Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 349 страниц)

– На ней же нет доспеха, – ужаснулся Маатхас. – Совсем!

Точно, осознал Сабир. Черные штаны, кофта в обтяжку, с рукавами, едва прикрывавшими плечи.

– Пойдем, Сагромах, скоро все закончится.

Мужчины двинулись навстречу последним сражавшимся – незнакомке и троим неприятелям. Девица без промаха метнула нож в одного – откуда опять взялся нож? – рубанула, провернувшись, второго, вновь провернулась и добила уже известным ударом из-за спины, ножом под челюсть. Третий, тот самый, вместе с которым она прежде упала на землю, взметнулся и кинулся как раз в тот момент, пока женщина занималась предпоследним врагом. Увернуться успела, выпустив нож, но враг крепко задел – по левому плечу прямо под рукавом.

«Чтоб тебя! Это последний нож!»

Воспользовавшись мгновенным замешательством, нападавший мужчина выбил меч.

Женщина вступила врукопашную. Без меча не так сильна, но довольно гибкая дрянь, быстро сообразил мужчина. Ему почти удалось скрутить девчонку, но на помощь ей пришел здоровенный Раду, занося меч. Врагу пришлось отпустить девицу и отступить. Он мгновенно, взвесив ситуацию, переключился на громилу с мечом. Воспользовавшись случаем, Бану быстро схватила ближайший валявшийся нож, зашла врагу за спину и ударила под колено. Враг дрогнул, Бану приставила нож к его горлу, наваливаясь на плечи всем весом, заставляя окончательно пасть.

– Да кто ты такая, сука?!

Бану встретилась глазами с Раду, который замер напротив. Тот с пониманием кивнул.

– Рука Праматери, – рассекла горло, оттолкнула тело, упавшее навзничь лицом в землю.

Бойцы держались недалеко.

Бану дышала тяжело, глядя прямо перед собой. Напряжение росло с каждым мгновением, и белокурая голова неожиданно поникла. Кровавая Мать Сумерек, чтоб его… думала Бану. Стоит тут и смотрит, как все они, нашедшие себе зрелище на потеху в ее сражении. Можно подумать, она, Бансабира Изящная, актерка из балаганного театра или малолетняя девчонка, что сдает экзамены в Багровом храме, на которые собрались поглазеть бездельные горожане.

Праматерь, отчего же так страшно?!

Услышала незнакомый голос:

– Госпожа, вы удивительная воительница. – Сагромах Маатхас медленно двинулся вперед. – Как ваше имя?

Женщина молчала. Маатхас продолжил подступаться и говорить:

– Вы неоценимо помогли по меньшей мере двум из нас.

– Верно, – донесся голос Сабира Свирепого.

– Скажите, как вас зовут и отку…

Маатхас осекся и замер – женщина стальными клещами вцепилась в рукоять ножа. От глубокого разреза прямо под рукавом по фарфоровой коже стекали алые струйки, заливая с внешней стороны плеча черное пятно непонятной формы. Внезапно голова с косой до лопаток вздернулась, плечи гордо расправились. Разве не этого момента она ждала восемь лет? Разве не ради него вытерпела Гора?!

Хватка ослабла, нож, выскользнув, с тихим звуком коснулся земли. С дрожащих алебастровых пальцев падали вслед за клинком алые капли. Женщина обернулась. Изумрудные глаза без труда нашли высокого тана Сабира Яввуза. Он постарел, но в светлых волосах седины видно не было. На кистях больше шрамов. Морщины на лице гуще и глубже. Черты все те же – крупные, упрямые, волевые. Глаза серые, ясные, под кустистыми выцветшими бровями. За минувшие восемь лет в Багровом храме Бансабире ни разу не удалось полностью восстановить в памяти образ отца. Но сейчас, увидев, женщина поняла, что безошибочно узнала бы это лицо даже среди десяти тысяч похожих северян.

Смотрели друг на друга долго; Бану почти не моргала. Каждый из мужчин держал ведущую руку на рукояти клинка.

– Да она девчонка совсем, – донесся чей-то голос, выражая всеобщую мысль. И впрямь очень молодая, молча думали Яввуз и Маатхас.

Ясный, уверенный женский голос, немного ниже, чем можно было ожидать, спросил:

– Ты примешь меня назад, отец?

ЧТО?!

