Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 349 страниц)

Маатхас недоверчиво посмотрел на Бану. Пауза затягивалась, и Бансабира не нашла ничего лучше, кроме как развести руками:

– Полагаю, вы слышали о ней.

Мужчина не знал, как быть.

– Так это правда, она у вас, – выговорил он, не понимая, как привести собственные мысли в порядок. Он продолжил, обернувшись к пленнице: – Рыжая Бестия.

Его глаза загорелись совсем недобрым и незнакомым Бансабире огнем. В отличие от того же Сагромаха, Бансабира отлично видела в полумраке и темноте, и сейчас весь облик тана выдавал кровожадное безумие.

– Бестия Яса… Это действительно ты? – раздался характерный присвист, с которым заточенная сталь покидает ножны. Сцира испуганно взглянула на лезвие, стараясь отползти от надвигающегося тана. – Скажи, сожалеешь ли ты об убийстве моего отца, Красная дрянь?

Алая судорожно сжалась – сколько к смерти ни готовься, не каждому хватает мужества взглянуть ей в глаза. Взмокла, неотрывно глядя на клинок. На фоне ее побелевшего лица волосы казались бордовыми.

Бансабира склонилась над бумагами. Не то чтобы она читала – просто не хотела мешать «уединению» тех двоих.

– Как хорошо, что ты без языка. – Маатхас был совсем близко. – Я могу придумать за тебя любой ответ, сука. И что бы ты ни ответила – «да» или «нет» – это будет ложь.

Удар был молниеносным. Раздался громкий неприятный звук: темно-рыжая с красноватым голова откатилась в сторону. Маатхас замер, крепко сжимая меч.

– Я надеялась, что ваше решение будет именно таким.

– Как? – хрипло спросил Маатхас, глядя пустыми глазами на изливающуюся кровью танин.

– Не имеет значения, как она попалась мне в руки. – Бану предпочла уйти от ответа.

Маатхас как-то яростно затряс головой, будто Бансабира доказывала не в меру фанатичному жрецу Праматери, что души живут один раз.

– Как? – просто повторил он.

– Вот что. – Бану приблизилась к мужчине, положив одну руку ему на плечо, а другую на сжимавшие клинок пальцы. Сагромах опять вздрогнул от прикосновения. – Вы немного не в себе. Давайте доведем дело до конца, а потом поговорим. Раду!

Дверь отворилась, телохранитель вошел.

– Он здесь.

– Хорошо, спасибо.

В комнату вошел мужчина. Наконец-то он сбрил усы и стал не так безбожно похож на Одхана.

– Здравствуй, Ул, – приветствовала Бану.

– Благослови вас Праматерь, танша. – Ул боялся поднимать на Бану глаза.

– Ответь, ты осознал меру своего преступления, несмотря на светлые помыслы, что тобой двигали? – спросила женщина.

– Несомненно! – Ул повалился на колени, кажется, вовсе не замечая Маатхаса. – Умоляю, позвольте мне доказать свою преданность!

– Я рада, что ты оценил дарованную тебе жизнь.

Бансабира стянула с кровати покрывало и прошла в угол, где валялась голова Сциры. Завернув в ткань «трофей», женщина велела:

– Коль уж ты так горишь желанием исправиться и снова оказаться подле меня, для начала приберись. Раду поможет тебе избавиться от тела. Когда закончишь, приходи в покои тана Маатхаса, я буду ждать там.

Ул кивнул, отлично уловив тон ситуации, в которой нельзя задавать вопросы.

– Полагаюсь на тебя, – держа многократно обмотанную кровоточащую голову, Бану покинула комнату, под руку уволакивая Маатхаса.

– Как? – вновь спросил Маатхас, убрав наконец меч в ножны. На этот раз голос звучал осмысленнее. Бансабира прошла внутрь комнаты и села в ближайшее кресло. Тан замер у двери, потом обернулся и опять спросил: – Как я могу отблагодарить вас за такой подарок? – посмотрел он на женщину прямо.

Пришел в себя, поняла Бану.

– Ну, обычно подарки не предполагают благодарности, – отозвалась танша. Маатхаса это нисколько не удовлетворило. – Помните о нем.

– Этого мало.

– Тогда не забудьте об обещании отомстить Шаутам и за мою мать тоже.

