?

– Нет.

– Мне её дед рассказывал. Однажды в знойный полдень богач пил чай в своём саду, а из-за ограды нищий попросил хоть медяшку детям на хлеб. Богач посоветовал ему заработать, и не на хлеб, а на мясо, но нищий отказался, объяснив, что честному человеку не заработать. Богач не обиделся, открыл калитку и послал честного нищего в кабинет, где на столе лежали деньги. Вместо запрошенной медяшки богач разрешил взять целую серебрушку, но не больше.

– Дай угадаю, нищий украл стопку золотых?

– Верно. Только вот богач оставил золотые не просто так, он готовил тайник и смазал монеты ядом, безопасной была только серебрушка.

– Он хотел проверить, действительно ли нищий честный?

– Не-а, – смеётся Даниэль. – Он знал, каким тот окажется. Всё проще. Богачу нужно было привидение для охраны тайника.

Да уж…

Мы поднимаемся, а у меня крутится ещё один вопрос:

– Ты нашёл ту парочку, мадам и рыжую девицу? – сами по себе они безобидны, но я бы не оставляла их без внимания.

– Только рыжую. Мадам плохо кончила. Драка в кабаке, кто-то достал нож, а она не успела спрятаться, кто-то зацепил. Не выжила.

– Ясно.

– А рыжая теперь поёт. Её заметил трактирщик, пристроил к полезному делу, учит по-отечески. У девицы началась новая жизнь, так что… удачи ей.

– Удачи, – соглашаюсь я.

Может, и Франческа сможет начать заново. Магические зелья продлевают здоровье и молодость, даже если Франческа не маг, она всё равно ещё может начать заново, найти себя в любви и материнстве.

– Света, я хочу кое-что тебе показать.

– Да?

Даниэль поворачивает на открытую галерею, с которой открывается вид на сад, и приводит меня к башне, возвышающейся над крышей дворца. Мы поднимаемся по винтовой лестнице. На последних ступеньках Даниэль замедляется, и я замечаю, что ему всё ещё тяжело, но он побеждает лестницу, и мы выходим на смотровую площадку.

С башни открывается вид на столицу.

Я опираюсь на парапет, а Даниэль обнимает меня со спины, целует в шею.

– Это мой дом, Света, и я очень рад, что он теперь и твой.

– Он наш, – поправляю я.

– Однажды мы его потеряем, потому что где-то в очень далёком будущем нас ждут другие миры и другие жизни, но я обещаю, что в следующее большое путешествие твоей души, в какой бы мир ты ни отправилась, кем бы ни переродилась, я отправлюсь с тобой и буду рядом.

Мы нашли друг друга.

Дочь княжеская
Ната Чернышева

Глава 1. Парус

За окном истошно заорала курица.

– Ы-ы, – простонала Христинка, натягивая на голову подушку, – в суп тебя, заразу, в суп!

Подушка не спасла: остервенелое "кудах-тах-тах" долбило по мозгам с яростью перфоратора, добравшегося до железной арматуры в бетонной стене. Христинка села, запустила подушкой в сторону окна. В сон клонило со страшной силой, но чёртова курица не унималась. Снесла яичко, не простое, а золотое! Куриную её душу в потроха…

Христинка обречённо нашарила смартфон на тумбочке, посмотрела время. Пять утра! Летом! Вторую подушку на голову и – спать, спать, спать, провались оно всё.

В дрёме плавно покачивало, как на волнах, когда заплывёшь подальше от берега, ляжешь на спину и смотришь в небо, жмурясь на солнце. И кажется, будто ты совсем одна во всём этом необъятном просторе… пока не пронесётся мимо на обезумевшем скутере какой-нибудь опьяневший от активного отдыха турист.

