Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Глава 18

* * *

'Усатый прапорщик, маньяк,

Сказал, что наши ягодицы

Должны все время находиться

Крепко сжатыми в кулак…' – сами собой всплыли в голове строчки из известной песни Сергея Трофимова. Только, у него это была весёлая, шутливая песня, а мне как-то совсем шутить не хотелось, ведь я смотрел на человека, которого убил. Да-да, того самого усатого прапорщика из охраны школы, которого сначала приложил стулом, а после уже лежащего на полу, добил очередью из АКС-74У, или как этот автомат здесь назывался? Как-то не удосужился узнать его правильного официального названия в этом мире. А то я его всё «сучка» да «сучка»… иные вон его ласково «Ксюхой» именуют…

Но, Бог бы с ним, как бы оно не называлось, это орудие, несущее боль и смерть, небрежно висящее сейчас на плече прапорщика, оформлявшего на хранение мои мобильник с фитнес-браслетом. Почему-то, была внутри уверенность, что это именно тот самый автомат, из которого, в пустом кабинете пустого школьного здания, я раздавал короткие контрольные очереди, обрывавшие жизни.

Тот самый автомат на плече того самого прапорщика. Очень странное чувство. Столько всего разного в нём понамешано: и чувство вины, и чувство облегчения, и некоторое недоумение. Ведь, это же, если подумать, первый человек из тех, кого я лично лишил жизни, которого я увидел после окончания «петли».

Наверное, мой взгляд был таким… странным. Или тяжёлым. Что прапорщик, имени которого я не знал, под этим взглядом явственно нервничал. А, когда я, после проведения и соблюдения всех положенных формальностей, прошёл дальше, даже поёжился и передёрнул плечами, думая, что я не вижу.

– Юра? Здравствуй, – раздался удивлённый голос Милютиной рядом со мной, настолько погрузившимся в свои мысли, что даже и не заметил её приближения.

– О, здравствуй, Алин, – улыбнулся я, подняв на неё глаза.

– Ты… ты вернулся? – чуть запнувшись, видимо, подбирая слова, спросила она слегка смущённо.

– Выпустили, – хмыкнул я. Потом вспомнил и спохватился. – Алин, извини, что из-за меня… извини, что доставил тебе неприятности.

– Ну, если под «неприятностями» ты подразумеваешь личный визит Князя к нам домой, то… побольше бы таких «неприятностей», – улыбнулась она. А я даже замер в непонимании. Она, что же, ничего не помнит? Или я чего-то не понимаю?

– Личный визит Князя, – осторожно повторил за ней я. – А как он проходил?

– Как? – задумалась девушка. – Неожиданно. На следующий день после того, как ты не пришёл в школу, после уроков мне позвонил отец и велел срочно ехать домой. Я, приехала, а там уже в малой гостиной Князь с тремя сопровождающими – охраной, наверное. И отец с ними. Сидят, разговаривают. Перспективы развития банка в Княжестве обсуждают.

– А тебя зачем, тогда вызывали? – решив не торопиться показывать свою осведомлённость о случившемся, уточнил я.

– Ну, меня спросили о том, дружим ли мы с тобой, – снова чуть смутившись, но стараясь не показать этого, ответила, как всегда, прямая и высоко держащая голову, Алина Милютина. – Какие у нас отношения. И просил ли ты меня помочь тебе с открытием брокерского счёта в нашем банке.

– И всё?

– Да, – пожала плечами Алина. – Перед отцом теперь столько дверей открылось – ещё бы! Сам Князь, лично, к нему домой ездит! Не помню, даже, чтобы хоть один банкир в последние полвека такой высокой чести удостаивался!

– И никаких… санкций не последовало? – уточнил я.

– Санкций? – удивилась девушка. – Наоборот. Отец, с каким-то новым серьёзным проектом. По секрету скажу, – понизила голос она. – Ему позавчера сам Алексей Константинович звонил. Сам! Первый. Согласовывал какие-то детали… мне привет передавал, – со скрытой гордостью в голосе и лёгким румянцем на щеках, понизив голос, сообщила мне она.

– А в тот день, – решил вернуть фокус внимания к немного более раннему периоду я. – Тебя ни о чем больше не спрашивали? Чего-то необычного не было?

– Нет, – чуть нахмурила бровки, вспоминая подробности, Алина. – Нет, – ещё раз сказала она, покрутив головой. – Я ничего такого не помню.