Мужчины, все как один, переглянулись. Еще бастард? Или водная? Да нет, у Сабира не было водных жен… Кто? Как?!

Только Русса и сам Сабир оцепенели, побелев. Женщина встала на одно колено, уперев в другое, выставленное вперед, здоровую руку; опустила голову.

– Я, Рука Праматери из Храма Даг, Бансабира Изящная, третий номер в сто девятом поколении Клинков Матери Сумерек, прошу тебя, Сабира Свирепого Яввуза, сына тана Бирхана и тану Бануни, позволить мне вернуться в семью, из которой вышла.

Маатхас недоверчиво воззрился на Яввуза-старшего. Русса пытался что-то выговорить, но связки не смыкались. Сабир Свирепый на трясущихся ногах сделал шаг и замер – не донесут, рухнет. Нет же, нет, надо двигаться.

– Ба… Ба… Бану? – наконец выговорил. Густые брови поднялись. – Бансабира? – И от этого слова горло стеснило каленым железом, а в груди, под камнем, дрогнуло вновь.

Да так, что камень сквозь пятки долетел до центра земли.

Сабир поднял дочь с колен. Смотрел, не отводя глаз. Ну точно – это ее лицо. Повзрослевшее, заострившееся, но ее. Наконец осторожно коснулся дочернего плеча, пальцами раздвинул края разреза на рукаве и приметил мелькнувшее под ним темное пятно. Посмотрел опять на дочь и с пониманием спросил:

– Багровый храм?

– Багровый храм. – К собственному удивлению, ответить удалось бесстрастно. Смотрела отцу прямо в глаза.

Сабир притянул дочь за то же плечо, прижал, возвышаясь. Силился взять себя в руки, но мужчины видели, как суровое лицо Свирепого Яввуза переменилось: резче сделалась складка промеж бровей, глаза затянуло влагой, отчего тан учащенно моргал, челюсти сомкнул так, что едва не заскрипели зубы. Поняв, насколько выдает лицо, тан перевел взгляд вниз, на затылок дочери.

– Я, – прохрипел, – думал, ты мертва. Я похоронил тебя, Бану.

– Я могу уйти и не напоминать о себе больше, если это нужно, – проговорила она ровно и тихо, чтобы слышал только Сабир. Но стоявший совсем близко Сагромах расслышал тоже.

Яввуз ничего не ответил – шумно вздохнул и с силой сдавил дочернее плечо, притянув еще плотнее. Бану уткнулась отцу в ключицу. Под пальцами тана раненая рука ныла, но женщина молчала.

Первым нашелся Маатхас:

– Сабир, у нее ранена эта рука.

Бану безынтересно, скорее рефлексом, обернулась на голос, коротко глянула на Маатхаса и вновь уткнулась в отцовское плечо.

– Верно, прости, – отстранился Сабир и заговорил громко и властно: – Русса, пошли двух лучших бегунов в лагерь. Нам нужен дополнительный отряд и не меньше полусотни лошадей. Раненых забрать и перебитых скакунов тоже – мяса хватит на ближайшее время.

Бансабира перевела взгляд на брата – точно, внутренне улыбнулась, один в один, как помнила. Темные слегка вьющиеся волосы почти до плеч, зачесанные по пробору слева направо, немного растрепавшиеся; насыщенно карие глаза под низкими бровями с ярко выраженными надбровными дугами; тяжелый череп с немного выдающимся носогубным треугольником и крупным ровным носом. Да, и та же легкая щетина вдоль челюсти, вокруг рта с вычерченной верхней губой и на раздвоенном ямочкой подбородке. Высок, как положено северянам, и хорошо сложен.

Когда Русса закончил с поручением отца, Бансабира собрала по полю битвы, начистила и убрала в складки одежды шесть ножей; вдела в ножны меч. Добралась до убитой лошади, что привезла ее сюда, отвязала мех с разбавленным вином, лук и колчан.

Ожидая лошадей, воины Сабира развели костер. У одного из них нашлись нитки и пара игл. Бану, одолжив их, присела на валун поодаль, зажала рану на руке. Русса сел рядом.

– Зашьешь? – спросила, глянув на порез. Брат покачал головой:

– Прости, Бансабира, я не особо аккуратен в этом.

Бану улыбнулась. Откупорила зубами мех, залила рану вином, поморщившись.

– Не принесешь мне горящую веточку?