– Этого тоже недостаточно. К тому же вы имеете все шансы отомстить им сами. Вы уже начали вершить месть – сегодняшним подарком.

– В таком случае предложите что-нибудь сами, – пожала плечами Бану.

Маатхас усмехнулся совсем не так, как обычно, – неестественно, надломанно.

– Знаете, – наконец он тоже прошел в глубь комнаты и сел. – Будь вы из лаванов, водной дочерью Сабира или племянницей, я бы, ей-богу, предложил вам брак, и вы бы в мгновение ока вознеслись над всем сословием законоведов или дальних родичей, став тану. Но вы уже тану, а я, увы, не раман и не ахрамад, чтобы вознести вас еще выше. Главным богатеем страны меня тоже не назовешь, так что, если подумать, мне просто нечего вам дать.

«Ошибаешься…» – Уголок Бансабировых губ пополз вверх. Совсем немножко.

– Только дураки, тан, полагают, что от всего можно откупиться деньгами и титулами. А вы – один из умнейших мужчин, которых я встречала. Не отказывайте мне помнить об этой услуге.

Маатхас вздохнул, вздрогнув в душе. Отбросив сомнения, подошел к Бану, встал на колено, взял ее руку двумя своими и, невзирая на легкое сопротивление, поцеловал.

– Спасибо вам, тану, – коснулся тыльной стороны ладони лбом.

– Ну будет вам, – усмехнулась танша. – Я ведь предупреждала, чтобы вы не надеялись на близость.

Прижавшись к ее руке плотнее, Сагромах захохотал. Потом с трудом поднял голову, посмотрев на совсем еще юную женщину.

– Неужели вы тоже боитесь гнева батюшки на сей счет? – шутливо спросил он.

– Увы, – игриво пожала плечами Бану, с улыбкой взглянув в пол.

Маатхас, проследив этот взгляд, недосчитался удара в груди, но встал. Как раз вовремя – в дверь постучали.

– Это Ул, – проговорил тихий голос. Бану глянула на тана. «Он мне нужен», – прочел Сагромах и велел войти.

– Я все сделал, госпожа, – радостно отрапортовал мужчина.

– Прекрасная работа. – Тану поднялась. – Тогда для тебя осталось главное поручение. Справишься – и я полностью оправдаю тебя. Принять в личный отряд, правда, не смогу – никто из них не простит этого ни тебе, ни мне, – но никаких взысканий не будет.

– Да, конечно, все понимаю. Рад служить! – Ул выпятил грудь еще больше. Маатхас усмехался в усы, стараясь делать это не слишком явно: Праматерь, такой щенок, хотя вроде уже далеко не мальчишка.

– Под началом Гистаспа есть отряд, состоящий из тех, кто так же, как и ты, хотел бы вернуть некоторые награды, положение или доверие собственного командования. Найди среди них наиболее прыткого и наименее перспективного и убеди доставить это тану Шауту. Так быстро, как сможешь, – приказала Бану, протягивая покрывало с ношей. – Отсюда до ставки алых, если загнать коня, – не больше четырех дней. Справишься?

– Не сомневайтесь, госпожа!

– Тогда по выполнении отчитайся Раду. Караульным сам передашь, что гонец везет голову Сциры Алой ее отцу по моему приказу в знак почтения. А не сумеешь – повезешь сам. Да пребудет с тобой Праматерь.

Ул позеленел, нахмурился. Да уж – перспективы не самые радужные. Мужчина отступил на пару шагов, нервно дернул плечом.

– Сл-слушаюсь, госпожа, – ответил, заикаясь. Во рту пересохло. – Командующий Гистасп ведь не должен об этом знать?

– Мне всегда нравилась твоя проницательность.

Ул поклонился и вышел.

– Вы же знаете, что Шаут не оставит гонца в живых, с таким-то посланием? – спросил Маатхас Бану из-за спины.

Женщина обернулась:

– И Гистасп, если обнаружит Ула, тоже. Но если он сможет, значит, малец и впрямь не без таланта. Свои, в общем-то, посредственные воинские способности Ул с самого начала успешно компенсировал отличными мозгами и рвением. Так что сейчас весь вопрос в том, кинется он искать гонца, напрягая все силы и прыгая выше головы, или сдастся и предпочтет без сопротивления принести себя в бессмысленную жертву. – Бану на мгновение закусила губу, задумавшись. Затем посмотрела на Сагромаха, и взгляд ее выдавал озадаченность. – Доброй ночи, тан Маатхас.