– А тех людей, которые с отцом были, ты знаешь?

– Н-нет, – снова покрутила головой она. – А что такое? А кто это был? Я думала: Дружинники, охрана…

– С ним был Борис Аркадьевич, – понизив голос, как и она до этого, «по секрету» сообщил ей.

– Мамонт⁈ – распахнулись её глаза на всю ширину. – Сам⁈ Лично?

– Да.

– Получается… – задумалась она. – Нас проверяли? – вскинулась, придя к правильному выводу она. – Не ужели… сам Князь одобрил… – или не совсем к правильному, подумалось мне при взгляде на то, как внезапно вспыхнуло её лицо, и запылали даже уши, а сама она в волнении прикусила нижнюю губу.

Продлилось это, правда, не долго. Уже секунд через пять, девочка сумела взять себя в руки и вернуть контроль над своим лицом.

– А ты, кстати, где был? – решительно переключила тему она. – И что значит: «выпустили»?

– Эм… – пришло время смущаться и подбирать слова уже мне. Как-то, не учёл я, что она, да и вообще все в школе, могут быть совершенно не в курсе моей ситуации. Не знать ни о покушении на сына Императора, ни о моей причастности, ни о допросах с заключением. Не знать и даже не догадываться. Ведь, в отличие от прошлого раза, никаких масштабных жертв или разрушений в нашем городе не было. Не откуда слухам взяться. А самим оповещать о таком… Вот ведь! И, что ответить?

Я даже в затылке почесал, пытаясь что-нибудь сообразить. Так, чтобы не соврать, но и не распространяться о том, о чём, видимо, распространяться не следует, хоть Мамонт, при нашем вчерашнем общении, никаких указаний на этот счёт и не давал.

– В… больнице я был, – решив именно таким образом сформулировать ответ я. В конце концов, ту белую комнату ведь, с натяжкой, можно назвать больницей?

Угу, психиатрической. Для буйных психов. Но, не будем уточнять.

– В больнице? – вскинулась девочка. – Что-то случилось? Ты в порядке?

– Да, в полном.

– А, почему тогда больница?

– О… обследование проходил, – как озарение пришла мне в голову мысль. Ведь под какое-нибудь обследование, всё, что со мной в той комнате происходило, вполне подогнать можно было. И это будет даже не ложь. Просто, иная интерпретация событий. Слегка смещённые акценты.

– Обследование? Что за обследование? Зачем? – проснулось любопытство в моей собеседнице.

– Понимаешь, – снова почесал в затылке я. – У отца… появились подозрения, что я мог, всё-таки, пробудить Дар… – выдал, придумывая на ходу, достаточно правдоподобную версию для интерпретации произошедшего события я. Настолько правдоподобную, что сам с неё обалдел.

Ведь, правда же, если подумать, то все события, недомолвки, намёки и издевательские замечания по поводу скорости моих мыслительных способностей со стороны Семёновой, реакции Мамонта на определённые мои слова – всё это легко и красиво выстраивалось в одну стройную и логичную систему при том допущении, что я не Бездарь, а Одарённый, который постепенно пробуждает свой Дар…

Не сразу, не рывком, не как выключатель лампочки: щёлкнул, и всё. А постепенно.

Один за одним появляются, проявляются и становятся заметнее определённые признаки, качества, усиливаются какие-то параметры, соответствующие наличию Дара, мало известные широким массам, но прекрасно знакомые Одарённым… как та же способность сопротивляться взятию под контроль Разумниками, например? Я ведь помню, как резко и серьёзно отреагировал на известие об этом Мамонт. Да и сама способность эта появилась не сразу. Ведь изначально, Маверик мог на меня воздействовать. Легко и неоднократно это делал. И даже после «пробуждения» тоже… что, если следовать логике этой теории, как бы утверждает, что Дар и «пробуждение» – не одно и тоже. Да – они, скорее всего, как-то между собой связаны, но не тождественны. Иначе Маверик уже не смог бы меня так просто выкинуть с моста, да и потом: воздействовать в бане и в квартире, внушая мне нужные ему мысли.

Потом был первый допрос в больничной палате. Допрашивала Семёнова. И ей этот допрос дался очень тяжело. Она смогла пробиться, смогла взять меня под контроль, но я этот факт и процесс уже фиксировал. Я прекрасно помнил всё, о чём меня спрашивали, и то, что я на это отвечал. Тогда как та же Милютина, сейчас мне прямым текстом поведала, что допрос, проводимый Разумником, сознанием Бездаря не фиксируется, и он в его памяти не остаётся.