С готовностью самого верного из псов Русса метнулся к костру и тотчас вернулся с горящим с одного конца прутиком. Бану прогрела иглу с уже продетой нитью.

– Бансабира, может, не стоит?

– Придержи, пожалуйста, кожу.

Русса повиновался, борясь с дрожью в пальцах. Вот так… просто? Почему она ведет себя так просто? Почему не кричит на него, не обвиняет в том, что из-за него скиталась восемь лет? Почему?.. Акаб, почему его руки так дрожат?!

– Не переживай ты так, – пробормотала Бану, немного хмурясь, – это будет не первый шов и не первый шрам.

– Я… не поэтому.

– Тогда я тоже нервничаю, Русса. – И вдруг заговорила тихо, но с искренней горячностью: – Русса, я… – Голос стал срываться. Женщине удавалось держаться только за счет того, что она накладывала себе шов. – Я… Ты был единственным, чье лицо я точно помнила. Это меня спасло, спасибо.

Русса ничего не сказал, дожидаясь, когда сестра закончит. Но стоило Бану убрать иглу и нить, молодой мужчина стиснул ее ладони:

– Да как ты смеешь благодарить меня? – Пересел напротив, взял в руки сестринскую голову. – Я поклялся защищать тебя, Бану, и не сберег! Да мне бы в ногах твоих валяться без надежды на прощение! А ты говоришь «спасибо»?

Бану побоялась, что брат зарыдает. Зажала ему рот ладонью:

– Не надо, Русса. Если ты дашь волю чувствам, они запомнят, – кивнула в сторону бойцов у костра. – Если бы я не верила, что ты жив, бросилась бы грудью на меч в тот же миг, когда узнала, чем на самом деле является Багровый храм.

– Бансабира… – Русса аккуратно убрал белоснежную сестрину руку, не сводя глаз с изумрудных очей. Зрачки его слегка расширились – что произошло с Бану за минувшие восемь лет? О Багровом храме ходит много слухов, и одни страшнее других. – Ты… тебя…

Раздался шум – прибыли люди Сабира с лошадьми. Сам тан держался от дочери подальше, хорошо понимая, чем грозит приближение к ней. Надо подождать – вот окажутся наедине, порадуется. Но не сейчас.

Группа всадников спешилась в центре лагеря северян. На конях остались только представители танских семей.

– Воины! – прогремел раскатистый бас Сабира Грозного. – Моя дочь и наследница Пурпурного танаара Бансабира Яввуз вернулась ко мне! Приветствуйте!

Дружный гвалт воинства послужил ответом.

– Хальван! – обратился Сабир к племяннику куда тише. – Проследи, чтобы во всех уголках лагеря об этом узнали. Слово в слово, как я сказал.

Так все и решилось.

Бану вошла в шатер отца под пристальным вниманием его сподвижников. Женщина не различала среди сидевших ни одного знакомого лица, кроме отца и кузена, с которым познакомилась прежде. Несмотря на то что вокруг были сплошь незнакомые люди, сердце колотилось бешено – от предвкушения воссоединения, что вот-вот должно было случиться. Даже дыхание немного сбивалось, особенно когда Бану, скользя взглядом по собравшимся, ненадолго задержалась на чьих-то широко раскрытых черных глазах. Подоспел Русса, указал сестре ее место рядом с собой, выглянул зачем-то на улицу.

Тан Маатхас почувствовал, что Яввуз-старший скоро просмотрит дыру у него в затылке. Бросив короткий взгляд на напряженного Сабира, Сагромах отвел взгляд от вошедшей танин. Право, разве можно так бесстыдно разглядывать девушку? В ней ведь нет ничего особенного – обычная. К тому же нет никаких гарантий, что это и впрямь дочь Сабира. Глядишь, выяснится в скором времени, что самозванка.

– Помяните павших и приветствуйте танин! – приказал Русса и вернулся в шатер.

Все представители сословия защитников и несколько приближенных из числа командиров были здесь. Бансабира сидела на почетном месте по правую руку от отца. Следом сидел Русса. Напротив – Маатхас, заросший щетиной, с черными волосами длиной до мочки уха и глазами цвета маслин. За прошедшие восемь лет насмешливости в них не убавилось.

