Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 349 страниц)

Чувств, но не намерений, подсказал внутренний голос.

Иден ждал. Бану отбросила сомнения и, рискнув, кивнула:

– Да, Маатхас тоже. Сразу после сороковин.

– Хм, – только и сказал Иден, запрокинув голову и поглядев на девчонку свысока.

– Поймите правильно, – ровно выговорила танша, – в чертоге мне нет советчиков – только подчиненные, которые по любому поводу ждут конкретного решения. Да и спрашивать кого-то среди них бессмысленно: и так ведь ясно, кого поддержат северяне.

– То есть ты хочешь, чтобы я попросту отговорил тебя от того, к чему уговаривают другие?

– Дедушка, – вновь вскинула Бансабира глаза, полные решимости и твердости, – не надо играть в слова. Прошу, взгляните со стороны, какой союз будет более выгодным.

Иден отвернулся, принялся разглядывать стены и потолок комнаты, которую и без того знал как облупленную.

– Есть какие-то условия этих предложений, о которых мне следует знать?

Бансабира поколебалась и сообщила требования Яфура Каамала.

– Хм-хм-хм, н-да, – забормотал тан, дослушав. – Н-да, внученька, вот, значит, как. В таком варианте все становится на свои места. Я все гадал, что от меня понадобилось Дайхатту, – он тут писал дважды, просил принять, да я отверг. Ты же знаешь, что являешься единственным таном и единственным генералом не из числа моих подданных, кому дозволено пересекать границы Сиреневого танаара.

– Я очень ценю оказанное вами доверие, – кивнула Бансабира в знак уважения.

– Да-да, доверие… – Тан сделал акцент. – Ты знаешь, Бансабира, доверие – это очень-очень важно. Важнее, чем любовь. Важнее даже, чем супружеская верность. Чем любая другая привязанность или добродетель. Вот смотри, ты, – тан поднял над столом ссыхающуюся морщинистую руку и сделал жест, обводя комнату, – здесь.

Какое интригующее начало, мысленно посмеялась Бану, не меняясь в лице.

– И здесь, – Иден повторил жест, после чего ткнул пальцем во внучку, – ты.

Старик опустил руку.

– Ты здесь одна. Ты отослала почти всю охрану, только четверых оставила за дверью, и не знаешь, что с ними произошло после того, как эта дверь закрылась, – вкрадчиво заговорил старик. – Отчего ты решила поговорить наедине? Потому что доверяешь мне или потому, что не доверяешь им?

Над переносицей Бану непроизвольно сошлись брови: к чему он ведет?

– Я… – глаза забегали растерянно, – я ведь уже, кажется, объяснила, дело в том, что я тану, и…

Иден поднял ладонь, заставляя Бану замолчать и даже смутиться.

– Репутация ни при чем, не ври себе. Среди этих солдат наверняка есть те, кому ты неоднократно доверяла самые сложные и самые важные задачи в походе. Кто-то из них был здесь в переговорах, которые послужили поводом нам познакомиться. Альбиноса, например, я хорошо помню – Гистарх, да? – Иден ощерился, и Бану проглотила ухмылку. – И того, другого блондина, – преспокойно перечислял тан, – и здоровенного детину с мечом бо́льшим, чем мой рост. Все они видели в тебе тану и полководца, беспрекословно подчиняясь приказам, когда у тебя живот лез на лоб и ты не могла без подставки сесть на лошадь. Дело не в репутации, правда ведь?

Иден опять улыбнулся, пристально глядя на внучку сквозь щелки прищуренных глаз. Бансабира начинала терять терпение, раздражаясь не столько на своеобразный выговор деда, сколько на его правоту. Но спрашивать в лоб: «Какое это имеет отношение к вопросу о замужестве?!» – значило загубить дело на корню.

Похоже, Ниитас уловил тонкую смену настроения Бансабиры. Он слегка распрямился и взял деловой тон.

– Дайхатт обладает наделом, который можно считать крупнейшим в южной полосе Яса. У него без малого тридцать тысяч копий, хорошая хватка и предсказуемый нрав, что делает его ценным союзником. Он настойчив, миролюбив, в отличие от отца, и молод, что важно, когда тебе предстоит рожать от него детей. Кроме того, Черный тан имеет хорошие отношения с Каамалами, твоими родичами, и намерен еще больше улучшить их. Он пытается добиться моего участия, зная о нашем союзе, тесен с Раггарами, хотя мне трудно определить их отношения, и это значит, что, если вы поженитесь, твои границы могут быть укреплены с юга.

