Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Мудрец встал, пообещал отправить Сайдра за новостями ко Второй среди жриц (правда, после зимнего солнцестояния, когда, рожая Сына, Великая Мать возродит Круг) и простился согласно обычаю. Нелла видела, что складка меж старческих бровей так и не разгладилась и ничуть не уступала ее собственной.

Братья спешились после тренировки верхом и отвели коней. Тирант поддерживал хромающего к замку Гленна – в пылу схватки он растянул сухожилия в бедре. Гленн не видел, но чувствовал, как блондин недоволен. Нет, не тем, что стал причиной травмы брата, а тем, что теперь, пока он не поправится, Линетта даже ночевать будет подле друида. Малолетняя жрица и так не отходила от него ни на шаг, и Гленн потакал ей, что Тиранта бесило несказанно. Приехала сюда со своего острова и встала между братьями, как клин. А ведь все так хорошо было. Пока эта не появилась.

Убеждать Тиранта в том, что не променяет брата ни на кого иного, Гленн устал. Перебесится и успокоится. Время, как всегда, само все докажет.

Ко всему сейчас возникло важное дело. Брат отвлечется от собственной ревности, они выберутся из Кольдерта, развеются – в конце концов, им куда ближе скитания странников, нежели уют домашнего очага.

– Что за дело? – воодушевился Тирант, услышав новости.

Несложное, пояснил Гленн. Королева приказала, едва минут декабрь и морозный январь, съездить в Гуданский монастырь за какой-то монахиней. Тирант остановился и недоуменно почесал затылок.

– Мм, подожди… То есть это как? Это мы с тобой, два здоровых мужика, поедем за какой-то бабой к благочестивым девственницам?

– Поуважительней, Тирант, – ехидно протянул Гленн, расплываясь в ухмылке. – Они Иисусовы невесты.

– А, плевать. – Тирант отмахнулся. – Дела это не меняет. Надеюсь, верхом? – всерьез обеспокоился силач. – Я не переживу всех этих повозок, сундуков и противного скрипа колес, которые, что ни день, слетают с осей!

Закончив перечень потенциальных бед, блондин приобрел окончательно испуганный вид.

– Не ворчи. Лучше развлекись, – посоветовал Гленн. – Могу посоветовать за стеной королевской крепости один трактир. Думаю, кому-то там давно отвели постоянное место, – подмигнул друид.

Тирант басовито загоготал.

Оказавшись в стенах замка, который во все времена хорошо отапливался, Гленн почти сразу ощутил, как заныло растянутое сухожилие.

За окном поднималось низкое, бледно-золотое зимнее солнце. Линетта на мгновение отвлеклась и выглянула в окно. Норан забарабанил плотно укутанными ножками по кровати. Жрица едва слышно вздохнула и с улыбкой вернулась к малышу:

– Ладно, непоседа, вставай. – Линетта накинула на него утепленный плащ и скрепила серебряной пряжкой. В дверь постучали – служанка принесла письмо. Жрица, наскоро затолкав свернутую трубочкой бумагу в рукав, вывела Норана на улицу: зима или нет, а юный принц прогулки любит и ждать не привык.

Малыш резвился как мог. Матери и няньки тоже привели детей, так что компаньонов Норану хватало. Одним глазом поглядывая за малышом – да что с ним случится, это ведь принц, – Линетта развернула бумагу: это Гленн сообщал, что не сможет сегодня, как обычно, прогуляться с ними. То-то она удивилась, что его еще нет во дворе: обычно жрец никогда не опаздывал. Должно быть, что-то серьезное. Девушка прочла дальше и, всхлипнув, вздрогнула – занемог.

Жрица быстро огляделась и постаралась взять себя в руки: другие уже заметили, что с ней что-то не то. Так нельзя, отчитала себя девушка, жречество воплощает таинство, нечего показывать всем свои мысли, ее ведь учили! Правда, старшие жрицы никогда не говорили в годы учения, что, как себя ни веди, что ни делай – скрыть любовь невозможно.

К Линетте на лавочку подсела одна из молодых мам, чей ребенок – мальчишка лет трех – играл с другими в деревянных рыцарей под неусыпным контролем нянек.

– Что с тобой, Линетта? Переживаешь за принца? Ну так не стоит, – умудренным голосом поведала женщина. – Тут есть кому за ним приглядеть.