– Спите спокойно, тану. Во всяком случае, постарайтесь.

«Постараюсь, точно».

Оставшись один, Маатхас перестал улыбаться. Тяжело осел на кровать и сжал виски, будто этим мог сдержать рой кружившихся в голове мыслей. Одного «нельзя» тана Сабира Свирепого оказалось недостаточно. Стоило ему, Сагромаху, увидеть Бану, от запретов и доводов не осталось тени. Все пространство вокруг словно в один миг оказалось проникнуто маленькой таншей: в каждом звучащем приказе слышался ее голос, в каждом лезвии виднелся ее нож, всюду чувствовался чуть сладковатый запах. Как доверять себе, если собственные чувства врут так безбожно?

Сагромах вздохнул. В его странном притяжении к дочери тана Яввуза ничего не изменилось, как и в самой Бансабире. Как и год назад, она не видит в нем никого, кроме союзника, как и год назад, не воспринимает всерьез. Может, ему самому следовало быть более настойчивым и прямолинейным, но… оказываясь с таншей наедине, Сагромах мог только отшучиваться.

Маатхас поднялся, принялся мерить комнату шагами. Он совсем запутался. Оставалось просто находиться рядом, а там будь что будет. В конце концов, рано или поздно они доберутся до лагеря Сабира, это поможет внести ясность.

Той же ночью в другой комнате беседовали двое мужчин.

– Любопытно, что она предпримет теперь, когда Ююлы разбиты? – спросил Гистасп.

– Вот предпримет – и увидим, – буркнул Гобрий.

– Что, неужели Старый Волк больше не пытается указывать ей, что делать? – Гистасп с недоверием покосился на товарища.

– А толку-то? Ну наказал он ей год назад помочь Маатхасу, ориентируясь по обстановке, а дальше что? До сих пор помню вот это в ее первом письме: «Ты обложил меня со всех сторон своими соглядатаями, а впереди них поставил двух советников. Если не верил, что они могут посоветовать что-нибудь умное, мог назначить других».

Гистасп захохотал.

– Да, ей палец в рот не клади!

– Угу, отгрызет вместе с шеей, – недовольно буркнул Гобрий. – Сколь бы я ни присматривался к этой девчонке, вообще не понимаю, что происходит в ее голове! Вот скажи мне, почему она здесь? Из верности отцу, которого толком не знает? Или ей просто нравится кромсать и резать?

Гистасп взирал на соратника с благосклонным снисхождением. Гобрий не унимался:

– Или боится, что ее на части разорвут, если откажется идти дальше? Я знать не знаю о том, что уже произошло, а ты спрашиваешь, что танша дальше делать будет! Честное слово, мир создан только Праматерью! Если бы первобогом был мужчина, ему бы в голову не пришло создать нечто столь непонятное, как женщина!

Гистасп уже едва сдерживался от слез, сложившись пополам.

– Все эти ее непонятные указания, отмалчивания! Или даже эти осады! Ну как она ухитрилась за несколько месяцев взять две крепости?! А?! Другие годами у одной сидят! – Раскрасневшийся Гобрий расхаживал по комнате взад-вперед, потрясая кулаками.

Гистасп, с трудом отдышавшись, наконец сумел внятно объяснить:

– Несмотря на то что я в чем-то согласен с тобой, дорогой друг Гобрий, как раз осады кажутся мне наиболее логичными. Впрочем, не стану скрывать, я как-то и сам поднимал с таншей эту тему.

– И она ответила?

– Ну, не совсем, – уклончиво отвел глаза Гистасп. – Я ведь просто уточнил собственные догадки. Вот представь, что ты – хозяин бесчисленного множества стад. Да притом самых разных, и живешь в стране, где животные могут сами кормиться круглый год, питаясь дарами земли. Станешь в таком случае ты на зиму заготавливать припасы? Забивать зерном и сеном хлева, вялить мясо?

– Нет, само собой.

Гистасп будто прояснился – как небо с выглянувшим из-за легких облаков солнцем.