– Значит, Дайхатт?

Иден будто не слышал, продолжая:

– А теперь смотри: сын Каамала, твой деверь, едва не продал родного племянника раману Тахивран. Да и продал бы, если бы успел, ты просто поджала его в сроках. Твой свекор давит на тебя недвусмысленно: либо ты уступаешь, либо он рвет союз. Будем честны, Каамал не столько Льстивый Язык, сколько Опытный Торгаш, и нравы у него продажные. Раггар… его предательскую душу ты знаешь не хуже меня. Если они с Дайхаттами споются в союзе, то, выйди у вас с мужем серьезная ссора, дело может кончиться плохо. Я же, приди Дайхатт ко мне, не уверен, что поступлю благовидно и не потребую какой-то существенной уступки, на которую он может и не согласиться. Даже при том, что нынешний Черный тан мне не враг, Дайхатты и Ниитасы давненько не имеют общих внуков.

Бансабира слушала внимательно, не сводя с деда глаз.

– Теперь Маатхас. Солдат у него вдвое меньше, хотя нрав и уклад жизни, безусловно, ближе твоему. Он кажется порядочным человеком и верным. Кроме того, Маатхас граничит с Шаутами, и в случае, если алые надумают тебе мстить, сможет стать буфером. В его клетках томятся три Ююла и как минимум один Раггар, что позволит хоть как-то контролировать или предугадывать атаки этих домов. Еще одно преимущество Маатхаса – он рядом, а вот с Дайхаттом у вас будут трудности, да и детей придется разделить по наследованию, один на север, другой – на юг. Не лучшие семейные узы.

Бансабира едва было расцвела душой от слов деда, как тот заметил:

– Однако и тут есть оборотная сторона.

Танша выдохнула надежду и напряглась, взвешивая каждое слово деда.

– Не всегда дело решает величина армии. Но иногда – именно она. То, что Маатхас соседствует с Шаутом, значит, что рано или поздно, а возможно, не раз, тебе придется поддерживать мужа в военном конфликте за реку Ашир. Сколько себя помню, даже когда я был жалкой фасолиной в полметра ростом, Шауты пытались отбить Ашир для выхода к Северному морю. И, думаю, вашим детям тоже придется с этим разбираться. А кто знает, вдруг Шауты вновь объединятся с Ююлами каким-нибудь тайным образом, через шпионов, доберутся до пленников Маатхаса – и все, новая война. Он не столь предприимчив и дальновиден, как молодой Дайхатт, да и не очень-то молодой. Черному сколько? Тридцати ведь еще нет?

Бансабира прикинула, вспомнив единственную встречу с таном Дайхаттом.

– Нет, думаю, – качнула головой. – Двадцать шесть, может, двадцать семь.

Иден кивнул, указав на внучку ладонью: вот именно!

– Моложавость имеет особую ценность. Поверь старику. К тому же с Маатхасом вы давно в сговоре, и в твоих темницах – его кровные враги алые. Так что, если откажешь ему, он все равно будет поддерживать тебя. Дайхатт на такое вряд ли сподобится.

Она окончательно запуталась. Не в словах, а в том, что делать.

– То есть Дайхатт все же более выгоден?

Иден вздохнул, хохотнул, потом чуть наклонился к внучке.

– Никак не поймешь, да? – сочувственно спросил дед. – Вопрос не в том, кто более выгоден, Бану.

Наклонившись еще немного (так, что почти лег на столешницу), Иден доверительно сообщил:

– У каждого из них есть особенности, которые могут стать как преимуществами, так и недостатками. И ты не узнаешь, чем обернется оборотень, пока не наступит полночь. – Дед вновь принял исходное положение, принялся жестикулировать, изображая ладонями чаши весов, и опять заговорил вкрадчиво, как грех: – Есть Дайхатт и есть Маатхас. Вопрос в том, кому из них ты готова вложить в руку нож и повернуться спиной?

– С… Спиной? – безотчетно повторила Бану, не в силах вдуматься до конца в смысл сказанного.

