Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 335 (всего у книги 349 страниц)

Нет, совсем не это было главным: хитов у меня и так хватает. Одним больше, одним меньше – большой погоды не сделает.

Куда важнее было даже не то, что я пел, а для кого я это пел! Кому это показывал!

Что именно? Так ведь, за моей спиной начинал клубиться туман не просто так – это снова был проекционный экран, на который выводились образы напрямую из моей головы. И там… был коридор. До боли знакомый Алине Милютиной коридор.

Коридор того самого кафе, в котором она, когда-то, кажется уже настолько давно, пыталась меня убить.

И здесь был не только коридор, здесь была она сама. Её лицо, её фигура, её руки, держащие оружие…

Да – я показывал это всё ей. Я пел это для неё. Одновременно и для всех, и для неё одной. Ведь я знал, что она где-то здесь. Знал, что она смотрит. И надеялся, что она поймёт… или возненавидит меня. Последнее тоже бы устроило.

– 'Как бессонница в час ночной

Меняет, нелюдимая, облик твой,

Чьих невольница ты идей?

Зачем тебе охотиться на людей', – подошло время припева, и я вложился в него и голосом, и эмоциями. В конце концов, мне нравилось петь. А петь для публики – было эйфорично. И, что бы, кому бы я не пытался сказать, это постепенно переставало иметь значение – музыка захватывала меня, а кайф, испытываемый от концентрации внимания людей, пусть и не очень многих – не тысячи, а какие-то жалкие сотни, но, среди этих двух с половиной, может, трёх сотен, минимум половина были Одарёнными Седьмой Ступени освоения Дара! Насыщенность их потока внимания нельзя было поставить ни в какое сравнение с насыщенностью внимания простого Бездаря – они были несопоставимы.

Меня захватывала эта радость бытия, по которой я так успел соскучиться. И… мне нужно было отдаться этой эйфории. Мне нельзя было сохранять хладнокровие, ведь… моя тень никуда не делась. Она следила за мной внимательно и неотступно. Кащей готов был «дёрнуть стоп-кран» в любой момент, как только что-то покажется ему подозрительным или опасным. Поэтому, я должен петь. Петь и фонить в своих эмоциях только эйфорией дорвавшегося до дозы наркомана, только безумием, только наслаждением вниманием толпы.

– 'Много книжек я читал,

Много фокусов видал,

Свою тайну от меня

Ты не пытайся скрыть!

Я это видел!' – звенел голосом, максимально похожим на голос «Князя» из «КиШ», второй куплет песни. А на проекционном экране Алина Милютина в том самом кафе неторопливо доставала пистолет.

Вообще, эту часть истории знали не многие. В основном, только следователи Рода Долгоруких, ведь в свои прежние работы я ничего подобного не вставлял. Да и в публичную плоскость ничего не просачивалось. Вообще, о Разумниках обществу было известно до крайности мало. А то, что было, то являлось настолько пугающим, что больше походило на страшные байки, рассказываемы у костров тёмными ночами, чем на сколько-то реальную информацию. Все знали, что я убил какого-то Одарённого возле того кафе. Каких-то двух Одарённых… Но, не так уж это и важно. Ведь, я, наконец, поймал в толпе те глаза, которые так долго искал. Расширившиеся от переполнявших их эмоций глаза Алины Милютиной.

Я их, наконец, поймал, и теперь не отпускал. Ведь, пел всё это я только для неё. Как и показывал.

– 'Очень жаль, что ты тогда

Мне поверить не смогла…' – звучали слова песни только для неё. И песни, исполняемой только для неё, и слова – только для неё. Не знаю, поняла ли? Да и возможно ли такое понять без подробного объяснения? Но я, всё равно, пел. Душу и Дар вкладывал в это пение.

Возможно, что это вообще было лучшее моё исполнение из всех, что были ранее, а, возможно, и тех, что будут после. Да и будут ли они? Ведь Император-наркоман – это совсем не то, что может привести общество в «Светлое будущее», не то, что способно вытащить человечество за границы, сковывающей его планеты. Может быть… стоит остановиться? И то, что я делаю сейчас – это последний мой концерт?