А в моей остался. Более того, уже через несколько недель (или сколько там прошло – плохо уже помню после искажения временного восприятия в «петле»), Маверик не смог на меня воздействовать совсем. Именно поэтому, для похищения применял такие сложности, как такси и решётка, а убить пытался руками окружающих Бездарей.

А я-то, дурак, тогда этому совсем значения не придал. Думал – чудит Маверик. Боится что-то важное для себя в моей голове повредить.

Кстати! А не может это быть вообще причиной его интереса ко мне? Ведь, если так взяться и здраво порассуждать, абстрагировавшись от своего мировосприятия, в котором я – это безусловный центр Вселенной, вокруг которого всенепременно должно всё только и вращаться, то получается: кто я был для него после срыва первого покушения? Никто! Мелочь, пыль, мошка ничего не значащая – подобрался на дистанцию воздействия, и всё – нет в моей голове никаких «портретов» и «фотороботов»!

Или ещё проще: Семёнова могла совершенно спокойно мне память подправить, вообще ничем не рискуя.

Это, кстати, могло бы объяснить отношение Мамонта ко мне – наплевательское. Он не пытался сделать из меня «живца» для ловли Маверика. Он меня элементарно списал, так как не имел никакой возможности защитить содержимое моей головы от него. И ценность, так же как и опасность моя для Маверика были околонулевыми. И всё было именно так, как выглядело: меня действительно ПРОСТО выпнули на улицу с минимальной охраной. Охраной исключительно формальной, никак не рассчитанной на противодействие Разумнику!

Из меня, ещё на допросе, вытянули фоторобот Маверика (помню – подробно описывал того ПИЗДЮНа, находясь под «гипнозом» Семёновой), и дальше я был для следствия бесполезен. А охрана… ну, сын Князя, как никак. Положено. Урон престижу, если чего случится. Не большой, не сильно заметный, но всё же… Какой урон, такая и охрана.

Потом… что было потом?

– И как? – вырвал меня из раздумий голос Милютиной. Я вздрогнул и пару раз моргнул, выныривая из своих мыслей. Оказывается, пока я витал в облаках, точнее погружался в пучину внутреннего мира и своей памяти, мы успели дойти до класса. И теперь сидели за своей партой, а я даже учебник и письменные принадлежности достал.

И Алина всё это время ждала! Ждала ответа. Не теребила, не переспрашивала, не торопила – невероятная у неё, всё-таки, выдержка! Чувствуются и природная, врождённая хватка, и серьёзное семейное воспитание.

– Что как? – переспросил у неё я.

– Как пытались узнать? Как это вообще можно проверить: есть Дар или нет? Что за «обследование»? – прорвался так долго сдерживаемый поток вопросов.

– Лучше тебе этого даже не знать, – очень выразительно посмотрел ей в глаза я, вспоминая всё, что пришлось перенести в той белой комнате. Очень. – Поверь: лучше тебе этого не знать.

– Это такая тайна? – вскинула брови вверх она.

– Это так больно, – ответил ей я. И, видимо, либо взгляд мой, либо тон, либо выражение лица, либо задрожавшие непроизвольно руки на парте, которые я поспешил сжать в кулаки и убрать под парту, оказались достаточно красноречивы, либо – всё сразу, но девочка вздрогнула, сказала многозначительное «О!» и отвернулась к доске.

Но, через какое-то время не выдержала и снова повернулась ко мне.

– А результат? Как результат? – не без личной заинтересованности спросила меня она. Настолько важен этот вопрос был для неё, что скрыть это было бы просто невозможно. Да она и не пыталась.

– Да хрен его знает, – честно ответил я с тяжёлым вздохом. – Мне ничего не сказали.

– Но…

– Но, если судить по тому, что после «обследования» вернулся я сюда, а не в Императорский Царско-сельский Лицей… – заканчивать мысль я не стал. Её прекрасно в своей голове закончила за меня Алина и сама. И выдала какой-то такой нераспознающийся, но очень эмоционально насыщенный вздох, который было совершенно непонятно, как интерпретировать. Ведь в нём было сразу много всего. Подозреваю, что и разочарование, и облегчение, и вся промежуточная между этими двумя пунктами гамма чувств.