– Вот и весь ответ. Оглянись, Гобрий, сколько застав и крепостей мы прошли – и все весной, когда амбары почти пусты, а поля засеяны. Только как обрабатывать эти поля, если все русла рек, на берегах которых стояли взятые нами города, танша приказывала или пересыпать, или отводить в сторону?

Старший из мужчин, очевидно, задумался. Похоже, что никак.

– То-то и оно. А между тем, пока мы сидели кольцами осад, настало лето. Стало теплее, воды людям требовалось больше, пары колодцев в крепостях для нужд уже не хватало. Еда закончилась, болезни от жары стали распространяться быстрее. Ты сам знаешь, Гобрий, один человек, умеющий сражаться, еще десять научит, но один больной эти десять заразит. Что оставалось оранжевым, кроме капитуляции?

Гобрий покусал в размышлении губы.

– Словом, – непринужденно продолжал Гистасп, – обезвоживать города было вполне очевидным ходом, мне кажется. Хотя, – Гистасп засмеялся – губами добродушно, глазами подозрительно, – должен признать, ни мне, ни тебе, ни солдатам, ни даже самой танше, думаю, в жизни не приходилось столько копать.

Гобрий вздыхал.

– Потому-то и интересно знать, куда тану занесет дальше, – продолжил Гистасп. – Убей, а девица она смышленая. Впрочем, сомневаюсь я, что тану девица.

Спустя неделю объединенные силы пурпурных и лазурных покинули земли Ююлов.

Анастасия Машевская
Копье и кость

© Анастасия Машевская, 2017

© Художественное оформление, «Издательство Альфа-книга», 2017

* * *

Глава 1

Лето стояло в разгаре.

Воинство под пурпурными и голубыми стягами двигалось на северо-запад. Люди быстро загорали, изнывая от духоты. Ничего удивительного – в Долине тысячи рек летом всегда стоит нестерпимая жара.

– Великая Мать, как в пропаренной купальне!

– И не говори! – иногда ловила ухом танша на дневных биваках.

«Если это купальни, то ласбарнские пустыни – печь для сжигания людей заживо», – думала Бану в такие моменты. Интересно, а мог Гор податься именно в Ласбарн? Хотя с чего бы…

Тренироваться в это время было трудно, и Бану с Маатхасом решили как можно быстрее совершить бросок до Бенры – одной из самых могучих и полноводных рек Яса.

Переходы были стремительны, и разговоров было немного. Отличный шанс оглянуться и окинуть взглядом все, что осталось за плечами. Или на плечах? Ритмично раскачиваясь в седле, Бансабира невольно вспоминала, как уже в пять, в доме отца, влезала на лошадь, цепляясь за гриву тонкими пальчиками. В шесть – теперь Бану помнила хорошо – она впервые встретила Маатхаса в урочище Акдай, куда поехала с отцом, таном Сабиром Свирепым. Сейчас танша поглядывала на Маатхаса, что скакал сбоку и держал коня вровень с Бану, и спрашивала себя: помнит ли он?

В семь вышла в море с братом-бастардом Руссой – незабываемые впечатления! Бьющие в борта яростные волны и удаляющийся китовый хвост – Бану многое отдала бы, чтобы увидеть их вновь. Может, шанс еще представится, если ей посчастливится выжить в Бойне Двенадцати Красок.

Ее начало Бансабира тоже помнила отлично. И стоило подумать об этом, губы женщины вытянулись в прямую линию.

Ей тогда по-прежнему было семь, они семьей гостили в крепости Сулаввах, недалеко от границы ее родного Пурпурного танаара и земель соседа – лазурного тана Маатхаса. Была свадьба и торжество, и – коварная атака Алого дома за право выхода к Северному морю. Началась Война Розы и Бирюзы – Шаутов и Маатхасов, – но в считаные недели в нее втянулись все двенадцать танов Яса, и континент потонул в крови.

Бансабиры эти дни уже не коснулись: потерявшая мать во внезапной стычке с алыми, она скиталась по Ясу несколько месяцев, пока не встретила Гора. Он спас ее и увез. Когда Бану вошла в Храм Даг, что раскинулся белой крепостью посреди Великого моря, ей все еще было семь.