Может быть. Не знаю. Это не имело значения. Я, просто пел.

– 'Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он,

Наплевать тебе!

И ты попала!

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклой в час ночной

Теперь он может управлять тобой!..' – а на проекционном экране появилось другое лицо. То, которое и вовсе не было известно массам. Лицо, которое было известно только нам с Алиной двоим. Лицо моего брата по отцу. Лицо Маверика – Михаила Петровича Долгорукого. Того, кто в тот раз, подчинил её волю и почти смог стереть её личность. И, кстати, даже не «почти смог», а совсем её стёр. Окончательно. Без следа, без остатка.

Вот только, он просчитался в одном – он не мог даже подумать, что моя способность к перерождению во временной петле, сможет как-бы «перезаписать из бэкапа», из другого дня, из бесконечной череды предыдущих других дней, её личность, которая должна была навсегда остаться там, внутри моей загадочной «петли». И именно в результате этого невозможно-странного стечения обстоятельств и совпадений, получилось то, что получилось – Алина не только очнулась, но и «вспомнила» всё, что происходило с ней в те дни, когда меня бесконечно убивали раз за разом, а она, словно заводная кукла, повторяла одни и те же действия.

– 'Всё происходит будто в страшном сне.

И находиться здесь опасно мне!..' – и снова на экране сама Алина. Снова в её руке пистолет. Тот самый, памятный и мне, и ей «Лебедев». Этот пистолет медленно наводится жадной чёрной точкой своего дула на зрителя и… стреляет.

А в следующем кадре: уже моё лицо. Не совсем нынешнее, «Императорское», а то, каким оно было пару лет назад – помоложе и помягче. Удивлённо-непонимающее лицо. На лбу, чуть выше линии бровей, ровно посередине между линиями, которые можно провести вертикально через зрачки, как это делают художники, рассчитывая пропорции человеческих лиц для портретов, можно было заметить маленькое красное пятнышко. Маленькое и красное… из которого, в следующий момент, медленно скатилась вниз капелька крови.

А в следующем кадре моё тело упало замертво на пол, напротив стоящей со слегка дымящимся пистолетом в руке Алины.

И всё. Песня закончилась. И «клип» на экране позади меня закончился. И в клубящемся тумане висел только весело подмигивающий смайлик.

И тут же, совершенно без перерыва, начинают звучать первые звуки уже совершенно другой песни. На этот раз, совсем не скрипка, а труба… наверное, труба. Их столько разных видов – не знаю, какую именно разновидность использовал Александр Васильев из «Сплин» для своей «Пластмассовой жизни». Возможно, что даже не труба, а что-то из духовых, что-то вроде флейты – по крайней мере, «благородной меди» в этих тихих, но таких тревожных ритмичных звуках не было.

Затем, в эту пугающе однообразную тоскливую мелодию со всего маху ворвались ударные и тут же зазвучал мой голос.

– 'Убей меня…

Внезапно гаснет свет…' – и свет действительно погас. Весь. Над всей поляной. Над всем полигоном. Ну а что? Я же раскрыл в себе один из аспектов Дара, связанный именно со Светом? С Солнцем. А Свет – это не только иллюзии в тумане из водяного пара. Свет – это намного, намного больше и масштабнее!

Вот, как сейчас. Взять, и сделать своей волей белый день безлунной ночью, просто, отведя солнечные лучи от этого места. От всего того полигона, на котором проходил бой, и на части которого мы все теперь собрались. Перенаправить их в стороны, в другие места, оставив это – неосвещённым.

Погас свет. Но не резко, как бывает, когда щёлкают выключателем, а относительно медленно, как бывает, когда в умирающих глазах выцветает окружающий мир.

Неприятное, должно быть, все испытали ощущение от этого. И яркие-яркие звёзды, каких никогда не увидишь в городе, что почти мгновенно заполнили собой всё огромное небо над нами, не сильно-то смогли смягчить его.