Напротив Руссы сидел Этер Каамал, наследник Серебряного танаара – невысокий стройный шатен с легкой рыжиной. Глаза у него были необычно бледными, водянистыми, едва уловимого небесного оттенка, зато брови смотрелись, пожалуй, самой яркой чертой лица – темные, густые, точно рваные штрихом по всей длине. На левой руке у Этера не было мизинца, а на правом запястье виднелся белый след от давнего ожога. Кузены Хальван и Рандоно походили на ее отца, подумала Бану, те же светлые волосы и серые глаза. Только ростом оба уступали тану Яввузу. Зато Русса, с тайной улыбкой примечала Бансабира, рослый. Почти такой же, как Гор.

Гор… где этот подонок сейчас? Вернулся в Храм Даг или действительно, как говорил, подался в Западный Орс? Она никогда там не была… Да и не будет – ее место здесь, с семьей и воинством. Отец не задумываясь вернул то, что принадлежало ей прежде: титул танин и право наследования.

– Ну, – сказал Сабир, когда все расселись за длинный походный стол, заставленный свежезапеченным мясом медведя, ячменным пивом и несвежим хлебом, – думаю, для начала надо представиться. Бансабира, милая, ты помнишь кого-нибудь из здесь присутствующих?

Бану вырвалась из размышлений о судьбе наставника. Покачала головой, улыбнувшись:

– Только тебя и брата. Но пока мы ждали лошадей, я познакомилась с кузенами и ахтанатом Каамалом. – Женщина улыбнулась им.

– А тана Маатхаса? Он был на той свадьбе Тахбира, правда, тогда еще в титуле ахтаната, но все же.

Бансабира вновь улыбнулась, ответив отрицательно. Маатхас не отводил от танин глаз, внимательно наблюдая за каждой ее эмоцией.

– Командиров Гистаспа, Отана, Гобрия, Видарну? – Сабир указывал на командиров, дальше которых за столом сидела еще дюжина человек.

– Мне очень жаль. Хотя, кажется, Гистасп когда-то учил Руссу, да? – Названный мужчина кивком подтвердил, что да. У него была приметная внешность альбиноса: почти белые волосы и бледно-серые глаза. – А дальше… я с трудом вспоминаю только дядю Тахбира и своего телохранителя Дувала. Но, помню, Дувал тогда погиб. У него, кажется, был сын. Раду, он дружил с Руссой.

– Это я, – улыбнулся очередной северянин о пышных коричневых волосах до подбородка. В его лице было что-то незавершенное: будто кто-то вытесал из камня основу – большие глаза, нос, рот, но забыл хоть немного придать им форму. Среди прочих воин казался настоящим деревенским истуканом. И если Русса почти при том же росте, что и Раду, выглядел пропорционально, то последний был просто квадратным.

– Раду? – Бану чуть не подавилась отпитым пивом. – А я-то запомнила тощего мальчонку с торчащим ежиком рыжих волос.

Раду загоготал басом:

– Я потемнел с тех пор, госпожа.

Собравшиеся воздели кубки за воссоединение танской семьи Яввуз и с удвоенными усилиями принялись за еду.

– А дяди Тахбира здесь нет, верно? – Не дожидаясь ответа, продолжила: – Он жив?

– Да, жив, Бану. Обороняет чертог, хотя и жутко злится, что я заслал его домой.

– Лучше уж так. Я, кстати, как оказалось, смогла вспомнить и дядю Доно-Ранбира, я так понимаю, отца Рандоно.

Сабир немного помрачнел:

– Доно погиб.

– Совсем недавно. – Взгляды присутствующих обратились к молодой женщине. Бану пояснила: – Доно-Ранбир погиб во владениях Вахиифов. Когда я признала его, попыталась влезть, но… один человек дал по затылку, и я отключилась.

– И выжила? – спросил Маатхас, разламывая черствый хлеб.

– Сама удивляюсь.

– Ну, танин оказалась замечательным воином, – заметил Этер Каамал, сверкнув ледяными глазами. – Говорят, в Багровом храме готовят лучших убийц.

– Не знаю таких слухов, – облизнула она большой палец, жирный от мяса, не сводя глаз с Этера и не моргая. Вот же наглый тип.

– Любопытно. Но вы, госпожа, точно были там?

Бану едва уловимо указала взглядом на татуировку:

– Таких меток в других местах не делают.

– Их действительно ставят на клеймо?

Бану кивнула. В воздухе повисло напряжение.