Сон, на то и сон, чтобы смешивать в одну кучу несмешиваемое. По волнам видений поплыла одинокая тонкая скала, почему-то на деревянной лодке, а за лодкой распускалось прямо на воде огромное море осенних хризантем удивительного синего оттенка. Выдвинулся из-за горизонта громадный корабль с гигантскими вентиляторами в корме… откуда-то из потаённых уголков памяти всплыло заумное название 'газотурбинные установки'… и ощетинившийся колючей сиреневой сетью защиты берег… но вслед за первым кораблём появлялись другие, перемешивая море и небо в единый грохочущий вал… и вал катился, подминая под себя пространство и время… сон наконец-то зашёл в тупик и умер.

Христинка раскрыла глаза, всё ещё ощущая всем телом страшный гул из уходившего сна. Но она уже видела, что потолок белый, а над окном в уголку сплелась сама собой тоненькая паутина, слышала, как над крышей дома чертит белую полосу высотный лайнер, а нос вбирал восхитительные запахи, влетавшие в полуоткрытую дверь.

Бабуля печёт оладьи. Пышные, ноздреватые оладьи на козьей простокваше, с мёдом и сметаной. Сон как рукой сняло. К оладьям полагался чёрный кофе с молоком и домашнее варенье из чёрной смородины.

Христинка села, потёрла лицо. Зеркало трельяжа укоризненно отобразило заспанную растрёпу с намятой о скомканную наволочку щекой. Трельяж был строгой, солидной вещью, – иные в бабушкином доме водились в очень ограниченном количестве и главным образом, на кухне, как-то: новый холодильник, новая печь и тонкий жк-телевизор. На кухонном гарнитуре "времён Очакова и покоренья Крыма", телевизор смотрелся мощно.

Нос не подвёл: на столе ждала горка тёплых оладьев и две плошки, одна со сметаной, другая с мёдом. Большая стеклянная миска радовала глаз крупной клубникой. На печи стояла здоровенная алюминиевая чаша с будущей пастилой из прошлогодних, вынутых из подвала, яблок.

– Проснулась, засоня? – бабушка строго поглядела на Христинку поверх очков-половинок. – Этак всю жизнь проспишь!

– Доброго утра, бабулечка, – Христинка обняла старую женщину, потёрлась щекой о её щёку. – Я тебя очень люблю!

– Ну, ладно, ладно… телячьи нежности… не маленькая уже, – ворчит бабушка, но ворчит именно для порядку, без раздражения или злости. – Садись ешь, чайник стынет.

Бабуля у Христины, надо сказать, замечательная. Из тех, кому возраст не помеха. Она никогда не носила платков и бесформенных платьев, не сворачивала седые волосы в неряшливый узел, не хоронила себя заживо в бесконечных разговорах с соседушками о саванах, гробах и прочих прелестях свежевырытой могилы. Соседки очень любили копить "похоронное" приданое и долгими летними вечерами собираться на лавочках, обсуждая это самое приданое. Христинкина же бабушка в этих беседах не участвовала. Она предпочитала жить здесь и сейчас, причём так, чтобы каждый день проходил не напрасно.

Больше всего бабушка любила цветы и вязание крючком. Вязала, кстати, потрясающие вещи. Иногда продавала, но чаще дарила многочисленной родне на всякие праздники. Красивые салфетки, одежду для малышей, всякие подстаканники-абажуры-кашпо. К весне подарила Христинке вязаное пальто, например. Ни у кого из подружек такого не было!

Вот и сейчас, рядом со стынущей чашкой кофе, лежал журнал по вязанию, а за стенами веранды томились в ящике саженцы полосатой, сиреневой, фиолетовой, красной и белой петунии. Саженцам предстояло украсить собой пирамидальную клумбу, с любовью обустроенную перед фасадом дома.

Христинка подцепила оладушек, макнула в сметану. Вку-у-усно!

– Стеф катер купил, – сообщила она с набитым ртом. – Умээс шестьсот крузэр. Вещь!

Бабушка отложила журнал и внимательно посмотрела на внучку. А та стала, захлёбываясь словами, рассказывать, какая замечательная штука – свой личный катер, и какой Стеф умница, что купил.