– 'Нервно курит балерина в пачке сигарет.

Солнце светит мимо кассы,

Прошлогодний снег еще лежит…' – меня на моей импровизированной сцене видно не было. Зато, за моей спиной большая, в десяток метров ростом, яркая балерина, в концертном костюме, с белой юбочкой-«пачкой» нервно смолила папиросу «беломорканала», сидя на какой-то то ли тумбе, то ли ступеньке, вытянув вперёд одну свою стройную ногу и поджав к себе другую.

Солнце, при этом, действительно «светило мимом кассы», ведь его лучи попадали куда угодно, только не в это место, где царили я, тьма и звёзды. А ещё эта, пытающаяся закурить какой-то действительно серьёзный стресс балерина… с лицом Алины Милютиной и чёрным «Лебедевым», валяющимся у её ног.

– 'Все на свете из пластмассы

И вокруг пластмассовая жизнь…' – продолжал надрываться-петь я в этом концерте одного актёра для одного зрителя.

– 'Миллиарды звезд сошли на нет

С тех пор как мы с тобой на ты…' – и действительно, свет ярких звёзд над нашими головами тоже начал пропадать, звезда за звездой. Не быстро, но заметно. Не подряд, а в совершенно случайном порядке.

– 'И дело вовсе не в примете:

Только мертвый не боится смерти…' – балерина, курящая на ступеньке, кстати, никуда не исчезла. Вот только, сзади, заставив её вздрогнуть, подошёл человек – я. Тот самый, которого она застрелила пару минут назад. Подошёл, сел с ней рядом и приобнял за плечи, после чего она доверчиво прижалась к его боку, позволив и дальше ему её обнимать.

– «Возьми меня с собой…» – закончил мой голос тихо, в то время как весь свет вообще, окончательно погас в этом месте, погрузив всё в полную тьму. Исчезли и балерина с обнимающим её мной.

– «Беспощадно в небе светит солнце…» – ударил по ушам мой вернувшийся голос вместе с ударом вернувшегося света полуденного солнца, что висело почти-что в самом центре небосвода.

– 'У тебя над головой.

Солнце светит мимо кассы

Тень забилась в угол и дрожит…' – и тень моя, действительно, оторвалась от моих ног, отбежала от меня, съёжилась и задрожала. И такой фокус не смог бы повторить ни один Одарённый, чей дар не касался работы со Светом и Солнцем. Не уверен, что даже Авкапхуру смог бы.

К сожалению, этого было недостаточно, чтобы избавиться от Кощея, прятавшегося в этой тени. Хотя, вообще-то, досталось и ему. Я уже чувствовал его страх и желание «дёрнуть стоп-кран», отобрав у меня контроль телом обратно. Желание, правда, ещё не оформившееся в конкретное намеренье, за которым следует действие. Но страх уже был. Он ещё не знал, чего именно боялся, так как не понимал, что же я такое делаю. Да и трудно было бы это понять в той мешанине эмоций и чувств, которая нас с ним захлёстывала в этот момент. Всё-таки, понять вдохновение творца сможет, разве что Творец, ведь тот, кто творит, он и сам себя до конца не понимает, а я именно творил в этот момент. Ну и вытворял, конечно же – куда уж без этого? Без этого не интересно.

– «Убей меня…» – снова заработал экран за моей спиной, и на нём оказался крупный план Алины Милютиной, одетой в белое воздушное платье, сидящей возле Трона на коленях и сладострастно проводящей языком снизу вверх по своему, когда-то подаренному мной после возвращения из Германии стилету.

И это была последняя сцена. Дальше, под фразу: «За то, что я давно к тебе остыл…», – экран за моей спиной медленно выцвел и погас, а вместо прежнего изображения, на нём снова был только большой жёлтый подмигивающий смайлик.