Гор – легенда из легенд Багрового храма, первый номер в сто шестом поколении Клинков Матери Сумерек, наставник Храма Даг – измывался над ней до последнего дня обучения. Он научил ее убивать врагов, как она и мечтала; он позволил ей разделить свое девичество с юношей, который был дорог; он заставлял ее пытать людей, показал море и красные пески Ласбарна; он спасал ее жизнь всякий раз, когда кусали змеи или били люди, он даже взял ее в странствие, в котором Бансабира встретила Верховного друида Этана – почтенного Таланара Тайи! И тем не менее он измывался над ней. Потому что все самые суровые раны подарил своей рукой. Потому что едва ли не каждую зашивал сам. Потому что Астороше, который стал для Бану первой любовью, Гор искалечил жизнь.

И ей тоже. Поэтому, когда обучение закончилось, Бану сбежала из храма. Чтобы вернуться к отцу и убивать врагов. А иначе зачем еще было терпеть этого выродка почти восемь лет?!

Бансабира перевела дух в седле, когда конь прыгнул через брошенное на тракте бревно.

Навыки в конной езде часто помогали выжить. Отец принял вернувшуюся воительницу-дочь без вопросов, вернул ей право наследования, как первенцу. А потом всучил три тысячи солдат и отправил воевать. Бойня Двенадцати Красок горела всеми огнями на карте Яса, и Сабиру нужны были любые силы. Он наказал дочери невидимой тенью следовать за Маатхасом и помочь ему, если у лазурного тана будут проблемы при атаке оранжевого.

О, у Маатхаса тогда была масса проблем! И у Бану – тоже. Со всех сторон ее обступали то синие Наадалы, то черные Дайхатты, то оранжевые Ююлы, то – чаще всего – алые Шауты. И всегда, всегда в спину дышал недовольный их родством дед – тан Сиреневого дома Иден Ниитас. Если бы не помощь Рамира Внезапного, давнего товарища по Храму Даг, Бану точно не справилась бы: только разведка этого малого позволяла ей маневрировать среди врагов с тающими тремя тысячами.

Многое легло на плечи за первый год участия в походе: выжженные дотла крепости, запытанные офицеры, вырезанные безоружные селяне. Но страшнее всех были осады, особенно та, когда на помощь осажденным оранжевый тан выслал подкрепление, превосходящее силы Бану вчетверо. И когда атаку удалось разбить – Гобрий, отличный командующий, потерял в той битве глаз, – оранжевые выгнали тысячи женщин и детей, чтобы продовольствия, запасенного за стенами крепости, хватило дольше.

Бансабиру передернуло прямо в седле. Так сильно, словно судорогой свело все мышцы разом. Плач детей и женщин, которых, если не разойдутся сами, она приказала расстрелять из луков и арбалетов, снился всякий раз, как удавалось заснуть. Благо это случалось нечасто: то Рамир приволок ей плененную Сциру Алую, в чьей засаде погиб отец Маатхаса; то она сама, особенно в последние дни, стала ночами размышлять о попутчике.

Сагромах Маатхас просидел в окружении оранжевых Ююлов несколько месяцев и, когда Бану перетянула на себя часть их сил, пробил кольцо осады изнутри. Он был признателен за помощь. Освободившись, взял ставку дома Ююл, чем полностью сокрушил Оранжевый танаар, и отправился сказать «спасибо». Однако, как выяснилось при встрече, Сагромах оказался стократ благодарней за возможность снести голову Сциры Алой собственными руками – Бану вручила ему молодую генеральшу Шаутов как трофей.

С тех пор они проводили вместе много времени, и если сначала Бансабира говорила себе, что лазурный тан просто напоминает ей нравом Астароше, то теперь была вынуждена признать: она все реже искала в поведении Сагромаха черты возлюбленного из Храма Даг. Может, все дело в том, что отец, посылая ее на запад страны в качестве подмоги союзному тану, имел какой-то умысел на их счет? Когда слишком долго смотришь на то, что должно стать твоей судьбой, перестаешь понимать: а было ли так предначертано на самом деле.

Бансабира присматривалась к Сагромаху искоса, украдкой. Как он держит поводья, как сидит верхом, как хмурит черные брови, как щурится, вглядываясь вдаль. Его невозможно прочесть, но он тоже наверняка все понимает. В негласном союзе северян Яввузы всегда держали за собой право последнего слова, поэтому, если Сабир Свирепый что-то задумал, их с Сагромахом спросят только из вежливости.