Линетта улыбнулась, поблагодарив за совет. Собеседница не унималась – похоже, жрица лукавит. Наверное, все дело в любовной тоске? Или в том письме, что Линетта сейчас прочла? Дурные вести?

Жрица согласно кивнула – да, все именно так, письмо из дома, со Священного острова. Такая тоска крутит, что сил нет. Последнее добавление для Линетты стало роковым.

– Ну, дитя, – сказала женщина с высоты своего девятнадцатилетнего возраста и двукратного материнства, – я тоже не родилась в Кольдерте. Я жила в гуданском замке, пока отец не устроил мой брак с сиром Айленом Дортом. Потом я переехала в его поместье, а потом, после последней войны, в которой мой благородный супруг так отличился, – она растянула эти слова, смакуя, словно запеченные в меду груши, – король пригласил нас жить в замке. И вот я здесь, и уже пять лет, как уехала из родного дома за мужем.

Линетта отстраненно улыбалась, пока восторженно-глупое эфемерное создание с каштановыми косами заливалось историей своего супружества. Да, эта «многоопытная» дама пять лет не видела дома, а она, Линетта, всего год с небольшим. Да, леди Дорт была моложе, и ей было страшнее, чем жрице сейчас. Но она-то уехала за мужем, который дал ей сыновей, и в них женщина нашла смысл жизни. А сама Линетта? За кем уехала она?

Настроение у девушки совсем упало. Наскоро распрощавшись со стрекотавшей леди Дорт – при этом перебив ее посреди увлекательной повести о счастливом браке, – Линетта забрала недовольного Норана в замок. Холодно на улице, простудится еще.

Обиженная леди Дорт гордо поднялась и подошла к нянькам и матерям чуть постарше ее. Надо же, кто бы знал, до чего неучтивы эти староверки, понимают о себе бог весть что и вообще все грубиянки как одна.

– Линетта? – Гленн приподнялся в кровати. На душе потеплело.

– Светел твой день, – улыбнулась она и осторожно приблизилась к кровати. – Как ты себя чувствуешь?

Гленн ответил, что намного лучше, и даже вполне убедительно старался казаться здоровым. Посреди беседы явился Тирант, но, уловив ситуацию, оставил парочку наедине. Только к обеду жрица вышла из комнаты Гленна и его брата – выскочила на четверть часа, отпроситься у Виллины на оставшийся день да захватить друиду еды с кухонь.

– Позволишь позаботиться о тебе? – спросила, вернувшись.

Лицо Гленна, тонкое, смугловатое, осветилось улыбкой выразительных глаз.

Линетта стушевалась – чего же он молчит? Неловко как.

– Впрочем, если ты против, не стану настаивать…

– Просто у тебя ведь есть обязательства, – объяснил Гленн.

– Ты – важнее всех, – тихонько призналась жрица.

Этого было достаточно. Они вместе пообедали, прочли молитвы над снадобьем, чтобы действовало лучше, потом долго болтали ни о чем. Наконец Гленн попросил Линетту о том, о чем никогда прежде не просил никого.

– Ты же знаешь Песнь о друиде Мельхасаре, последнем из Часовых?

Конечно, знает. «Сказание о начале Родо́в, или о Мирландрии и Мельхасаре, последнем из Часовых» в ранней юности, одним из первых, изучают все воспитанники Ангората. Линетта кивнула.

– Я был бы счастлив услышать ее от тебя. – Гленн взял жрицу за руку. Линетта не медлила.

 
В давно забвенных землях жил,
Изведав путь из снов и чар,
Рожденный в пламени светил
Друид и воин Мельхасар.
 
 
Друид и – воин-исполин,
Он был высок, широк в плечах,
Не стар, не молод, не блондин,
Суров на дело, скуп в речах.
 
 
Он вел с собой луну и серп,
Огниво тысячей мечей,
Он нес с собой старинный герб –
На том свернулся Древний Змей.
 
 
Те дни покрыты забытьем
И растворяются в ночи,
Когда гиганты шли с мечом
И с заклинаньем – палачи,
 
 
Когда, растерзаны судьбой,
Бежали все от смрадных врат,
Когда и летом, и зимой
Открыт был остров Ангорат.
 
 
Здесь так же, как в другие дни,
Жрецы и жрицы гнули спины.
Сюда стекались все огни
В зловеще-грозные годины.
 
 
В ту пору давнюю – теперь
О ней уж говорят немного –
Не человек, но и не зверь
Провал до Острова дорогу[4]4
  Здесь и далее – стихи автора.