– Вот, возьми, – порывшись в портфеле, достал я листки с нотами, текстом и пояснениями к ним той песни, какую я для неё приготовил. Это была всё та же «Дождь» группы «Босиком по солнцу». Я решил не менять своего выбора, хоть за время «петли» подобрал и ещё достаточно много разных вариантов.

Увидев эти листы, девочка вдохнула и забыла выдохнуть. Вся она аж засветилась счастьем. Не знаю, был ли это просчитанный жест или спонтанный, но она резко обняла меня, чмокнула в щёку и буквально ухнула в чтение.

А я остался сидеть дурак-дураком, держась за щёку и вспоминая мягкость с теплом её тела… которые я и так помнил в достаточно существенных подробностях ещё с третьего дня «петли»…

Кхм. Не важно.

Итак, что же было дальше? Что было со мной после неудавшегося похищения и бойни, устроенной на том мосту Мавериком?

Что-что… в Кремль меня забрали! Для самого тщательного наблюдения, а не для «защиты», как было сказано мне самому. За мной следили круглые сутки. Даже приставили Дружинника в пробежках. Не для обороны: какая оборона в Кремле? Какой дебил вообще полезет во Двор Князя? Туда, где стоит Дружинный Дом? Туда, где проживает и большую часть времени находится Богатырь и несколько Пестунов?

Они за мной наблюдали!

Но, за все два месяца, я не проявил и единого проблеска Дара.

А ведь, получается, проще всего, было бы «просканировать» меня Разумником – и всё, готов чёткий ответ… А они и «сканировали»… скорее всего. По крайней мере, должны были. Вот только, делала это кто? Правильно – Семёнова! Зачем привлекать к делу другого специалиста, если этот уже со мной работал? А Мария Дмитриевна, вероятнее всего (по крайней мере, из логики это следует), скрыла от них свои сложности, ведь, иначе, меня из Кремля бы уже не выпустили…

А, спустя два месяца, получается, списали меня повторно…

А, что же сейчас? Нынешней ситуации я вовсе не понимаю. Ведь факт моей устойчивости к воздействию Разумников уже установлен. Почему, тогда я здесь?

* * *

Глава 19

* * *

Школа… У меня даже возникло подозрение, что все предыдущие дни мне приснились, и я снова в «петле». Настолько всё было одинаковое…

Но нет, просто – среда. Уроки, хоть и такие же, но материал другой. Поведение одноклассников немного другое. Разговоры другие. Картинка за окнами – другая.

А так: те же география, две математики и физическая подготовка (всё время мне её физической культурой назвать хочется). Причём, ФП снова на улице и по тому же плану, что в мою прошлую среду. То есть, снова: бег. Снова пятак… который я выиграл у обоих классов, не напрягаясь и с большим отрывом. Больше, чем на круг всех обогнал, пока, погрузившись в пучину своих мыслей, просто бежал в привычном и комфортном для себя темпе. А круги-то тут не по триста метров! Круг не вокруг маленькой футбольной площадки, как в школе, в которой я работаю в мире писателя, а вдоль всего забора, огораживающего территорию школы. То есть, примерно: один круг – один километр. Пятак – пять кругов.

И, когда финишная черта, обозначенная на местности белой полосой и двумя яркими флажками, осталась позади, остановившись, я даже одышки сколько-нибудь серьёзной не испытал – говорю же: в комфортном темпе бежал, без напряга. Усейн Болт, блин!

Хотя, чисто внешне, своей нынешней фигурой и внешним видом я его нынче очень даже напоминал: высокий, долговязый, длинноногачий, тощий… разве что только не негр. А так…

Ну, обалдел от такого не только я сам. Физрук наш, Фёдор Алексеевич, тоже завис, почёсывая пятернёй репу и тупо уставившись на те цифры, которые ему секундомер показывал. Отвис только тогда, когда из-за поворота на финишной прямой начали остальные ученики показываться.

Девчонки, которые как раз дожидались нашего финиша, чтобы самим стартануть по освободившейся трассе, ну и на пацанов посмотреть, конечно же, хлопали глазами, пялились на меня и очень-очень оживлённо между собой перешёптывались.