Кощей, слегка пришибленный накалом эмоций и тем потоком внимания, который продолжал и продолжал вливаться в меня, вяло потянулся, наконец, к своему «стоп-крану», но слишком вяло, чтобы этого хватило для возвращения контроля надо мной в его жадные ручонки. Контроль продолжал оставаться у меня. Я, пока, не готов был его отдавать. И я, пока, МОГ его не отдавать! Я мог сопротивляться. И я сопротивлялся. В конце концов, как бы мягко и бесконфликтно не выглядело в последнее время наше с ним сожительство, войной это быть не переставало. Не стоит обольщаться и обманываться. Я не упущу шанса вцепиться этой твари в горло, пусть даже и зубами.

А сегодня, почувствовав его слабость, почувствовав, что у него вообще есть слабости, я не спешил отступать и сдаваться.

К тому же: две песни для хорошего выступления – это мало. Не серьёзно! Такое выступление кажется незаконченным и доставляет чувство облома, как исполнителю, так и слушателям.

Так что, я взмахнул руками, и уже новые, совершенно другие звуки ударили по нервам моих зрителей.

Лёгкий, приятный, расслабляющий и зацепляющий гитарный перебор. Лёгкий звон струн «акустики», в который постепенно вплёлся, дополняя его ритм современной «электронной музыки», созданной уже даже не на «синтезаторе», а напрямую в компьютере музыканта. Или, правильнее будет назвать его теперь звуко-техником?

– 'Кровавая Мэри

Королева зеркал

Каменное сердечко

Брендовая помада

Кровавая Мэри

Кажется, я пропал

Кроме тебя, красавица

Мне никого не надо…' – тот самый случай, когда песня начинается не с куплета, а сразу с припева. Не то, чтобы я любил подобную компоновку песен, но эта меня чем-то цепляла.

На экране за моей спиной, между тем, появилась не Алина, нет! Там появилась Мария Фёдоровна Борятинская. Вот, только, какая! В коже стиля БДСМ, в чёрном ошейнике, с распущенными волосами.

Она подкрашивала губки ярко-красным цветом возле зеркала, а потом вставала и резко поворачивалась всем телом. Агрессивная, жгучая, сексуальная, властная.

– 'Принцесса покоя, царица ночей

Так долго ни разу я не залипал

Давай, придуши меня, дама сетей

Обитель теней, королева зеркал

Кривляется на пороге

Помада на сигарете

Зачем создавали боги

Бездонные очи эти?' – продолжал публично издеваться над Княжной Борятинской я. От её лица, того, что было сейчас в толпе, можно было прикуривать, настолько они были красные и «пылали».

А что? Имел полное моральное право: она предала меня трижды! Не один, не два раза, а трижды! Такое уже не прощается. И я – прощать не собирался.

Плевать было на её отца – Югорского Князя, плевать на неё саму. На всё и на всех плевать – она продала меня! Так, что, пусть получает за это пощёчину сейчас, когда я, пусть ненадолго, всего на десяток или два минут вернул себе своё тело, которое так и норовил вновь подчинить, забрать себе коварный Кощей.

Но, пока ещё у него это не получалось, пока – я сопротивлялся. Поэтому, продолжал петь. И продолжал показывать откровенные сцены.

Как в придуманном мной БДСМ-наряде, эта предательница «танцует» в дверном проёме.

– 'Мэри‑пацанка

Кеды, кожанка

Губы цвета алого черри

(Губы цвета черри, черри)

В мире порока

Так одинока

Мокрая кровавая Мэри'… – я бы хотел показать последнюю строчку жёстче, откровеннее и пошлее, но, к сожалению, это поломало бы образ, и претило моему чувству прекрасного. Так что, на экране появилась только мокрая от воды Борятинская, а не только та её часть, что у неё вместо мозгов, та самая, что заставила её пойти на третье и самое страшное предательство меня.

Я поймал взгляд Алины. Её глаза сузились. В них было нечитаемое выражение. Она пыталась понять, зачем? Зачем я, сначала показал всем её, в момент её наибольшей слабости, выставил её убийцей, а теперь вот, откровенно демонстрировал прелести её соперницы. Пыталась угадать в этом какую-то логику. Но, пока не могла.