[Закрыть].
 

Гленн слушал внимательно и зачарованно глядел на жрицу.

 
Прекрасно женское лицо:
Высоки скулы, очи ясны.
Но тело женское взято
Зелено-желтой змеиной краской.
 
 
И вместо ног – змеиный хвост,
Его чураться не пристало.
В нем смертью каменных борозд
Грозит стрекочущее жало.
 
 
Ее Мирландрией зовут,
Она прекрасна и учена,
В ней реки древние текут,
Сплетаясь с огнивом знакомым.
 
 
Она – Хранительница Вод,
Законослужливая жрица,
В ней имя древнее поет
И сжечь огнем своим грозится.
 
 
Десятки свадеб Льда-Огня
Друид и жрица те сыграли,
Под шум кострищ «Люби меня!»
Призывы страстные звучали.
 
 
У них родились дочь и сын,
Не знали Светлые печали:
Иллана из семьи Сирин
И Мельхасар из рода Тайи.
 
 
Но безмятежность и краса,
Что грели сей Великий Брак,
Развеялись, как голоса,
Когда на Остров грянул враг.
 

У Гленна немного затекла спина, и он выпрямился, потянув позвоночник, – начиналась его любимая часть сказания.

 
Людское зло со всех сторон
Вело осаду Ангората.
И сотни, тысячи ворон
Глодали все, что смертью взято.
 
 
Исчезли тысячи людей,
Деревья в чащах, стены, храмы.
И мириадами огней
В те дни горел костер Нанданы.
 
 
Четыре долгие годины
Держался Остров снов и чар,
Четыре грозные годины
Держал осаду Мельхасар.
 
 
Четыре смены лет и зим
Иллана Сирин в кровь, устало,
До первых проблесков седин
Врагов Всесильной проклинала.
 
 
И, наконец явив исход
Стоянья долгого, как небо,
Богиня-Тьма своей рукой
Жрецам направила победу.
 
 
Тогда жрецы, что всех умней,
Совет держали о грядущем,
И с уст Мирландрии слетели
Слова о долге и о сущем:
 
 
– Четыре года миновали
И многих обратили в прах.
Твердыня наша тверже стали,
Но и она стоит на снах.
 
 
И дабы в будущих правленьях
Спасти себя от зла врагов,
Я предлагаю, без сомненья,
Еще воздвигнуть стены снов.
 
 
Богиня-Мать дала утесы
И раскроила наш удел,
Так пусть же свет светил белесый
Проем запрет от тьмы и стрел.
 

Да, Гленн прекрасно помнил эту чудесную завесу, как по волшебству свисающую от скрещения копий Часовых до водной глади. И скрип движения исполинов тоже помнил. Он по-настоящему любил момент отвержения копий Часовых и мечтал хоть раз пережить ни с чем не сравнимое чувство отражения и преображения таинства вместе с Линеттой.

 
И над свечением незримым
Пусть скрестят копья иль мечи
Всекаменные исполины,
Великосильные мужи.
 
 
Мы колдовством хранили остров,
Мы обнажали сталь клинков,
Так пусть и ныне змеехвосты
Спасут Обитель чар и снов».
 
 
Нашлось Иллане возраженье,
Хоть многие сказали «за»,
И то друидово сомненье
Слезами обожгло глаза.
 
 
Друид сказал: «Иллана Сирин,
Мы все согласные с тобой,
Но пусть проем хранит от мира
Четверка выбранных судьбой.
 
 
И сможешь ты ль, гроза проклятий,
Хранитель тайного табу,
Взнести их как утес, Ваятель?»
Она сказала: «Я могу».
 
 
«Но исполинов для заклятья
Среди погибших только три,
И пусть для нас направит Матерь
Четвертого для той Двери».
 
 
Все воронье слеталось в стаи
В огромном липовом саду.
И Мельхасар из рода Тайи
Тогда поднялся: «Я пойду».
 
 
«Не смей!» – воззрилась жрица ночи
На мужа и отца детей.
«Любимая, мне Мать пророчит
Хранить наш Дом и всех людей».
 
 
«Уйдите все! – велела жрица. –
Как можешь ты просить меня
Прервать твой путь и распроститься
С тобою, муж и жизнь моя?»
 