Одна Алина в общем обсуждении не участвовала. Она стояла, смотрела и нервно покусывала нижнюю губу. Хм, похоже, это становится у неё паразитным движением, жестом, который она не контролирует… Так вот, она стояла, смотрела, а потом решительно тряхнула головой и пошла ко мне, чисто по инерции и устоявшейся привычке, махающему руками для «восстановления дыхания», которое, так-то, не особенно-то и сбилось. Подошла и протянула бутылку с водой. Запечатанную, явно купленную в школьном автомате и приготовленную специально для меня…

Это было приятно. Нельзя не признать. Но само действие… было обязывающим. Это ведь не простой жест, а «говорящий»! Говорящий о том, что девочка признаёт меня перед всем классом «своим». «Чужому» парню или даже «ничейному» так демонстративно воды после бега не подадут.

И я этот подтекст со всей очевидностью понимал. Только, не представлял, что с этим можно сделать. Да и нужно ли что-то делать?

Воду я принял. Не принять её было бы грубым. Причём, демонстративно грубым. И не поблагодарить за неё тоже. Так что и принял, и поблагодарил. Но большего позволять себе не стал, хоть и догадывался, что мог позволить. Мог позволить и благодарный поцелуй в щёку, и приобнять мог, а мог и не в щёку поцелуй произвести, а в губы… И даже по лицу бы за это не заработал. Девочка бы не стала сопротивляться. И, возможно, даже ждала этого.

Но я, скотина такая, не стал спешить и форсировать. Просто принял, просто поблагодарил. Ну и удачи ей пожелал уже в её забеге.

Турники… там я вообще какие-то немыслимые для себя прежнего рекорды ставил: пятьдесят подтягиваний с одного подхода… Мог и больше. Просто не стал. Спрыгнул с перекладины и долго задумчиво разглядывал свои руки.

В голове же крутилась только одна мысль: «Я был прав? Мамонт и Семёнова были правы? Я, и правда, Тормоз? Грёбаный Одарённый Тормоз?»…

А Милютина на «женской половине» спортгородка снова кусала губы. Хотя, если судить по её взгляду, в пору ей было кусать локти…

Обед прошёл в столовой. Понятно, что были мы с Алиной за одним столом. Обсуждали какие-то совершенно левые и не острые темы. В основном, она мне рассказывала о том, что я успел пропустить в школе за время своего отсутствия. По учёбе. Девочка пыталась пару раз начинать и местные школьные слухи пересказывать и выводить меня на их обсуждение, но достаточно быстро заметила, что мне они… мягко говоря, не интересны.

По окончании же всех уроков, мы с ней сразу поехали на её студию. Не рискнул я опыт с пустым запертым классом повторять. Смалодушничал. Но, блин, стоило мне посмотреть на состояние девушки, увидеть ту отчаянную решительность в её взгляде, вспомнить, во что переросли наши с ней вокальные упражнения в прошлый раз, которые, слава Писателю, были прерваны появлением охранников… которых я убивал с глубоким чувством благодарности, а умирал потом сам с таким же глубоким чувством облегчения, как мурашки начинали бегать по спине, а холодные ёжики шевелиться в верхней части живота.

Такое это было сложное чувство: смесь возбуждения, азарта, желания, влечения, опасения, понимания серьёзности возможных последствий и страха… страха перед тем, что могу сам не выдержать и поддаться соблазну… а убийцы, в этот раз, так и не придут! Не прервут. Позволят совершить глупость и действие, которое потом будет мучить меня морально месяцами, если не годами…

В общем, рисковать не стал. Поехали на студию. И на студии задерживаться дольше необходимого тоже не стал. Покинул сие столь гостеприимное заведение засветло, сославшись на то, что у меня занятия по стрельбе должны ещё быть этим вечером.

И они у меня действительно должны были быть – я созвонился с Начальником УТК ещё после третьего урока перед тем, как идти переодеваться на ФП. Специально сбегал на КПП, попросил достать мой телефон и совершил нужный мне звонок в специально выделенной мне в распоряжение комнате для гостей, где пользоваться гаджетами было не запрещено.

Так что, Альбине я не врал.

Вот только, помогло это мало. Девочка тут же попросилась со мной. А я, вот уж действительно Тормоз, не сумел найти аргументов (или душевных сил), чтобы отказать ей в таком маленьком и безобидном капризе. Аргумент – могу опоздать, в качестве аргумента оказался слабоват и легко бит её предложением меня подвезти. И до дома, чтобы я успел забрать пистолет, и от дома до непосредственно тира.

Да и в самом тире, дежурный на входе не стал препятствовать проходу Милютиной после звонка начальнику по её поводу, на что я в тайне надеялся. Записал только, как полагается, её данные и выдал разовый пропуск.