– 'Бельё на паркете, в бокале моём,

Не надо теряться, напалма давай

Сама темнота нас куда‑то несёт

Кровавая дама, меня покарай

Где же я, девчонка, тебя нашёл? (На‑ашёл)

Галлюциноген, что ли, показал? (Дьявол или…)

Дьявол или бес до меня довёл?' – а на экране, действие стало уже совсем откровенным. Там была страстная, агрессивная, быстрая прелюдия к сексу, где мы с Мэри сплетались в объятьях и пожирали друг друга поцелуями.

Короткая была сцена, мимолётная, так же, как и тот речитатив, которым зачитывались слова куплета. А потом проскочил кадр с женской изящной ручкой, что-то подсыпающей в бокал. И целая сцена, как Маверик, точно такой же, как песню назад, появляясь из тени, что-то даёт Мэри, после чего, опять прячется и исчезает в тенях.

И в глазах Алины, широко распахнувшихся, отразилось понимание. Точнее, я бы даже сказал, озарение. Он, похоже, поняла, так как, в следующее мгновение от неё плеснуло холодной яростью. И… и всё. Она успокоилась, став такой же собранной и холодной, как всегда.

А вот Борятинская, стоявшая здесь же, в этой же толпе, не знала, куда себя деть от стыда. Она оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, как реагируют окружающие, смотрят ли они на неё, осуждают ли. Но нет, они все смотрели только на сцену. Их внимание принадлежало мне. И только за счёт подпитки этим вниманием, я всё ещё продолжал отчаянно сопротивляться Кощею. Продолжал петь.

– 'Кто тебя, коварная, даровал? (Па‑Па‑Па…)

Падай на кровать, начинай с меня довольно

Между нами пара часов (Это мало, е‑е)

Поцарапай да покусай

Это не больно

Клацает затвор от оков…' – из-за борьбы за своё тело с Кощеем, я не мог толком сосредоточиться, поэтому, на такие же сильные и масштабные сцены, как раньше, с тем же «отключением» солнца меня не хватало. Всё, что я мог, это только продолжать петь и проецировать образы на экран позади себя. С другой стороны, сейчас хватало и этого.

И на экране агрессивная прелюдия к сексу добралась до кровати и переместилась в горизонтальную плоскость. А потом, акцентированно лязгнули цепи, тянущиеся от моих рук к кровати. Цепи, которые я пытался сбросить, порвать, выдернуть, но не мог. И я бился в этих цепях. Правда, всего пару кадров, мимолётно, а потом снова была страстная прелюдия… нет, точнее, уже, вполне себе секс в позе «наездницы». Со страстным выгибанием спины девушкой, с отбрасыванием ей назад волны длинных светлых волос, с обнажением груди её и длинными кровавыми царапинами от когтей на моей.

И всё это длилось до самого конца последнего припева. И только в самом конце, буквально последними кадрами появился я, всё так же прикованный цепями к кровати, довольно длинными, чтобы на ней сесть, но не позволявшими с неё подняться, устало и в отчаянии, падающий на эту кровать, поворачивающий голову в сторону и смотрящий на маленькую фотографию Алины.

Всё. Музыка стихла. Экран снова сменился смайликом, а после и вовсе погас, рассеялся. Я опустошённо выдохнул, и контроль над телом потерял. Всё, что я хотел, я сделал. Всё, что хотел, показал. А, главное – понял: что этому контролю возможно сопротивляться. А, если это возможно, то я и дальше буду это делать. Стараться, пытаться, биться, снова и снова, пока не смогу побороть захватчика окончательно. Теперь я видел – то реально.

И Кощей понял, что я это видел. И он тоже станет теперь намного злее и намного опаснее. А, значит, нам предстояла вскоре серьёзная битва. Теперь уже настоящая, а не как раньше, с «Ослом и Шреком».