– Ведь ничто, кроме этого, не может считаться доверием.

Невозмутимость, присущая облику Матери лагерей, наконец смыло прохладной волной откровения. Иден деловито хмыкнул, стер с лица благоразумность выражения и, по обыкновению заухмылявшись вконец, демонстративно выдал совершенно другим голосом:

– Ничто, кроме этого, да? Ничего ведь? Я прав?

Бансабира, растерянная, вздрогнула и вскинула глаза: злосчастным оборотнем полуночи во всем разговоре дед сам и был.

Бансабиру вывел из оцепенения громовой раскат.

– Гроза? – тихо спросила она, глянув на ставни за спиной деда.

– Похоже. Все-таки во всем нужна мера: когда изнуряющее пекло царствует слишком долго, наступает дождь.

– Как не вовремя, – пробормотала Бансабира.

– Что ты, что ты, – покачал Иден тонкой сухощавенькой кистью. – Я как раз собирался предложить тебе остаться до утра. Хорошая мысль, не так ли? Да?

– Но я не хочу докучать…

– Ой, заладила, – вновь качнул рукой Ниитас. – Хватит. Останешься. Выбери человек пять-шесть, их тоже разместим в замке, остальные пусть ждут там, куда их увел Гистарх.

Бансабира поглядела на деда, тяжелым жестом протерла лоб и глаза – и легко улыбнулась.

– Гистарх, значит? Да? Хорошо. Я с удовольствием приму ваше гостеприимное предложение. Да, мне же надо передать вам копии переписки и подарки.

– Подарки?

– Ну да. – Бану пожала плечами. – Привезла из-за моря. Вам и остальным.

Иден улыбнулся:

– Тогда, думаю, надо все же побольше приборов к ужину. Н-да, побольше приборов, так сказать.

Утром пурпурные двинулись дальше. Дороги вокруг крепости за ночь размыло страшно, и идти получалось сплошь медленно.

Но никто не жаловался. Только некоторые молча удивлялись, поглядывая на загадочную таншу, на лице которой нет-нет да и мелькала таинственная мимолетная улыбка.

Бансабира тихонько посмеивалась: выбрать того, кому можно вручить нож и повернуться спиной? Из всех мужчин это мог быть покойный Сабир, Русса или Гор, хотя последний получил бы злосчастное лезвие не из-за доверия Бану, а из-за ее смирения перед судьбой.

Благо лето в Пурпурном танааре удивительно хорошо, хотя и не жарко. Когда под копытами коней разлеглись родные просторы, появился отличный повод отвлечься.

Взошло и угасло солнце в Золотогривом, что хвостом отгоняет оводов. Жаль, конечно, не удалось закончить все пораньше: под безмятежным знаком Охраняющего море, что никуда не торопится, сложнее искать виноватых, подумал Гор.

В Кольдерте Виллина, лишенная двух дорогих друзей – Тройда, который отбыл к границам по приказу отца, и Линетты, что исчезла непонятно куда, – сосредоточилась на детях, дабы не впасть в уныние. Королева, хвала Богине, больше не надоедала своими уговорами ходить в церковь, и это облегчало принцессе жизнь. Но повсеместно гуляющие слухи об ее скором причащении к вере Христовой удручали. Виллина искренне считала: пытаться каждому доказывать, что сплетни безосновательны, – затея абсурдная. Когда Линетта была рядом, они частенько смеялись по этому поводу.

Гвен решительно зашла в покой и плотно затворила дверь. Изотта уже ждала.

– Ты сообщила Ликандру? – спросила королева.

– Да, ваше величество. Архиепископ уже в пути.

– Прекрасно.

Гвен глубоко вздохнула, размяла руки, собралась с силами и отправилась проведать внуков. Хорошо, детская на ее этаже донжона – хоть какая-то отрада в этом затворничестве.

Всякий раз, когда муж был в отлучке, принцесса спала в детской вместе с детьми и Линеттой, избегая собственной огромной кровати, где без Тройда было пусто и холодно. Сейчас вместо жрицы здесь спала кормилица новорожденной. Было за полночь.

Королева шла осторожно, чтобы не потревожить детского сна. Приблизилась к Виллине и легонько потрепала по плечу. Принцесса разлепила глаза, но не сразу сообразила, кто перед ней. Узнав свекровь, поспешно и неуклюже поднялась.