Вот и он, Гленн, хотел бы крикнуть: «Уйдите все!» – и завладеть Линеттой сию минуту! Не озираясь на запреты Праматери, храмовницы и кого бы то ни было еще! Он, в конце концов, ничем никому не обязан, он не лорд и даже не сир. Простой служитель культа Жизни и Знания, и у него есть право познать не девок в ближайшем трактире или туповатых девиц при дворе, но свою жрицу!

Мысленно друид усмехнулся над собой – безумный, ни дать ни взять.

 
«Иллана, женщина из Сирин,
Храни Богиня наш удел,
Коль я б не знал, что ты всесильна,
Тебя просить бы не посмел.
 
 
Ты служишь Матери Единой
До боли, крови и любви,
Ты носишь, как лицо Богини,
Знак Коронованной Змеи,
 
 
Так и позволь, жена и жрица,
Мне долг нести, как ты несешь,
Тебе, Глаголющей, вручится,
Как ты мне – сердце отдаешь.
 
 
Мне, как тебе, – хранить Обитель,
И кто другой, если не я?
Я твой единый сохранитель,
Я тоже Змей, как ты – Змея».
 
 
К закату Мельхасар простился
С женой и юными детьми.
Поднял копье и опустился
На дно заозерной реки.
 
 
Всю ночь, минувшую безлико,
Иллана плакала навзрыд:
«Супруг мой, Мельхасар Великий
Отныне камнем весь покрыт.
 
 
Живой, живой еще, должно быть,
И дышит камнем, и поет,
И, занося копье, как коготь,
Врагам прохода не дает».
 
 
Мирландрия, не в силах выжить
От мук потерь и колдовства,
Решилась стать как можно ближе
К причине своего вдовства
 
 
И обратилась пенным морем,
Водой, несущей горечь слез.
Их дети стали новым корнем
Для всех последующих берез:
 
 
Сын возглавлял семейство Тайи,
Дочь – Сирин.
От ненужных глаз
Храня незыблемые тайны,
Кончается великий сказ.
 

Женский голос стих, Линетта подняла глаза, по-прежнему ощущая тепло руки Гленна.

– Ты прекрасно поешь, – сказал друид.

Линетта засмеялась:

– На самом деле не очень.

Не суть важно, подумал Гленн и настойчиво потянул жрицу за руку. Привлек, обнял и понял, что целовали ее впервые.

Глава 11

Конец был близок.

Вся кожа – шкуры павших лошадей, арканы, сбруя, ремни, одежда, даже сапоги – была съедена. По утрам осажденные слизывали с парапетов и кровли росу и иней. Некоторые уже скончались; их с трудом оттаскивали или просто катили на задние дворы, где лишний раз никто не появлялся. Есть товарищей северяне решились не сразу. Многие почти не могли двигаться. У многих начались галлюцинации. И когда угасла последняя надежда, все вокруг внезапно наполнилось топотом, ржаньем, криками, лязгом железа и свистом стрел.

Осажденные выходили из ворот, поддерживая друг друга, шатаясь и падая. Бансабира повалилась на чьи-то надежные подставленные руки. О Праматерь… Наконец-то он пришел. Высокий, сильный, темный – единственный, кто мог одолеть столь могучего врага, как Ранди Шаут.

Бану бессильно обмякла, уткнувшись головой в грудь спасителя.

– Русса… Русса… – Голос Бансабиры скрежетал. Им совершенно разучились пользоваться, понял мужчина, прижимая тощее костлявое тело. – Русса… – бессвязно повторяла женщина, совсем тихо, так, будто речь причиняла ей боль. – Брат…

Мужчина ахнул: она цела, она все еще жива… Но на что похожа? Будь проклят Ранди Шаут, будь проклят! Он своими руками оторвет голову трухлявого рака за то, на что тот обрек его сокровище.

– Тану…

Всеединая, или она настолько истощена, что вместо «Бану» слышит «тану», или Русса опять пытается важничать, недотепа. Бансабира подняла голову, и спаситель, угадав намерение, на всякий случай положил ей ладонь на лицо. В груди все сжалось при взгляде в изумрудные глаза, утратившие все краски и даже саму способность блестеть.

Высокий, сильный, темный… Перед глазами плыло, когда Бану выходила. И от слабости, и от радости. Но сейчас, вблизи… Нет ничего, что заставило бы ее не признать черных и смешливых глаз Сагромаха Маатхаса.

– Это вы?