Глава 26

* * *

За мои хулиганские выходки с песнями мне никто ничего не сказал. Да, и кто бы посмел что-то высказать Императору? Серьёзно? Думаете, нашлись бы такие смельчаки? Последний – вон, на этом же поле, совсем недавно, на землю пеплом осыпался. Других, подобных ему, не имелось. Остальные, даже, если что-то вякнуть бы и хотели, свои хотелки держать при себе умели. Прекрасно понимали, насколько молчание, в этом случае, продлевает жизнь.

Кащей задерживаться на полигоне не стал. Когда я закончил петь, а он вернул-таки себе полный контроль над моим телом, то резким взмахом руки развеял все экраны, обвёл всех злым пристальным взглядом, видимо, тех самых «смельчаков» искал, которые решились бы на вяканье. Не нашёл – даже Борятинский Фёдор Юванович, хоть и стоял бурый от стыда и хмурый, как туча, язык свой себе в жопу засунул, не посмел предъявить диктатору претензий за публичный позор своей дочери. Но обиду затаил точно.

Что ж, буду помнить, что теперь к нему спиной лучше не поворачиваться.

А Кощей, закончив свой поиск «смельчаков» и, так никого и не отыскав, взмыл в воздух и улетел в сторону города.

Я? Я тоже внутри не отсвечивал, оставив свои «Ослиные замашки». Тихо сидел, с разговорами не лез, инициативы к общению не проявлял. Вообще, делал вид, что прошедший концерт, и вся борьба с ним связанные истощили меня до крайности, и теперь у меня нет сил даже на то, чтобы «подать голос».

Частично, это истине соответствовало. Сил ментальных у меня борьба действительно забрала препорядочно – Кощей был сильным противником. Очень сильным. Не зря же он этот Аспект Дара вообще смог, в своё время, в себе открыть? Но, всё-таки, только частично. Ведь, был ещё и допинг в виде концентрированного потока внимания, направленного на меня. И сил я получил в разы больше, чем на борьбу потратил. Поэтому, затих и не отсвечивал я сейчас не из-за слабости, а, скорее уж наоборот – старался не привлекать внимания к тому, сколько всего мне удалось «нахомячить», сидел и «переваривал», готовился к «последнему и решительному», чуял, что вскоре уже его час настанет – не могло это противостояние длиться бесконечно – не получался у нас с ним симбиоз, ни под каким видом не получался. И тот, кто никогда не лишался контроля над собственным телом, никогда не поймёт меня, почему. Ведь, он не чувствовал, насколько это страшно, противно, мучительно, дискомфортно. И какой глубокой ненавистью ты пропитываешься к сделавшему с тобой это захватчику. То, что я вообще мог общаться с ним «улыбаясь», говорит только о степени моего самоконтроля и умении выжидать нужного момента, а вовсе не о том, что я сдался или смирился со своим положением.

Вечером, Кощей пришёл в покои Борятинской и оттрахал её. Тут иного, более приличного слова не подберёшь, так как не было в том действии ни нежности, ни ласки. Зато агрессии, властности и чувства доминирования и собственничества было столько, что той оставалось только кричать, стонать, биться в судорогах удовольствия и терпеть.

Не знаю, почему он это делал. Может, назло мне. Может, хотел самоутвердиться и отыграться за своё, фактически, поражение, понесённое от того китайца – ведь, из-за того, ему пришлось передо мной раскрыться, показав свою слабость, разрушив ранее существовавший «непобедимый» образ, и вынужден был просить помощи. Может, реально, так изголодался за время вынужденного воздержания, которое я ему обеспечил своими постоянными психическими «Ослиными» атаками, что, стоило мне на несколько часов заткнуться, как он сорвался? А, может быть, его так задел показанный мной на концерте образ? То, каким образом я показал их отношения? То, как я представил его жертвой, которой она пользуется для собственного удовлетворения? И он решил доказать мне таким вот диковатым способом, что я не прав?