– Ваше величество, – поклонилась молодая женщина.

Гвен улыбнулась:

– Не тревожься, дитя, все хорошо. Мне просто нужно поговорить с тобой.

– Мм, – Виллина поднялась, быстро огляделась, надела халат и предложила: – Возможно, нам лучше выйти из комнаты – дети спят…

– Да, конечно, но давай постоим немного здесь – они спят так сладко.

Королева подошла к колыбели Норана и легонько покачала. Виллина невольно улыбалась: кажется, впервые свекровь выказывала такое радушие.

– Они такие славные, – говорила Гвен. – В них нет ничего, кроме чистоты и искренности. Все, что они делают, – делают от чистого сердца, не думая о приличиях, законах, морали… Потому что они сами – маленькая живая мораль, – произнесла королева. – Они прекрасны, Виллина, – посмотрела Гвен на невестку.

– Благодарю, ваше величество.

– Ну, пойдем, наверное, в твою комнату, не стоять же нам с разговорами в коридоре, в самом деле, – отстраняясь, пригласила Гвен.

Виллина заставила себя проявить терпение, следуя за королевой, но едва оказалась в спальне, принялась расспрашивать.

– Госпожа, что-то с Тройдом?

– Нет, насколько мне известно, мой сын жив и пребывает в добром здравии. Я позвала тебя за другим. – Королева заперла дверь и прошла внутрь комнаты. Расположилась, сев на кровати, и пригласила невестку сесть рядом. – Виллина, ты прекрасно знаешь, что у нас были разногласия в вопросах веры.

Как же не знать.

– Но я примирилась, что мне не удастся обернуть тебя лицом к Богу. Нет-нет, не перебивай, я знаю, что для вас, староверов, Он никакой не Бог.

«Ничего ты не знаешь, глупая старуха, – устало подумала Виллина, – если думаешь, что у нас нет Бога Единого. Это вы поставили свой скудоумный выбор – Богиня или Бог, – а у нас все знают, что Бог – сын Богини, и нет никакого выбора».

Принцессу немного утомлял разговор: если Гвендиор собиралась поговорить о религии, могла дождаться утра: когда у тебя грудной ребенок на руках, и без таких разговоров не спишь ночами.

– И я приняла твои взгляды, – продолжала Гвен. – В конце концов, я замужем за одним язычником и родила другого. – Видно было, что Гвен нелегко даются слова. Она долго к этому шла. – На язычнице женат мой брат, и, скорее всего, язычницей будет моя племянница Тайрис. Я осталась одна наедине со своим Богом, Виллина, и я уже немолода. У меня больше нет сил бороться со всем Кольдертом. И особенно – со своей семьей.

Виллина вскинула на женщину удивленные глаза: кажется, она просто крепко заснула, и происходящее ей снится. Ни в каком из миров королева Гвен не может говорить того, что говорит.

– Да, Виллина, – Гвен добила ее окончательно, – я думаю о том, чтобы обратиться к Праматери. Для этого я и подняла тебя в такую рань. Сейчас почти три, а я слышала, одна из самых главных частей вашего ритуала – совсем как в христианстве – это встреча рассвета, заутреня. Этот рассвет я хотела бы встретить с тобой. В христианстве много правил, изучение которых необходимо перед крещением. Думаю, у вас так же.

Виллина кивнула, хотя в последних словах Гвендиор не было вопросительной интонации.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что и как надо делать, и рассказала молебны, чтобы к рассвету я могла хотя бы приблизительно произнести свой первый гимн Праматери.

Виллина думала долго, прежде чем ответить:

– Я с радостью помогу вам, госпожа, но я не так сильна в ритуале. Я провела на Ангорате всего три года, так что приветствовать Тинар или Иллану могу правильно, но что-то более сложное мне недоступно. Если вы действительно намерены обратиться к Всесильной Матери, может, лучше довериться жрицам?

Гвен кивнула:

– Я думала о Линетте, но она исчезла.

– А как же ваша невестка, герцогиня Лигар?

– Это хорошая мысль, но тут надо больше времени. А пока я бы хотела узнать, как староверы почитают нарождающееся солнце.