– Всех рабов клеймят, – оторвала она по линии мышц кусок пропеченной медвежатины.

– Рабов? – переспросил Маатхас.

Бану продолжала, будто не слышала:

– На случай, чтобы, если ты сбежишь, тот, кто встретит тебя, знал, куда возвращать за награду.

– И сколько раз вы пробовали сбежать? – не унимался Этер.

– Я не буду больше говорить о Багровом храме за этим столом, ахтанат. Хотите узнать, что это за место, – отправьте в храм сына, а потом расспрашивайте. У вас есть сын?

Этер покачал головой.

– Тогда поезжайте сами. Вы, правда, немного староваты – мальчишек старше пятнадцати в обучение не берут. Но я напишу вам в дорогу письмо с рекомендацией и просьбой, и кто-нибудь из мастеров обязательно за вас возьмется. У меня много друзей среди них.

– Думаю, я поверю на слово, танин. – Этер оскалился.

– Давайте помянем тех, кто погиб, – предложил Русса.

Беловолосый мужчина, названный прежде Гистаспом, отвел глаза. В уголках его губ мелькнула тонкая усмешка.

Воздели бокалы, выпили, наполнили вновь.

– А как ты, кстати, здесь оказалась, сестра? – Русса взял разговор на себя. – Багровый храм неблизко…

– Я просто закончила обучение и решила вернуться домой, – отозвалась Бану. Незачем рассказывать большее. – Пока получалось, двигалась на север напрямик, однако не так давно застряла в лесу Цукхато. Пару недель назад там проходили люди Дайхаттов, а потом лагерем засели Луатары.

– Что они забыли так далеко от дома? – нахмурился Русса.

– Точно Луатары? – спросил Этер.

– Знамена не то чтобы желтые – бледно-горчичные. Я подумала, это кто-то из знаменосцев.

– Так и есть. – Маатхас вздохнул и с недовольным лицом откинулся на спинку.

– Их там сотен восемь, не больше. Еще вчера вечером были на месте. Можете сделать вылазку. – Отпила несколько крупных глотков.

– Обсудим позже.

Бану кивнула. В кои-то веки можно ничего не решать самой, а просто полагаться на приказы отца.

– А почему вы решили повернуть сюда, госпожа, к Тсуасхану? – спросил Раду.

– Ну, в холмах легче прятаться и легче наблюдать. Я еще молода, и мне не так сложно разглядеть среди тридцати мужчин четыре пурпурных плаща, и один, – подняла глаза от бокала на сидевшего напротив Сагромаха, – лазурно-голубой. Даже если не отец, рассудила я, то кто-то из своих.

– Да эти плащи почти серые от пыли дорог, – усмехнулся Русса.

Бану перевела немного высокомерный взгляд на соседа и вздернула бровь:

– Слишком мало времени проводишь в темноте, братец.

– Н-наверное, – ответил он и вдруг, став чрезмерно суровым, уткнулся в тарелку.

Ненадолго затянулось молчание. Позже Бану, закончив трапезу, проговорила:

– Я была удивлена, что война до сих пор не кончилась.

Лица мужчин помрачнели.

– На самом деле мы вышли из войны через полтора года после того, как ты исчезла, – поведал Сабир. – Затяжные войны – дело последнее. Но к тому времени остальные девять танов уже прочно вцепились друг другу в глотки. На нас тоже нападали, но мы ограничивались охраной границ. Старались не реагировать на провокации, не вспоминать старых счетов, но когда несколько месяцев назад по дороге в столицу отец Сагромаха угодил в засаду алых и рыжих под командованием Бестии Яса, молчать стало позорно. Благо шесть лет мы потратили с умом и подготовились к походу.

– В чью засаду? – переспросила Бану.

– Бестия Яса, Сцира Алая, дочь дома Шаут, – бегло пояснил Русса.

– Ваш отец, танин, – продолжил сам Маатхас, внимательно следя за Бану, – как и восемь лет назад, оказал мне честь и милость помочь в расправе над врагом. Правда, сама чертовка до сих пор не далась нам в руки. – Бансабира приметила, как напрягся лежавший на столе кулак Маатхаса.

– А следом, – заговорил Яввуз-старший, – погиб Доно-Ранбир. Он попал в опалу при дворе, когда пытался воздействовать на раману вмешаться в распри танов и завершить Бойню Двенадцати Красок. По дороге домой – шел, как и ты, дочка, вкривь и вкось из-за военного положения – убили и его.