Стеф, он же Стефан Леониди, доводился Христине двоюродным дядей по матери. Высоченный красавец, два метра с кепкой, отслужил в своё время в десанте, выучился на инженера-программиста. Светлая головушка, как часто отзывались о нём учителя. Неплохо устроился в какую-то заграничную фирму, по специальности. О доходах не спрашивают, но судя по расходам, зарабатывал прилично. Настолько, что этим летом прикупил целый морской катер!

– А сегодня мы на Парус пойдём, шашлыки жарить. Тёть-Соня позвала, чтоб я за мелкими присмотрела…

Перспектива смотреть за мелкими отпрысками Стефа Христину, надо сказать, не особо прельщала. Мелочь пузатая, двойняшки-трёхлетки сопливые. Но – катер! Но – шашлыки на пляже возле знаменитой скалы Парус! И Олег. Олег там точно будет, он ведь тоже приехал к родичам на «лето-у-моря», как и Христинка к бабушке. Каждый год они так приезжали, виделись друг с другом, но почему-то именно в этот год и в это лето Христина старалась торчать у Стефа в гостях как можно чаще.

Трудно сказать внятно, что такого в Олеге особенного. Но факт, что Олежка – младший брат тёти Сони, а не Стефа, то есть, не кровная родня, этот факт сердце грел, что скрывать. Теперь как бы донести этот факт до самого Олега…

– Парус? – как-то осторожно переспросила бабуля. – Сегодня? Надо сказать, Аглая Митрофановна море не очень-то жаловала. Странноватое дело для коренного жителя курортного южного города, хотя, если вдуматься, что странного? Курортники приезжают и уезжают, а ты здесь живёшь. В любую погоду. Да, и зимой тоже…

Бабушка, к примеру, никогда не водила Христину на пляж, даже когда девочка была совсем маленькой. Предпочитала поручать это родичам, тому же Стефу хотя бы. Бабулин дом замыкал собой улицу и с самой верхней веранды бухту, конечно же, было видно. Синяя полоса у горизонта, отчёркнутая волной берегов – Толстый Мыс слева, Тонкий Мыс справа, а между ними – ровная далёкая гладь открытого моря. Аглая Митрофановна часто сидела на этой веранде в любимом кресле качалке, рядом с цветником, устроенным с большим вкусом и знанием. Сидела именно спиной к морю, вязала, подталкивала босой ногою котят, обязательно прыгавших на шевеляющуюся, "живую", нить…

– Ага, Парус, – кивнула Христинка, макая оладушек в мёд. – Бабуль, отпустишь?

Сам вопрос был формальностью, бабушка, всегда отпускала Христину. С одним только условием: внучка ставила в известность куда, с кем идёт и когда планирует вернуться. Если задерживается, значит, обязательно должна позвонить и предупредить. Не такая уж и страшная плата за свободу, если вдуматься…

– Нет, – коротко выдала бабушка и снова уткнулась в журнал.

Христинка поперхнулась кофе. Как это "нет"?! Как это так?

– Бабуля… – начала было она возмущённо.

– Море неспокойное, – получила ответ. – Сиди уж дома…

– Чего оно не спокойное? – возмутилась Христинка, хватая из кармана смартфон. – Вот! Геленджик, погода… Вот! Плюс тридцать, ветер – полтора, вода – плюс двадцать три!

– Скала Парус, – сухим академическим тоном выговорила Аглая Митрофановна, – находится рядом с Прасковеевкой.

– Да пожалуйста! – Христинка быстро набрала новый запрос. – Прасковеевка, ясно, без осадков, плюс двадцать шесть, ветер – метр…

Бабушка поставила локти на стол, сцепила пальцы, положила на пальцы подбородок. Внимательно смотрела. Христинка не сразу оценила взгляд, но когда до нее дошло, умолкла на полуслове.

– Сон мне был, – неохотно сказала бабушка. – Нехороший… Не хочу рассказывать, чтоб не сбылся. Очень нехороший сон, да еще с четверга на пятницу. Ты уж поберегись, посиди дома недельку, родная.