Виллина еще раз, не веря, ощупала глазами королеву Гвен. Честное слово, она, кажется, смущена ситуацией. Невиданное дело. Ладно, лучше поторопиться, пока госпожа не передумала. Или Виллина не проснулась.

Принцесса начала объяснять, как проводят обряд на Ангорате, что означают круги, что символизирует ясень, что – пруд. Когда Гвен попросила перейти к молебнам, принцесса изумленно примолкла посреди слова, но возражать не стала и принялась молиться. Искренне, от сердца, как истинно верующая, подумала Гвен. Верующая не в то, во что следует верить.

Послышался скрип, и в комнате засквозило. Виллина хорошо почувствовала это по преклоненным коленям. Она бегло дочитала последние две строчки молитвы и обернулась на источник звука и тяги. Сердце сжало тревогой: именно в той стороне они с Линеттой когда-то слышали непонятные звуки, но сейчас разобрать что-то было невозможно из-за темноты.

– Что это? – опасливо спросила принцесса, поднимаясь.

– Твое последнее право помолиться, – холодно обрубила Гвен. – Скажи спасибо.

Виллина не сказала ничего: раздался писк, который так и не успел набрать силу, и следом – хрип захлебнувшейся гортани.

Королеву Гвен сковал леденящий ужас: от его скорости и силы.

Змей оттащил тело к двери в потайной проход и прикрыл гобеленом. Гвен позвала Изотту, та вытерла кровь с пола и провела в комнату архиепископа Ликандра. Священник замер на пороге, потом тихонько затворил дверь и шагнул внутрь.

– Входите, святой отец, – позвала она. – У меня к вам дело.

Не давая ему сесть, Гвен сказала:

– Примите мою исповедь.

– Сейчас? – удивился священник. – Но, моя королева, исповедь…

– Сейчас, Ликандр. Но прежде скажи, все ли мы, мужчины и женщины, равно должны сражаться во славу Господа?

– Да, государыня, – ответил он, немного подумав. – Однако женщине, как носительнице первородного греха, следует проявлять даже большее рвение.

– Тогда вот тебе моя исповедь. – Гвен приблизилась и наклонила голову. – Я приказала убить язычницу, которая отравляла своей сатанинской скверной самый воздух в нашей столице.

Ликандр сопоставлял факты на сонную голову.

– Вы хотите сказать, что вы убили ту жрицу… – сказал он наконец, – как же ее… она еще нянчила маленького принца…

– Линетту? Нет, речь не о ней. Но ее я тоже убила бы.

Таким был замысел изначально. Убить Виллину и обвинить в ее смерти староверов, а именно – ангоратскую жрицу, которая больше других была возмущена решением принцессы перейти в христианство и действовала согласно воле своей выдуманной храмовницы. Тогда ей удалось бы казнить Линетту публично и тем самым показать всему Иландару, за кем из богов истинный свет. Тогда христианский народ отвернулся бы от язычников по всей стране, начались бы гонения, всякие ублюдки вроде Гленна вынуждены были бы бежать. И Нирох перестал бы даже по последнему пустяку советоваться с проклятой сестрой-ведьмой. Может быть, и Берад вернулся бы в лоно святой церкви и сжег свою шлюху.

Но Линетта сбежала незадолго до того, как приехал Змей, разрушив все планы. И как Гвендиор ни тянула время, надеясь, что жрица вернется, та не возвращалась. Зато Змей свирепел не на шутку – он приезжал на день-два, а не на полмесяца. Смирившись с тем, что детали не лягут так гладко, как хотелось бы, Гвен решила довести дело до ума.

– Вы отпустите мне этот грех? – спросила она епископа.

Ликандр вздохнул, как это часто делают священники, и, опять недолго подумав, ответил:

– Грех твой велик, дочь моя, ибо заповедь Божья гласит: не убий. Раскаиваешься ли ты в содеянном тобой?

– Раскаиваюсь, отче. Видит Бог, я сделала слишком много для того, чтобы исправить ситуацию мирными путями. Я не жалела ни времени, ни сил, но все было напрасно.

– Заблудших овец много, дитя мое. Особенно здесь, в рассаднике языческой заразы. Конечно, ты нарушаешь святую заповедь, но твое религиозное рвение оправдывает тебя. Господь в милости Своей прощает, и нам до́лжно прощать. Я вижу, что ты раскаялась, и отпускаю тебе твой грех, во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

– Аминь, – вторила королева.