Недалеко от выбранного тракта пролегла Вильха – крупная широкая водная лента, пересекающая открытую со всех сторон равнину. Гулявшие в долине ветра обдавали легким бризом, местность позволяла в случае опасности увидеть врага издали, словом, таны дали добро ненадолго стать лагерем.

Отрабатывать индивидуальное мастерство и групповые маневры стало легче – свежесть прибавила сил. В один из дней, закончив с учениями своих солдат, Маатхас отправился к Бансабире. Они быстро обрели привычку вместе обедать и ужинать, и тан успел привязаться к размеренной речи Бану. Кажется, на его памяти она одна могла говорить так бесстрастно о любых на свете вещах, и только глаза – мертвые с другими – с ним всегда выдавали какое-то чувство. Удивительные глаза, признавал Сагромах, особенно в полумраке, когда в них одновременно читались печаль, усмешка и какая-то роковая решимость. Да и сама Бану с наступлением темноты делалась совсем другой.

Он не мог понять, что Бану научилась у солнца блистать, отвлекая внимание от истины, которую познавала от луны, но уже безошибочно знал, что Бансабира – дитя тьмы. Верное, послушное чадо, не страшащееся родителя, даже если что-то в нем и внушает тревогу.

Сагромах догадывался, что именно, но даже не думал спрашивать наверняка. Если Владыка Вод и Мать Земли будут милостивы, в одну прекрасную ночь Бану сама расскажет все как есть.

– Где тану Яввуз? – спросил Сагромах, не застав Бансабиры у себя.

– Не возвращалась еще с утренних упражнений.

До сих пор? Ладно, не в первый раз.

– Охрана с ней?

– Да, – ответил стражник.

– А Юдейр?

– Тоже.

– Далеко отсюда?

– Не знаю, – пожал плечами стражник. – Но уезжали утром в ту же сторону, что обычно.

Маатхас кликнул оруженосца, вскочил в седло и с летящим сердцем поехал в указанном направлении.

Далеко впереди показался человек. Он неторопливо шел вдоль берега с таким видом, будто ничто в мире его не волновало. Не то чтобы лениво слонялся от нечего делать – просто шел, останавливался, шел в обратную сторону, останавливался, смотрел на другой берег и вновь шел. Одет в черное, в руке – сверток ткани. Он давно приметил всадников, а всадники его – недавно.

– Должно быть, лазутчик, – подсказали Бану охранники.

Танша промолчала и велела ехать навстречу страннику. Последний, поняв, что конная группа направляется к нему, перестал разгуливать и замер.

«Ага, должно быть», – хмыкнув, мысленно подтвердила Бансабира, когда смогла опознать путника. Она воздела правую руку, левой натянув вожжи.

– Ждите здесь. – Спешилась, вручив поводья сидящему по соседству Одхану, и в одиночку продолжила путь.

По мере того как она уходила от телохранителей, Маатхас, напротив, их нагонял.

– Не боишься, что нас заметят? – спросила Бану.

– Парням, которых взял с собой, я доверяю, как тебе, а те, что могут доставить проблемы, уже давно заподозрили неладное и метят на мое место. Ну понятно, что через мою же собственно голову, преподнесенную старому Шауту. Я, само собой, делаю вид, будто ничуточки не понимаю происходящего.

– Стало быть, мне стоит поторопиться?

Рамир покачал головой:

– Не настолько, чтобы перестать получать удовольствие от событий.

– Все равно, не ожидала встретить тебя здесь. К тому же так открыто.

– Сам не ожидал, что наткнусь на тебя именно тут. Думал, придется подгадать ночь и опять через поверенного вытаскивать из лагеря или пробираться самому под видом твоей тренировки. Но пару дней назад уловил, что к чему, и решил хоть раз увидеться под солнцем, – ответил Рамир. – Правда, не думал увидеть здесь стольких свидетелей. Они что, повсюду за тобой таскаются?

– Забудь о них, – отмахнулась женщина.

– Тебе виднее.

– Наконец-то перестал «выкать», – хмыкнула Бану. – Как ты здесь оказался?