Бансабира молча кивнула, с трудом подавив новую вспышку гнева на государей – уже два года она не могла уяснить, с какой стати раманы позволяют подданным громить свою же страну?!

– А остальные? Остальные таны как действуют?

– Кто-то постоянно выходит из игры и зализывает раны. Но надолго сохранять нейтралитет удавалось только северу до недавних времен, – объяснил тан Маатхас. – Во многом благодаря нашему союзу и еще тому, что Золотые Раггары у наших южных рубежей уже почти два года тоже держатся подальше от бойни. Но, как ни крути, когда в стране воюют повсюду, от сражений не спрячешься даже в самых крайних северных уголках. Если воевать не идешь ты, война приходит сама.

«Как и все женщины, война требует к себе внимания», – из воспоминания прозвучал голос Гора в голове Бану.

– Я искренне надеюсь, что все это закончится хотя бы к тому сроку, когда пятилетний Адар достигнет возраста, чтобы сидеть среди нас на подобных собраниях, – проговорил Отан, уперев одну руку в бедро, а другую вытянув от локтя на столе.

Бану нахмурилась, обернулась к отцу:

– Адар?

– Твой брат, – пояснил тан.

Бану ничуть не изменилась в лице.

– У тебя второй брак, отец?

– У меня был и третий. После смерти Эданы и, как я думал, твоей мне нужен был наследник. Я женился, она умерла почти сразу, от лихорадки. Потом женился в третий раз. Та женщина родила Адара, но, произведя его, тоже скончалась через несколько дней.

– Соболезную, – проговорила Бану.

– Праматерь и Акаб благосклонны к вам, раз вас не настигли подобные потери, – вполне искренне сказал Видарна.

Бану, отчасти раздражая собравшихся отсутствием хоть каких-то эмоций, ответила:

– Верно. Вокруг всего лишь умирали Клинки Богини или рабы, которые так и не получили вожделенного знака поверх клейма. В том числе и под моим командованием, просто потому что мой наставник находил это смешным.

– Ну, раз все поели, – громко сказал Сабир, обводя взглядом стол, – можно расходиться. В ближайшие дни прибудут оставшиеся командиры от двух армий, дождемся и продолжим обсуждение. Благослови Иллана и Акаб!

– Благослови Иллана и Акаб. – Мужчины поднялись. Бану осталась сидеть.

– Еще раз поздравляем с возвращением дочери, – напоследок выразил общую мысль Сагромах.

Наконец-то они втроем. Едва опустился полог за последним из прислужников, Сабир вспружинил со стула, подошел к дочери, рывком отодвинул ее сиденье. Навис, глядя прямо в лицо. Нет, третий сейчас лишний.

– Русса! – обратился, не оборачиваясь. – Поставить для Бану шатер недалеко от наших.

– Хорошо.

– Где ты была? – тихо спросил тан Сабир Свирепый.

– Я уже сказала. – Бану насторожилась. Должно быть, за столом наговорила лишнего. – Я…

– Где ты была, моя девочка? – спросил еще тише, потянул дочь за руку, понуждая встать, и прижал так крепко, как мог.

Бансабира опешила, а когда пришла в себя, обвила стан отца.

– Что с тобой было? Кого из богов мне благодарить, что ты вернулась? Почему сразу не дала знать, что жива? – Отстранился, поднял ее лицо за подбородок. В глазах тана блестели слезы. – Почему вернулась к отцу, который не смог тебя уберечь? И к брату, что не смог защитить?

– Отец, не гово…

– С тобой исчезла радость, Бансабира. Я часто думал – что было бы, будь моя девочка жива? Я бы воевал иначе, отчаяннее и яростнее повергал бы врагов, чтобы беречь ее. Я бы никогда не женился, зная, что есть та, кому я доверю свое кресло и весь клан. Когда смотрел на дочерей Тахбира, ловил себя на мысли, что они рядом не стоят с моей собственной. Ах да, с моей покойной дочерью – поначалу приходилось себя исправлять, потом привык. Я послал к лесу Цукхато шестнадцать отрядов, но мы так и не нашли твоего тела, чтобы погрести его согласно традиции в семейном склепе. Если бы не Русса, Тахбир, танаар и, как ни странно, Сагромах, я бы бросился грудью на меч.