– Тану, вы едва держитесь на ногах, давайте я вам…

– Это вы, – выдохнула танша, вновь опуская голову. – Это вы… – Бану повторяла не просто с облегчением – Сагромах мог поклясться, в женском голосе звучало счастье.

Маатхас положил Бану ладонь на затылок и кивком подозвал бойца с кувшином воды.

– Вот, тану, держите. – Маатхас помог женщине, понимая, что ослабленные трясущиеся руки не удержат сосуд.

Бану припала жадно, почти исступленно.

– Не беспокойтесь, госпожа, – улыбнулся Маатхас, с трудом подавляя желание сгрести эту соломинку, спрятать в могучих руках от всего света, а потом собственноручно перерубить головы всем, кто довел ее до такого состояния. – Воды достаточно. До реки отсюда меньше получаса верхом, а до леса с сотней родников и того меньше. Я уже отослал людей наполнить все ваши мехи.

Бансабира никак не отозвалась, продолжая пить.

– Надеюсь, вы примете нашу помощь.

Бану с усилием отстранилась от кувшина и подняла на Сагромаха глаза.

– Ага, все приму. И помощь, и коней, и припасы. Не дадите – украду!

Маатхас и его окружение добродушно расхохотались.

– Напугала! – У Маатхаса отлегло от сердца: хвала богам, Бансабира сумела остаться самой собой, и даже в голосе зазвучали прежние интонации. Сильный, насмешливый, с властными нотками – те, что он вспоминал из ночи в ночь долгие месяцы. В душе Сагромаха расцвело.

– Слушай, Хабур, давай откупимся, а? А то от Матери лагерей всего можно ждать, как думаешь? – радостно воскликнул Маатхас.

Один из самых преданных сподвижников тана и его молочный брат Хабур попеременно смотрел на господина и женщину, которую тот поддерживал, и начинал понимать, почему Сагромах рвался сюда с таким упорством. Командир лазурной кавалерии Мантр и командир «воителей неба» Аргат, наблюдая, тоже переглядывались и посмеивались.

– Да не то слово, тан! – округлил глаза Хабур в притворном ужасе.

– Я вот сразу ей, сам, тысячу коней отдам! – добавил Мантр, коренастый и кряжистый, как дерево.

Мужчины продолжали смеяться, и Бансабира теперь тоже. Среди общей радости она различила до боли знакомый и родной смех, совсем рядом. Обернувшись, танша увидела усмехающегося Гистаспа, сползающего на землю по крепостной стене.

– Тану, осторожнее. – Маатхас с сомнением посмотрел на женщину, которая все пила и пила уже из третьего кувшина.

Они остались вдвоем в маленькой комнате, которую в замке занимала Бану.

– Угу, – нечленораздельно отозвалась женщина и продолжила пить. Наконец утерла губы тыльной стороной ладони, тяжело дыша. Живот мгновенно скрутило, Бансабира поморщилась, потерла виски запястьями. До того белыми и прозрачными, что Сагромаху казалось – он видит, как просвечивают кости.

Наблюдая за ней и с трудом сдерживая прорывающееся сочувствие, Маатхас пытался убедить таншу отдохнуть. Ей просто необходимо поспать! Но нет, Мать лагерей опять уперлась как осел и требует прежде всего рассказать новости.

– Как вышло, что вместо Руссы здесь оказались вы?

Легко, объяснил тан. Возвращавшийся из Пурпурного танаара обходными тропами Русса уже почти присоединился к силам их отца, Сабира Свирепого, когда его настиг сигнальный залп о помощи, который дали оставленные в тылу триста бойцов Бансабиры. Для пущей надежности, следом за залпами, гонца с донесением о, вероятно, бедственном положении Бану в стан Яввуза отправил Иден Ниитас, чьи дозорные на границах заприметили чужаков. Русса прибыл с весьма незначительными силами, которых явно не могло хватить, чтобы разогнать Шаутов, но оказалось вполне достаточно, чтобы помочь Маатхасу вырваться из окружения. Дальше было просто: Сагромах пообещал, что поможет Бансабире сам, а Руссу отрядил к Сабиру, за помощью. В конце концов, когда танша восстановится, ей потребуется свежая и пополненная армия, чтобы добраться до Зеленого танаара.

Бану после этих слов нахмурилась – с чего бы Руссе так безоговорочно верить Маатхасу? И с чего рассказывать, что она собралась именно в дом Аамут? Откуда Русса вообще об этом узнал? Его ведь не было рядом, когда Бансабира обсуждала с отцом стратегию и маршрут?