– Я же разведчик, – усмехнулся Рамир, присаживаясь на песок. – Я обязан уходить далеко вперед. Например, сейчас моя задача – посмотреть, что делается на этой стороне переправы, в тридцати милях от лагеря алых, и убедиться, что здесь никого нет, – улыбнулся, взглянув снизу вверх на стоявшую рядом женщину.

– Ты пришел пешком? – Бану спросила так, будто сама уже ответила «нет».

Рамир наигранно развел руками:

– Мы с тобой ласбарнские пески переходили, а ты удивляешься такой незначительной прогулке.

Бансабира молчала и смотрела на мужчину до того выразительно, что тот, вновь отвернувшись к реке, вынужден был продолжить:

– Меня ждут милях в трех отсюда, велел им уложить коней на землю, сесть рядом и укрыться зелеными плащами.

Бану кивнула.

– И ради чего ждут?

Рамир посерьезнел:

– Мы кое-что нашли в одной из захваченных Маатхасом крепостей оранжевых. Кое-что, прекрасно увязывающееся с тем, что я прежде украл у старого Шаута. Кое-что, имеющее прямое отношение к дому нашей светлейшей государыни.

Бансабира огляделась – телохранители стоят неподалеку, где велено. И с отрядом, судя по всему, еще Маатхас ждет. Что он тут забыл? Может, какие новости.

Наклонилась, сняла полусапожки, развязала шнуровку вдоль голеней, закатала штаны до колен и зашла в воду. Блаженная улыбка расплылась по лицу. Наблюдавший Рамир вздернул бровь:

– А твои удальцы не решат сейчас, что это я склонил тебя к разголению, и не помчатся выкалывать мне глаза?

Бану запрокинула голову от удовольствия, вызванного прикосновением воды к разгоряченным после тренировки ступням. Потом нехотя ответила:

– Нет, я же их потом заставлю себе глаза повыкалывать.

– Ну, это будет потом, а пока тебе может угрожать какой-то чудаковатый недомерок.

– Знаешь, среди них есть один, здоровый такой, я ему больше полугода не разрешала подходить ко мне ближе чем на двадцать шагов. Один раз он тоже решил, что это не относится к ситуациям, когда мне что-то угрожает, потом поумнел. И остальных он убедит, поверь.

Рамир пригляделся к стоявшим поодаль всадникам и засмеялся.

– Точно, такой может. Ну, раз так… – Мужчина стянул через голову тунику, оставшись в тонкой безрукавке. – Жарко.

Бансабира потянулась, глядя вперед, на сияющее солнце.

– Шаут захоронил голову дочери? – спросила довольно громко. Однако вода и ветер поглощали звук, и Рамиру пришлось напрячь слух, чтобы расслышать.

– Да, и прилюдно поклялся водрузить на ее могиле твою. Насаженную на пику, разумеется.

– Разумеется, – согласилась Бану.

– Возможно, он подобреет, если ты вышлешь ему остальное.

– Остальное кормило псарни двое суток.

– Рачительная ты хозяйка, Бану, – неопределенно сказал Рамир.

– Да уж, – проговорила женщина.

Рамир заметил, как дрогнуло до того прямое плечо.

– Ты чего? – напрягся мужчина.

Танша глубоко вздохнула, обернулась и вышла из речки, сев рядом с разведчиком. К нескрываемому недовольству или недоумению тех, кто ожидал неподалеку.

– Больше года минуло с тех пор, как я ушла из храма и рассталась с Гором. И знаешь, Рамир, я, кажется, начинаю его понимать. Прежде я искренне верила, что он изверг, а сейчас понимаю – это не совсем так. Потому что, Рамир, мы все, все – Гор, ты, я, Шавна, Астароше, Ирэн Безликая, Габи, Ишли – все, кто прошел обучение в Храме Даг, мы все – изверги. Как будто нам вместе с черной саблей вбивают в кровь зверство. И боюсь, с годами нам все больше и больше будет чуждо человеческое.

Бану замолчала, точно связками зажимая ком в горле. Рамир понял все безошибочно.

– Бойня – страшная вещь, мы с детства знаем. Но бойня – для бойцов, это мы знаем тоже. При чем здесь те, кто не носил оружия и не отирал лоб кровью? Ты ведь об этом думаешь? – Бану продолжала молчать, закрыв глаза. – Они тебе снятся?