– И назначаю тебе епитимью: ты будешь сидеть на одном хлебе и воде четыре недели и бить себя шелковой плетью дважды в день, утром и вечером. Клянешься ли ты исполнять наказанное тебе свыше?

– Клянусь.

– Клянешься повиноваться воле Всевышнего и Всемогущего Отца твоего?

– Клянусь.

– Тогда я спокоен за тебя, дитя мое. Видит Бог, у нас не было королевы лучше.

Гвен распрямилась.

– Благодарю вас, святой отец, вы были моим лучшим советчиком и другом в этом замке. Однажды вы сказали, что всякий добропорядочный христианин должен быть готов умереть за Господа…

– Говорите прямо, госпожа.

Гвен только развернулась в сторону гобелена, и оттуда тенью шевельнулся Змей. Будто в тумане, замедляющем время, женщина смотрела, как наемник приближается. Вот он в двух шагах, в одном, вот занес руку…

– Нет! – выкрикнула королева, и Змей замер. Воцарилась напряженная тишина, нарушаемая прерывистым дыханием священника, по лбу которого градом катились крупные капли. Гор метнул короткий взгляд на женщину и вновь пристально уставился на дрожавшую жертву.

– Вы понимаете, что, если оставите его жить, сами отправитесь в ад или куда вы там, христиане, отправляетесь, если наделали дел при жизни?

– Он ничего не выдаст! Он сохранит тайну исповеди! – Она обратилась к остолбеневшему Ликандру: – Поклянитесь, святой отец, что с ваших слов и с вашего пера не сойдет ничто из того, что я сказала здесь. Клянитесь!

Преодолевая себя, архиепископ, заикаясь и трясясь, поклялся.

– Чтобы все, на что я пошла и чем замарала душу, не было напрасным, вас больше не должно быть в Иландаре. Вы понимаете, что это значит?

Змей сохранял готовность нанести удар, чем заставлял Ликандра потеть сильнее.

– Я понимаю все, – выговорил он наконец. – Если вы намерены убить и меня, сделайте это сейчас. Если нет, я готов выслушать вас.

Гвен перевела глаза на Змея:

– Ты можешь взять его с собой?

– Исключено, – отрезал Гор.

– Я заплачу тебе, я отдам все золото и драгоценности, что у меня есть, если ты заберешь его в Орс и там пристроишь в один из монастырей. Хорошо бы аббатом или приором, но даже простым монахом – тоже сгодится. Лишь бы он жил… – Гвен перевела на священника полный мольбы и печали взгляд.

Нытьем Змея было не взять, а вот деньги Гор ценил высоко. Время и золото требуют опытных рук, не так ли? Так что нечего им залеживаться у такой дурочки, как Гвен. Но… Ох, Мать Крови и Тьмы, попутчиков ему не хватало! И кого?! Святоши!

– Скоро рассвет, – ответил Змей. – Мы должны покинуть город как можно скорее. У вас пятнадцать минут, чтобы принести мне золото, снарядить ему коня и собрать необходимое. Вы в состоянии ехать верхом? – спросил Змей священника.

Тот ответил кивком, потому как голос все еще не повиновался.

– Отлично.

– Изотта, принеси мое золото на конюшни! Когда все закончится, жду тебя здесь же. Святой отец, снимите одежду.

– Что? – не понял тот.

– Шевелись! – гаркнул Змей, и Ликандр разделся до исподнего.

– Соберите все самое необходимое, отче, и выходите во двор! – Голос королевы начал срываться.

Изотта и священник, облаченный в королевский плащ с низким капюшоном, скрылись за дверью.

– Я велю седлать лошадь, а у тебя еще трое: конюх и двое стражников на воротах, – сообщила Гвен Гору. – И одному из них придется размозжить лицо, – швырнула Змею одеяние архиепископа. – Поторопись.

– Я-то успею, – бросил Гор и бесшумно исчез из комнаты вслед за Гвендиор.

Спальня наследной принцессы Виллины опустела. Только сама принцесса, еще теплая и мертвая, лежала в луже крови за гобеленом, скрывающим потайной ход внутри замка.