Поцеловал в лоб и вновь сжал в объятиях. Сабир по-прежнему не отпускал здорового плеча дочери. Бансабира на этот раз зажала собственный рот и затряслась всем телом.

– Что такое, Бану?

– Ничего, – проговорила неразборчиво, с ресниц скатилось две капли.

– Когда ты сегодня сказала, что можешь уйти…

– Я почти не надеялась, что еще что-то значу для тебя, – отвела ладонь от губ.

– Глупенькая моя. – Сабир зарылся носом в волосах, когда-то давно так сладко пахнувших молоком. – Мой отец любил повторять, что дочери никогда не взрослеют. Правда ведь?

Вернулся Русса.

– Я все сделал. Не сильно быстро?

– Проходи, – позвала Бансабира, отстраняясь от отца. – Вы будете спрашивать одно и то же, и я не хочу говорить об этом дважды.

– Так у тебя в итоге третий ранг? – спросил Русса. Яввузы вновь сидели за столом, держа в руках бокалы с пивом. – Это хорошо, да?

Шиада, как им объяснить, как достаются номера в первой десятке? Бану хохотнула.

– Да, брат, хорошо. – Бану сидела, задрав одну согнутую в колене ногу выше стола. – Все номера выше пятого присуждаются в среднем раз в пятнадцать лет. Номера от третьего до первого составляют управление города, называются Руками Праматери и почти не знают себе равных.

– Так уж и не знают, – доброжелательно ухмыльнулся Русса.

– Хочешь проверить? – выстрелила изумрудными стрелами глаз, глянув искоса.

– Хочу! – Русса принял вызов. – Завтра утром, когда Рандоно уедет с вылазкой. Ты позволишь, отец?

– Ну, давайте глянем, – улыбнулся Сабир.

– Не боишься, что я тебя посрамлю?

– Так в себе уверена? – В голосе Руссы мелькнула тень обиды.

Бану захохотала в голос:

– А Праматерь знает толк в шутках! Никогда не думала, что придется признать, но, Русса, я училась у лучшего.

– Это он привил тебе страсть к высокомерию?

– Нет, – покачала головой, – Гор выжег мне клеймо раба, – кивнула в сторону татуировки, – а рабы не бывают высокомерными. Им говорят убить – они убивают; говорят предать – предают; упасть грудью на меч – падают; драить ночные горшки – драят; им скажут стихи сочинять – они сочинят, не бог весть какие, но сочинят; велят поменять веру – и они поверят даже в смерть после смерти. Клинки Богини умеют убеждать, они весьма изысканны в угрозах. Так что рабам нет шансов быть высокомерными или заносчивыми. Высокомерным человека делает сила. И чем труднее к ней путь, тем высокомернее человек.

– Ну, будет, девочка. – Сабир не хотел представлять рассказ дочери в красках и знать какие-то подробности. – Все, что нас не убивает, делает нас сильнее, разве нет?

– Пожалуй, – отставила бокал, – нам всем надо отдохнуть и хорошо выспаться. Мы ведь можем полагаться на твоих караульных, отец?

– Конечно.

– А на твоих союзников? – требовательно спросила молодая женщина. Сабир прочистил горло и подтвердил. – Тогда, брат, проводи меня к шатру. Да благословит тебя Мать Сумерек, отец.

– Благослови Иллана и Акаб, Бансабира, – улыбнулся тан. В этот момент никому и в голову не пришло бы называть его свирепым или грозным. – И не забудь, завтра утром ваш поединок, после жду тебя на собрании. Обговорим твои обязанности и охрану.

– Как скажешь.

Бану вышла. Стоило отодвинуть полог отцова шатра, в лицо приятно дохнуло ночной прохладой и свежестью реки.

– Похоже на запах Великого моря, – проговорила женщина едва слышно. Стояла, пошатываясь. Брат поддерживал за локоть. – Пойдем.

– Угу.

Шатер Бансабиры – довольно большой, прикинула женщина, – и впрямь стоял неподалеку от отцова и братова. Внутри было все необходимое – ложе для сна, пара походных табуретов, маленький сундук для вещей, в котором лежало первоклассное оружие и кожаные перевязи; невысокий круглый стол для еды, письменные принадлежности, кувшины с водой, ночной горшок, таз. Туда-сюда сновали две служанки-пленницы. Бану не стала выслушивать их имен и приветствий.