– Недельку? – взвыла Христина. – Недельку?! Да Стеф послезавтра в Турцию уезжает!

И Олег вместе с ним. А вернутся только в середине лета.

– Поела? – спросила бабушка, не слушая. – Пойдём, поможешь мне нитки разобрать. Одной парой рук не управиться…

Бабуля надумала связать огромное покрывало-плед. Крючком. Узором "брумстик". Для чего надо было сделать нить толщиной не в одну стандартную, какой эта нить получалась на заводе, а в две. То есть, размотать весь клубок, сложить нить пополам и смотать снова. А поскольку узор ещё получался и цветовым тоже, то клубков было, на минуточку, двадцать штук!

Бабушка уже начала край пледа, видимо, прикидывала, как оно будет. Получалось безумно красиво… но нитки закончились и надо было привести в порядок новые и такая это была мука и скука… и катер Стефа сегодня уйдёт с Олегом без Христины.

Заговаривать о разрешении Христина больше не смела. Бабуля упряма, как сотня ослов, сказала "нет", значит, всё. Точка. Но хоть бы объяснила своё ослиное упрямство! В байку о кошмарном сне Христинка не поверила. Не поверила, и всё тут. Но понять, за что бабушка решила насолить любимой внучке, решительно не могла. Ну не было, не было, не было у Христинки в последнее время косяков! За что?

А после ниток была вишня. Сначала её собирали с деревьев. Затем – давили из неё косточки. Христинка натянула садовые перчатки по самый локоть, было неудобно, жарко, противно; но без перчаток руки от вишни станут сине-чёрными, и эти пятна не сдерёшь даже вместе с кожей, настолько глубоко въедаются. И вот где-то на середине действия, когда в чашки отправилась половина избавленной от костей вишни, а вёдрах осталась ровно половина собранного, в Христинкином кармане запел смартфон. На мегапопулярную этим летом песню "О, Боже, какой мужчина".

Конечно, страшновато было ставить такое на звонки от Олега. Узнает – прибьёт же! Но девичья логика перебила логику обычную. Поставила. И теперь как кипятком ошпарило!

Христинка вскочила, содрала перчатки, швырнула их на осточертевшую вишню. Пнула ногой первое, что попалось: пустое ведро и оно покатилось, грохоча. Потом убежала в дом, в свою комнату, бросилась на постель и заревела, задыхаясь от несправедливости. Она не видела и не слышала ничего. Весь мир умер в этой несбывшейся поездке на Стефовом катере.

Бабушка встала, очень аккуратно подняла ведро. Нашла взглядом окно внучкиной комнаты. Вздохнула. Как ей объяснишь, дурочке? Никак. И на мизинец ничего не знает, что уже об остальном говорить. Не объяснишь, а запрет… Запрет оказался не слишком хорошей выдумкой. Как бы ещё бОльшей беды не вышло…

– Что же я матери-то твоей скажу? – качая головой, прошептала старая женщина. – Что?

Христинкины родители должны были прилететь в Геленджик послезавтра. Послезавтра. Совсем скоро, если подумать. А если подумать ещё раз, то… поздно. Они опоздают. Им не хватит двух этих несчастных дней…

Аглая Митрофановна поджала губы. 'Я могу ошибаться',– сказала она сама себе. – 'Могу'. Но ей самой в свои же собственные мысли не верилось ни разу. Плохо. Как всё плохо…

Вмешательство не всегда оправданно и почти всегда невозможно, к сожалению. Почти всегда…

Отрыдавшись, Христинка взяла смартфон. Ну да, пропущенные звонки – от Олега. И смс: "Куда пропала, ждём". Короткое "ждём" хлестнуло жаром. Ждёт. Олежка ждёт. Стефа, небось, уломал подождать, и тот остался ждать. Ради неё, Христины… Решение вспыхнуло острой искрой.