Она покачала головой:

– Нет. Они не дают мне уснуть. Всякий раз, когда я слышу громкий звук или, того хуже, лай собак – а эти треклятые волкодавы воют каждый день, – я вспоминаю тот плач. Пятидневный плач женщин и детей, сначала от безысходности, потом – от жгучей ненависти. Меня еще никогда никто так не ненавидел, Рамир, как они, когда поняли, что ворот я не открою, а весь провиант в округе давно зачищен.

Рамир не удержал вздоха:

– Ба…

Она перебила:

– Каждый раз, когда вижу командиров лучников, вспоминаю, как отдавала приказ перестрелять тех, кто не уйдет. Каждый раз, когда… кхгм, – осеклась, чувствуя, как от слез стекленеют глаза.

– Разве ты могла решить иначе?

– Не знаю.

Рамир нахмурился – явно надеялся услышать другой ответ.

– Гор учил тебя не сомневаться и не колебаться. Да и я, помню, пару раз говорил нечто подобное.

– Но не Гору пришлось отправить на тот свет тысячи непричастных к бойне, безоружных людей. Ты сам носишь черную метку Матери. Ты знаешь, что Багровый храм велит беречь тех, через кого Великий Род вершит свой замысел. Это грех, в котором я не могу обвинить Гора, тебя или еще кого бы то ни было.

– Чтобы ты стала такой, Гору – как и многим из тех, кто вел групповые тренировки, и тем, кто вообще заложил основы Храма Даг, – приходилось изо дня в день быть жестоким. Думаешь, ты одна терзаешься собственной бесчеловечностью? Думаешь, Гор не думал, что ты и есть маленький вариант той, которую надо беречь потому, что через нее вершится промысел Рода? Ты ведь вошла в храм в свой первый день, не рабыней, а гостьей. Думаешь, Гор забывал об этом хоть на день? Ты, сколько тебя помню, хотела убивать врагов, и Гор сделал все от себя зависящее, чтобы помочь тебе. Разве ненависть и злость, что он растравил в тебе, не сделали тебя сильнее и свирепее, волчица? – Вопрос не требовал ответа, и Рамир продолжил: – Поверь мне, это решение каждый день давалось ему не без труда.

Бансабира замерла, оглушенная.

– Что ж, думаю, – проговорила женщина, переживая едва ли не самое сильное удивление в жизни, – думаю, имеет смысл поверить. В конце концов, вы из одного поколения. Ты его неплохо знал.

Рамир кивнул, не глядя на женщину и потирая саблю на левом плече.

– Верно, Бану. Поэтому вспоминай о том, что я рассказал тебе, всякий раз, как надумаешь терзаться. Беспощадным может быть только тот, кто сумел заставить себя быть таковым.

Возразить было нечего.

– Сила заставлять себя вообще присуща слишком немногим, – проговорила женщина вслух и неожиданно откинулась назад, распластавшись на земле. – Дан становится все лучше. Думаю, он имеет все шансы со временем стать отличным лидером. Точно не хочешь рассказать ему о себе?

– Точно. Даже если человек сильно и долго сожалеет о прошлом, он на самом деле не хочет, чтобы оно возвращалось, когда он наконец научился жить в настоящем. Независимо от того, что человек потерял и что говорит окружающим.

– Ты слишком умен.

– Нисколько. У каждого есть часть прошлого, которую, представься шанс, прожил бы иначе. Только этим сожалением люди и учатся. Я же дурак дураком.

– Ну не такой уж дурак, – ответила Бану, принимая сидячее положение. – Ты ведь понимаешь, ради чего я снимала сапоги?

– Чтобы постоять в воде? – Два взгляда встретились. Взгляды, которые не были ни добрее, ни честнее за последний год ни с кем иным.

Рамир потянулся за сапогами танши и, подавая их, как-то неловко завалился на землю, что-то поправил в собственной штанине и, кажется, случайно что-то обронил в женскую обувь. Бансабира начала медленно надевать сапожки, оправляя форму, закрывая обратно голени и неспешно затягивая шнуровку.

– Как же неловко их прятать-то, – тихонько пожаловалась Бансабира, шелестя небольшими свитками. – Так, чтобы я еще и прочесть потом смогла.

– Уж изловчись. Мне все это тоже достается не без потерь.