– У тебя руки трясутся… – с удивлением и беспокойством обратила внимание на моё состояние Алина. На то моё состояние, которое, так-то не торопилось меня покидать. То, которое являло себя каждый раз, как я тянулся к оружию. Я бледнел. На лбу выступали холодные бисеринки пота. Рука, тянущаяся непосредственно к пистолету, начинала заметно дрожать.

Дрожал и пистолет в ней, когда я брал его из нутра переносного маленького специального сейфа. Дрожали они и тогда, когда я снаряжал магазин патронами. И тогда, когда вставлял этот магазин в рукоятку.

– Да, – с виноватой бледной улыбкой подтвердил очевидное я.

– Но, почему? Что с тобой? Тебе плохо? Врача позвать? – с беспокойством заговорила она.

– Нет, не надо врача, всё нормально, – поспешил успокоить её я. И даже взял её свободно от оружия левой рукой за предплечье.

– А, что тогда? – свела непонимающе бровки к переносице девушка.

– Я… не люблю оружие.

– Но раньше ведь, у тебя не было такой проблемы? – продолжая хмуриться спросила она. – Я ведь прекрасно помню, что ты носил пистолет в кобуре сзади, под пиджаком. И тогда у тебя с руками всё было нормально…

– Это… в общем, Алин, будем считать это небольшой психологической травмой, полученной… недавно, – попытался хоть как-то ответить на это я.

– Недавно? – повторила за мной она. – На «обследовании»?

– Ммм… да, – предпочёл согласиться с ней я, вместо того чтобы судорожно сочинять хоть сколько-нибудь правдоподобную историю. Как говорится: «Вали всё на Серого…». С другой стороны, а как она проверит? Кто ей что пояснять будет?

– Но, зачем, тогда? – вскинула в недоумении брови девочка. – Зачем тогда эти занятия? Если тебе плохо от прикосновения к оружию? Тебя отец заставляет?

– Нет, – помотал головой я, идя непосредственно к огневому рубежу и пряча пистолет в кобуру за поясом, помещая его в начальное положение для выполнения упражнения. – Отец со мной практически никак не контактирует, ты же знаешь. И никак не лезет в мою жизнь, – после чего кивнул приставленному ко мне инструктору, что готов к выполнению.

Тот кивнул мне ответно, поднял секундомер и нажал на специальную кнопку на стене. Раздался звуковой сигнал, напротив рубежа резко поднялись три разновеликих мишени на разных дальностях, а я потянулся к оружию.

Достать, снять, взвести-дослать… Руки не дрожали. Я не дрожал. Тело действовало подобно автомату, само. Очень быстро и очень привычно. Что, в общем-то было не удивительным, учитывая, сколько я уже тренируюсь, сколько раз выполнял эти действия. Они и должны выполняться автоматически.

Как и нажатия на спусковой крючок. Как и перевод рук, держащих оружие с мишени на мишень.

Как и должно было быть.

Только, мишени падали почему-то издевательски медленно. Да и пистолет, словно бы сопротивлялся в моих руках. Его рама двигалась так заторможенно… что приходилось каждый раз ждать, когда она вернётся на место, словно в одном из тех неприятных снов, которые случались у меня давно, раньше, до «пробуждения», когда ты целишься в кого-то из огнестрельного оружия, старательно наводишься на него, целишься, жмёшь на спуск, а выстрела не происходит, словно в руках у тебя не автомат, а простая палка. Ты жмёшь ещё раз, ещё. Сосредотачиваешь на этом всё внимание, буквально заставляешь своим вниманием механизм автомата двигаться так, как он должен двигаться, ведь ты же прекрасно знаешь его устройство, что и как делает каждая его малейшая деталька, как происходит выстрел, куда идут пороховые газы, что и куда они толкают… и тогда выстрел происходит. Но, тот, в кого ты целишься, не падает. Словно бы и не было в стволе пули. Точнее, была, так как холостой выстрел от боевого ты тоже прекрасно отличить можешь – их не спутать при всём желании, но, вылетев из ствола, тут же исчезла. Ведь ты же не промахнулся. С такого расстояния не промахиваются… И ты жмёшь спуск снова, снова, снова, сосредотачиваясь всё сильнее, прослеживая теперь не только работу механизма, но и непосредственно пулю, которую ты уже даже видишь, наплевав на любые законы физики. Но… так медленно! Тот, в кого ты целился, наконец, падает, но так медленно! Да ещё и встаёт потом.