Хотя, последнее – вряд ли. Всё ж, он слишком тонок и интеллектуален для того, чтобы попасться на такую прямую и грубую провокацию? Или… я недооцениваю настоящую силу грубых прямых провокаций на «тонких интеллектуалов»?

Очень, кстати, возможно. Ведь, как-то так получается, что самыми страшными и жестокими маньяками, оказываются именно такие вот «интеллектуалы»?

В общем, измывался он так над ней часа три подряд. Ещё и размер органа своего в процессе слегка увеличил контролируемым преобразованием тела при помощи Дара Воды. Зачем только? Мы ведь и так на свой природный размер не жаловались… Но, уязвлённое самолюбие к доводам разума, обычно, глухо, какими бы логичными те не были. А тут ведь явно что-то с самолюбием было связано.

Главное, не забыть потом назад всё исправить, чтобы вернулось, как было от природы – а то, мне-то такая неудобная бандура между ног зачем? У меня таких проблем с самооценкой ни в том, ни в этом мире не было.

Закончив со своим делом, Кощей не стал, в этот раз, дожидаться, пока Борятинская уснёт. Бросил её прямо там, в кровати, обтёрся салфеткой, оделся и, молча, не оборачиваясь, ушёл к себе в покои… где его уже ждала Алина.

Она была одета соблазнительно, но удобно, так, что одежда не сковывала движения и прикрывала бёдра. С другой, стороны, белая кружевная блузка, расстёгнутая на пару пуговиц больше, чем обычно, открывала прекрасный вид на пару соблазнительных полушарий.

– Ты? – удивился вошедший Кощей. – Зачем ты здесь? – раздражённо бросил он, проходя мимо неё к своему шкафу с одеждой.

– Мне показалось, что ты хочешь, чтобы я пришла, – легко пожала плечами спокойная, холодная и отстранённая, как и всегда, Алина. Её выдавал только слегка лихорадочный блеск в глазах. Но, тот, кто не знал её настолько хорошо, как я, легко не заметил бы этого или списал бы на игру приглушённого света, который был включен в этом помещении по вечернему времени.

Кощей её знал плохо. А Дар Разумника сейчас был почти полностью неактивен, ведь и ему пришлось серьёзно перенапрячься недавно, в попытках вернуть контроль над телом, отобрав его у меня. Вот только, у него-то, если и была подпитка от чужого внимания (хоть я в этом и сомневаюсь – не тот склад характера), то её было намного меньше, чем получал тогда я. Отсюда и перенапряжение его ментальных сил было куда сильней, чем у меня.

– Ты ошибалась, проваливай, – так же раздражённо бросил он ей, открывая дверцу шкафа и начиная поиск одежды на смену этой, промокшей от свежего «трудового» пота.

– Может быть, всё-таки, не ошиблась? – промурчала она, как большая сытая кошка, делая шаг вперёд.

В это время, открылась без предварительного стука входная дверь, запирать которую Кощей, в отличии от меня, не имел привычки. Откуда она у него, если он больше сотни лет провёл в подвале вообще без двери? Тут, впору, обратному комплексу выработаться – непереносимости запертых помещений.

Дверь открылась и внутрь просунулась растрёпанная голова Борятинской. Она, Борятинская, увидела Алину и воскликнула.

– Я так и знала! Это к ней ты спешил! Это из-за неё ты забыл обо мне на столько дней! – начала возмущаться и предъявлять Княжна, вламываясь и совершенно не беспокоясь больше разрешением. Она двинулась прямо к Алине, поднимая руки в явном намерении вцепиться той в волосы и выцарапать глаза.

Зря это она. Вот, честно – зря. Алина Милютина – не тот, человек, к которому можно так небрежно относиться. Не говоря уж о том, что у неё, в целом, Ранг Дара уже давно полноценному Ратнику равняется, если не Витязю, из-за наших с ней совместных приключений в «петлях», так ещё и сам Дар – Несистемный. То есть, его силу вообще трудно адекватно измерить. Сама же Борятинская до сих пор даже Юнака своего не переросла, сколько не пыталась сдать на следующий – постоянно проваливалась.