– Завтра, – тихонько осекла и выставила всех за полог.

Оставшись наедине, Русса упал на колени рядом с сестрой – женщина вспомнила, как когда-то давно так же вел себя Астароше – и стиснул запястья вытянутых вдоль тела рук. Не поднимая головы, затараторил:

– Прости меня, Бану, прости, прости, прости!..

Бансабира не знала, как повести себя. В храме почти не учили, чем отвечать на горячность и искренность, и весь ее в этом опыт – дружба Шавны, любовь Астароше и ненависть к Гору.

– Русса, милый, встань, пожалуйста.

– Прости меня, Бансабира!

– Хотя бы посмотри на меня.

– Я обязан был тогда спасти тебя! Я обязан был умереть сам, но спасти тебя!

– Но я ведь не умерла, родной. – Бану невольно улыбнулась: Русса не видел и, кажется, не слышал ее.

– Я… Праматерь, если бы ты знала, что я чувствовал, когда увидел, как за тобой погнались два здоровенных воина! За тобой, за крохотным ребенком!

– Ну, я чувствовала то же, когда видела, как другие обложили тебя.

– Я не должен был допустить этого! Ты… у тебя на глазах погибла твоя мать, и я…

«Да я ее и не помню совсем. Разве что ее любовь…»

– …Я должен был…

– Как ты выжил, брат?

– Мне в голову не могло прийти, что семилетняя девочка сумеет выжить! Иллана, я счастлив!

«Точно, – опять улыбнулась молодая женщина, – совсем меня не слышит. Прямо как Гор – не умеет слушать, а только торопится сказать, что думает сам. Возможно, все мужчины таковы. Интересно, и Астароше?»

– И я недостоин твоего прощения, Бану! Нет, мне… мне нельзя звать тебя так… Я же клялся… Преступил обет… Акаб, я жалок. – Русса все плотнее прижимался темечком к бедрам сестры, все ниже опуская голову. – Мне положено звать тебя «танин Яввуз» или «госпожа».

– Идиот… – Странно, она часто говорила это слово, но никогда – с такой нежностью. Собственный голос показался чужим. И впрямь, что сейчас надо сделать?

«Ты старше меня на десяток лет, а все еще такой мальчишка. Ты точно так же не знаешь, что делать сейчас».

Не то по-сестрински, не то по-матерински, Бансабира, высвободив руку, положила ладонь брату на голову, специально путаясь в густых вьющихся волосах.

– Посмотри на меня, – поднял голову Русса.

Бану опустилась, сев напротив, приподнялась на колени и поцеловала брата в губы. Отстранилась, разглядывая дорогое лицо:

– Я тоже люблю тебя, Русса.

Мужчина молчал, но челюсть едва заметно задрожала.

– Все остальное я сказала тебе еще там, у костра, в ожидании лошадей. Мне нечего прощать. – Бансабира улыбнулась, а Русса заплакал.

Бансабира поднялась рано. Она уже надела форму из той мягкой черной ткани, которую используют для пошива одежды в храме Матери Сумерек, когда из-за полога донесся надтреснутый мужской голос:

– Тану, прошу, простите, меня зовут Юдейр. Тан назначил меня вашим оруженосцем и велел передать завтрак и женский доспех для утреннего поединка.

Бану вздернула бровь, немного задержавшись с ответом:

– Войди.

Вошел юноша – светловолосый, долговязый, лет семнадцати. С пронзительными глазами цвета спелой бирюзы. И как на этом полудрагоценном камне нередко мерцали черные жилки, в ярко-голубой оправе горели звеняще-черные сердца зрачков.

«Славно сложен», – мгновенно оценила Бану, окинув Юдейра взглядом с головы до ног.

Паренек поклонился. В руках у него был только доспех.

– Прошу простить, тану, слуга с едой ждет у шатра.

– Прекрати извиняться не по делу. Занеси еду, а доспех отдай, у кого взял. Мне не нужен.

Юдейр оставил доспехи на земле; тарелку с хлебом и остатками вчерашнего запеченного мяса и кубок с ячменным пивом поставил на стол. Бану тут же взяла сосуд и пригубила.

– Пиво можешь выпить сам. Принеси воды.

Юдейр повиновался:

– Как скажете. Простите, тану, я тотчас исправлюсь.