Настоящий кошмар.

И тогда ты в раздражении отбрасываешь бесполезную тупую стрелялку, достаёшь нож и идёшь прямо к поднимающейся, гнавшейся за тобой твари и начинаешь резать её! Резать, резать, резать, резать! Ещё, ещё и ещё. Ещё быстрей! Быстрей, чем она встаёт. Быстрей, чем собирается из кусков. Быстрей, чем регенерирует. Ещё быстрей! Пока она не перестанет шевелиться… или не проснёшься. Второе случалось чаще.

Не любил я кошмары. Думаю, они меня не любили ещё больше…

Вот и здесь: рама двигалась издевательски медленно. Я, кажется, даже и правда, видел пулю. Видел, как она попадает в мишень, пробивает её, а та ещё продолжает стоять. Видел, куда и как она попадает. Куда и как она должна попасть. И она… попадает именно туда. Словно бы, управляю я не пистолетом, её выпускающим, а непосредственно ей…

Сегодня усложнённое упражнение. Сегодня не три мишени, по которым надо выпустить сразу весь магазин. Сегодня мишеней больше. Они автоматически поднимаются сразу после падения первых трёх. Ещё и ещё. Четыре смены. В общей сложности, двенадцать. И два магазина патронов, которые надо очень быстро поменять в процессе, ведь в каждую мишень можно бить и не по одному разу, а столько, сколько сочтёшь нужным, пока не свалишь. В среднем, по две-три пули обычно уходит.

А сегодня, мне этого не требовалось – я не промахивался. Совсем. Бил с ужасающей, абсолютной точностью и именно туда, куда и хотел. И мишени падали. Падали. Но так раздражающе медленно… и так же медленно вставали. Что, действительно, хотелось уже достать нож из специального скрытого чехла на ноге и броситься резать эти мишени. Почему-то возникало чувство, что так будет эффективнее и быстрее. Быстрее, чем эта раздражающая рама выбрасывает в сторону гильзы. Быстрее, чем она досылает новые патроны. Быстрее, чем пули вылетают из дула и летят к целям…

Мне потребовалось всего двенадцать выстрелов. Даже первый магазин не закончился – в нём ещё оставались целых два патрона в запасе. Но я всё равно его выщелкнул и вставил второй, получив конфигурацию, при которой: один в стволе, и ещё четырнадцать в магазине. Тот самый вариант, когда в четырнадцатизарядном пистолете пятнадцать патронов…

– Стрельбу окончил, – отрапортовал я. Инструктор автоматически щёлкнул кнопкой секундомера, посмотрел на него, на все двенадцать лежащих мишеней и почесал в затылке свободной рукой. Но ничего говорить не стал.

– Но, зачем тогда? – задала следующий вопрос Милютина, опуская руки с шумоподавляющими наушниками от головы.

– Ну… понимаешь… Оружие – такая штука, которая однажды может спасти тебе жизнь. Или кому-то ещё жизнь… это ведь достаточная причина, чтобы продолжать учиться им пользоваться? – честно, но достаточно расплывчато-философски начал отвечать я. Снял со своей головы наушники и только тут сообразил, что начал отвечать на вопрос, который, вроде бы и слышать не должен был. Наушники-то простые, а не тактические, которые с активным шумоподавлением, в которых не слышишь выстрелов, но слышишь команды командира. Но было уже плевать: странностью больше, странностью меньше… – К тому же, я ведь владею этим пистолетом. А владеть – означает не только иметь его, но и уметь им пользоваться. Вот я и учусь…

Я посмотрел на пистолет в своей руке, продолжавший смотреть в направлении ведения стрельбы, как и было положено в тире. Ведь оружие на рубеже ни при каких условиях нельзя поворачивать в тыл стрельбища или в стороны, выходящие за границы сектора обстрела.

И рука снова начала дрожать. Я тяжело вздохнул. Разрядил его. Выбросил и поймал пятнадцатый патрон и только тогда отошёл от рубежа. Предстояло ещё много подходов сегодня. Ведь, в этом же и заключается смысл тренировки – не в каких-то инсайтах, а в наработке. Тупой и скучной наработке определённых мышечных навыков бесконечным повторением одних и тех же специальных упражнений. Раз за разом, раз за разом… И плевать, получаются они у тебя или нет. Их, всё равно, надо повторять.

* * *