А… нет… кажется, последнее Бансабира рассказала брату сама, после разговора с Сабиром… хотя насчет первых двух вопросов уверена не была – разум и память подводили.

Стало быть, Русса сейчас ведет к ней войска, уточнила женщина вслух. Маатхас сообщил, что надеется на это, и продолжил рассказ. После того как ему удалось отбросить на время бежевых, он направился туда, где, по словам Руссы, были выпущены сигнальные огни. У него с Ниитасами нейтральные отношения, пустили его без проблем, главное, сказали, от ставки тана держаться подальше. Однако искомого лагеря в указанной области Сагромах не нашел. Зато встретил весьма праздного и разнузданного Нера Каамала в одном из приграничных трактиров с какой-то сворой пьяных ребят. Кажется, их было с полсотни, точно не больше, так что куда делись еще полтысячи, о которой спрашивала танша, тан ответить не мог. А Нер Каамал был совершенно невменяем и не мог даже указать, в какой стороне находится Бансабира. Все, что Маатхасу удалось узнать, – что «наконец-то эту заносчивую шлюху сгноят заживо».

Бансабира сдержанно кивнула. Она бы заплакала, понял Маатхас, если бы было чем.

– Так вот… вот почему… вы так долго, – говорила женщина слабо. – Дорогу в двадцать солнц проделывали четыре месяца…

– Да, – подтвердил тан. – Никто из нас не знает этих земель, как и вы. И с местными проводниками у нас скверно, – закончил он и собственноручно уложил таншу в постель. – Вам надо отдохнуть. Теперь вы знаете главное и сможете заснуть. На все остальные ваши вопросы я обязательно отвечу позже, – как можно честнее заверил Маатхас, видя озабоченное лицо молодой женщины.

Немощной Бансабире откуда-то достало сил на один крохотный миг сопротивления, и она ненадолго удержалась сидя:

– Подождите! Как тогда вы нашли нас? В этих горах ведь без проводника хуже, чем в лабиринте.

Маатхас улыбнулся, легонько надавил Бану на плечи, вынуждая лечь, и ответил одним словом:

– Юдейр.

Бансабира и ее три тысячи бойцов быстро набрались сил на припасах Маатхаса, так что уже к концу недели танша смогла отослать Бугута с небольшим маневренным отрядом прочесать округу. Мало ли – может, ее пять сотен притаились средь гор? Однако велела не задерживаться – через две недели, самое позднее, Бугут должен вернуться в лагерь.

Вице-командира пятого подразделения, правую руку Бугута, Бансабира с таким же отрядом заслала в другую сторону, веля не отходить далеко, но все-таки проверить все доступные отходы из замка. Где-то поблизости все одно осели разбитые Шауты.

Не столько разбитые, поправил ее Маатхас, сколько растерянные – говорят, Ранди Шаут слег до того, что не только не мог руководить минувшим сражением, а даже стоять на ногах.

– Быть не может, – не удержалась Бану.

Трухлявый рак всегда казался ей чем-то до того крепким, полным жизненных сил и неподвластным любой хвори, что подобное известие изумило таншу. С другой стороны, наверное, следовало больше вдуматься, когда она впервые назвала Ранди «трухлявым раком», а Рамир в ответ на это заявил, что в аналогиях Бансабира чересчур близка к истине.

– Возможно, это было еще одной причиной, по которой красные совсем не двигались с места, – подытожила Бану.

– Думаю, да, – согласился тан Маатхас.

Дрогнуло в эти дни и сухое сморщенное сердце Идена Ниитаса, который не только ощетинившимся гарнизоном не дал Шаутам бежать, срезав через его земли, но и прислал в помощь внучке одного из водных племянников с полусотней людей. А уж те пригнали табун лошадей и стадо волов, навьюченных оружием, доспехами, теплыми плащами, медом, пшеницей, вином. Явились к Бансабире в числе тех пятидесяти и проводники.

Еще через неделю к Бану стали возвращаться краски: приобрела привычный алебастровый оттенок молодая кожа, она пока не стала гладкой, но уже не трескалась; загорелись зеленым огнем глаза, начали искриться на солнце волосы. Вернулся в режим лунный календарь.

Маатхас был необуздан. Бансабира сама отбирала все необходимое, иначе в порыве безудержной щедрости тан готов был спе́шить, обезоружить, раздеть и разуть собственное войско, отдав все северянам Бану. Даже несмотря на подоспевшую подмогу Идена.