Да, даже, если Дар вообще в расчёт не брать – Алина и до его обретения за себя всегда постоять умела. Что в школе, что за её пределами. В обиду она себя никогда и никому не давала.

И, как в воду глядел: бахнул выстрел. Борятинская, слабо вскрикнув от неожиданности, рухнула на пол, как подкошенная.

Кощей обернулся, увидел Брятинскую на полу в крови, дымящийся пистолет в руке Алины.

– Хха… – меж тем, выдохнула Алина. – Как же давно я это хотела сделать! – повернула она голову к Кощею, – Не поверишь, но ещё с твоего переезда в Петроград. Дрянь, – повернулась она уже к Борятинской и презрительно сплюнула прямо на её тело. Видно было, что хотела ещё чего-то покрепче добавить, но не стала, сдержалась. Она же Милютина – сквернословие не в её стиле.

А вот Кощей сдерживаться не стал: от души выматерился, пока бежал от шкафа к лежащей на полу Брятинской, по пути, вырвав и отбросив в угол пистолет из рук Алины, на ходу же вызывая жгуты воды, конденсируя их из воздуха для скорейшего оказания этой дуре-Княжне, валявшейся на полу, экстренной медицинской помощи. Ну а что? Лечить Водой не только я мог. А Борятинская – лишь Юнак, продавить сопротивление её слабенького Дара его Ментальным тараном, Кощею особого труда не составит.

Вот только, своей безобразной бранью, совершенно не свойственной мне прежнему: насколько Алина знала, в критических ситуациях, я всегда действовал молча, не тратя времени и дыханья на ругань, он лишний раз убедил Милютину в правоте её выводов. И в том, что она всё делает правильно. И она продолжила.

Шагнула к наклонившемуся над Борятинской и сосредоточившемуся на её лечении Кощею и… вонзила ему в спину мой Артефактный стилет, когда-то подаренный ей. Тот самый, привезённый из Германии, силу которого, когда-то по глупости испытала на стене Берлинской Кайзеровской Академии.

И Алина не просто его воткнула! Мало того, что сделала это хирургически точно: между рёбер и прямо в сердце – такому мастеру выживания, как Бессмертный, это было бы не опаснее укуса маленького котёнка, так ведь, она ещё и активировала его способность на полную мощь! Так, что тут же сама рухнула на одно колено рядом с тем, кого атаковала, из-за того, что её уже ноги не держали.

– Извини, Юр, – прошептала она, приобняв застывшего Кащея. – Надеюсь, я всё правильно поняла, и именно этого ты от меня просил теми песнями. Ведь, тот смайлик – это ведь наш с тобой знак запуска «петли», да? Если же нет… – тихо и устало выдохнула она. – То мне отсюда уже не уйти… Ты-то, вывернешься – ты всегда выворачиваешься, а я… не знаю. Так что, прости… и прощай, наверное… дадут Боги, увидимся…

Большего я уже не слышал, ведь мир окончательно погас, и я провалился куда-то внутрь этой наступившей темноты. А тело моё, к немому шоку лежащей на полу Борятинской, жизнь которой Кощей, всё-таки, успел спасти, медленно рассыпалось серым невесомым мёртвым пеплом. На ковёр мягко упала тускло блеснувшая в свете ночника иголка, на которую уже никто не обратил внимания, ведь Борятинская осталась наедине с Милютиной. Стрелявшей в неё только что Милютиной. С Милютиной, держащей в руке стилет, которым она только что убила считавшегося Бессмертным и, без всякого сомнения, сильнейшим на всей планете Одарённого Седьмой Ступени, освоившего Дар Всех Направлений.

С Милютиной, по лёгкому движению свободной руки которой, на входной двери в покои Императора закрылись и защёлкнулись сразу все смонтированные на ней замки и запоры. С очень-очень многообещающе улыбавшейся Милютиной…