Мало-помалу раздобрел Раду, оправился Гистасп, обрел былую выносливость Шухран. Правда, Гобрий пока приходил в себя с трудом: видимо, начинали сказываться годы – в этом походе ему перевалило за пятьдесят. Справившись о самочувствии командующего, Бану посидела с ним немного. Выйдя из комнаты, которую лекари Маатхаса оборудовали под лазарет, Бансабира столкнулась нос к носу с таном.

Вот же, мысленно цокнула танша. По мере того как прояснялось ее сознание, прояснялась и сложившаяся ситуация, в которой они оказались. У Сагромаха еще вполне могли остаться какие-то чувства – если они, конечно, были, и Маатхас в свое время хотел жениться не только из политических соображений, – что откровенно мешало поддержанию союзнического тонуса общения.

Маатхасу было ничуть не проще. Бану находилась рядом почти все время, и иногда доходило до того, что от ее присутствия у Сагромаха земля шла из-под ног. Все в ней вызывало у него трепет и какое-то непреодолимое отчаяние. После того дня встречи он ни разу не позволил себе дотронуться до Бану, да и она соблюдала жесткую дистанцию и официальный тон. Судя по всему, тогда, на берегу Бенры, она скинула свой пояс только ради укрепления союза, но явно не по велению чувств.

Убедить себя до конца в подобном суждении Сагромаху не удавалось – да не может того быть, чтобы он ошибся, когда решил, что Бану питает к нему хотя бы симпатию! Маатхас не считал, что у него много достоинств, но искренне верил, что мог читать в сердцах людей. Как бы то ни было, решил тан, упускать шанс провести с ней как можно больше времени он не намерен, однако давить на Бансабиру или чего-то требовать – тоже: насильно мил не будешь.

– Вы здесь, – удивилась Бану.

– Доброго дня, тану, – вежливо поклонился тан. – Гистасп сказал, вы отправились тренироваться после утреннего обхода, но я не нашел вас во дворе.

– Я сделала перерыв и сейчас намерена продолжить.

– Я могу присоединиться? – поинтересовался Сагромах.

Бансабира на миг замерла от удивления – Маатхас прежде часто наблюдал за ее упражнениями, но никогда не составлял компании. Женщина мимолетно улыбнулась, одобрив затею.

С того поединка в честь именин Сагромаха они не скрещивали мечей. Маатхас не горел желанием сходиться с Бансабирой в поединке, но маленькая танша по-настоящему любила клинки и стрелы и посвящала им значительную часть времени. Кто знает, когда ему еще доведется быть с ней рядом? Так что лучше пусть так, решил Маатхас, заводя меч.

Ослабленная или нет, Бану была серьезным противником. Однако делать скидки на то, что она еще не до конца восстановилась, или на то, что она все же женщина, Маатхас не стал – Мать лагерей явно сочтет это оскорблением.

Неподалеку, как и всегда, тренировался кто-то еще, из ближайшего окружения танши. Сагромаху это совсем не нравилось, поэтому, когда они закончили (Бану ни разу не выиграла и не свела в ничью), тан предложил Бану конную прогулку – хотелось освежиться и хотя бы ненадолго вырваться из-под вездесущего наблюдения сторонников, которые каждую свободную минуту сообщали какие-то новости, обязывая думать, что делать дальше, куда идти, как быть. Бану согласилась, чувствуя, как после упражнений уже начинает остывать тело. Закутавшись в плащи и влетев в седла, тан и тану предупредили об отбытии остальных и двинулись в сторону близлежащего леса. Разумеется, там тоже полно глаз, понимали оба, но все равно меньше, чем в замке или аккурат у его стен.

Склонившись над ручьем, Бану умыла лицо, вытерла краем плаща, помяла напряженные кисти и потерла, согревая, ладони. Не самая лучшая затея – в начале декабря умываться в лесном ручье, пусть даже это трижды центральная полоса Яса и только через добрых семьдесят – восемьдесят лиг на север в это время все речки покрываются льдом.

– Да уж, – посмеялась Бану над их с Маатхасом глупостью и подышала на руки, надеясь согреться.

– В последнюю пару дней и впрямь похолодало, – согласился тан.

Бану пересела на поваленный ветрами ствол старой сосны и потерла плечи. Тан расстегнул ремень сбоку под ребрами и, сняв плащ, накинул на Бану.

– Не нужно, тан, – сделала Бансабира попытку отказаться.

– Не спорьте, вы еще нездоровы. – Сагромах примостился рядом, но не слишком близко. Нельзя, твердил себе тан. Что бы ни было, нельзя быть ей чем-то большим, чем союзником. Бансабира замужем за другим мужчиной. Пусть сопляком, пусть идиотом, который не стоит ногтя на ее мизинце, но она явно не из тех, кто будет позорить честь семьи подобным образом или рисковать союзом, который именно ей достался столь немалой ценой.

– Простите, это была плохая идея. – Сагромах почесал челюсть под ухом.

– Да бросьте, – отмахнулась Бану. – В кои-то веки выбраться из-за тех проклятых стен просто так, не ради контроля дозорных – такая удача выпадает нечасто. Я вам признательна.

Бансабира плотнее закуталась в плащи и добавила:

– За все.

«Ты ведь наверняка знаешь причину», – едва не сорвалось с уст мужчины. Но лучше обойти подобный угол: только богам известно, что у женщины на сердце и в голове. Бану может и не придать значения словам, если Маатхас скажет, что всему виной чувства. Поэтому лучше говорить про долг.

– Не стоит, тану. Я всего лишь отплатил вам вашей монетой.

– Я тогда не разбивала войска Ююлов, которые держали вас в осаде.

Маатхас поглядел на ручку женщины, белевшую поверх плащей и удерживающую их на груди, и неожиданно понял, что его собственные ладони сейчас до неприличия горячи.

– Но вы очень быстро стянули на себя сразу несколько их армий и еще ухитрились рассорить их с красными. Поскольку у меня было больше сил, чем у вас сейчас, и поскольку вы действовали расторопнее, этого хватило, чтобы мы смогли прорвать то небольшое окружение, которое опрометчиво оставил на нас тогда оранжевый тан. Так что я просто выплатил долг.

– Даже если так, – Бансабира, будто чувствуя взгляд тана, еще сильнее вцепилась в ворот плаща под горлом, – мне все равно непонятно.

– Что именно?

– Почему вы все еще здесь?

Система барьеров и ограничений, которую Маатхас выстроил между ними, мигом пошла трещинами.

– Вы же осознаете, что дали Шаутам время и возможность снова собраться с силами? – уточнила танша.

А, так вот она о чем.

– Разумеется. Как и вы. – Тан постарался ответить тем же равнодушным тоном, каким говорила Бану, но, видимо, от природы был честнее.

– Мои люди слишком слабы, вы сами сказали.

Маатхас помрачнел.

– Бугута вы сочли достаточно окрепшим, чтобы отправить на задание. И не его одного. Не припомню, чтобы вы с большим стремлением слушали прежде чьи-то доводы, если уже что-то решили.

– Разве из этого не следует, что я ничего не решила и просто не знаю, что делать дальше?

– Зная вас, могу подумать, что это мало похоже на правду, – заметил тан.

– Прискорбно.

Бану поежилась и вздернула подбородок.

– В любом случае мы сдвинемся с места, как только вернется Бугут. Полагаю, сейчас, если ваши шпионы не ошиблись, алые больше озабочены не погоней за нами, а собственной стратегией. Либо все носятся вокруг больного Ранди Шаута, либо – что было бы еще лучше – мечутся между приказами тана, который никак не соберется сойти в могилу, и приказами ахтаната, который мнит о себе слишком много, несмотря на то что его отец еще жив. Очень трудно достичь гавани, если сразу двое на корабле рвутся быть капитанами.

Маатхас усмехнулся:

– Стало быть, меня вы попросите заняться Раггарами?

– Я была бы благодарна.

Сердце Маатхаса свалилось в живот: наконец, наконец она повернула голову и взглянула на него! Прямо, открыто, как умеет она одна – женщина, не привыкшая отворачиваться от страха. А уж с наступлением темноты у нее вообще невероятный взгляд – его тан запомнил на всю жизнь.

Маатхас задумался: он может, как бывало раньше, прогуляться с Бану после вечерней трапезы, которую они и в этот раз разделят вместе. Бану не отказала бы ему, даже захоти тан после посидеть за разговорами в отведенном ему или ей покое, как случалось в Оранжевом танааре. Но жизненный опыт красноречиво убеждал, что на свете нет ни коня, ни корабля, который мог бы отвезти в прошлое.