Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 58 (всего у книги 349 страниц)

– Тану? – поклонился подоспевший Серт.

– Вели седлать двух лошадей, поедем на верфь.

Чтобы экономить время, Бану с первых же дней дома завела правило носить под платьем штаны от формы Храма Даг: во-первых, не знаешь, когда придется влезть на коня, поэтому лучше быть готовой всегда, а во-вторых, весной так теплее. Так что в то время как Серт занимался лошадьми, Бансабира взяла у конюшего седельную сумку и пыталась пристроить в ней пачку бумаг, чтобы те не слишком помялись. В конце концов, понадеявшись на удачу, тану велела ехать.

Пока они ехали, Бану успела обсудить с Сертом ряд важных вопросов – не то чтобы они касались его лично, но все-таки были моменты, в которых не грех было и посоветоваться. Когда обсуждение иссякло и командир попытался отчитаться о вверенных ему поручениях, Бану предостерегающе взмахнула ладонью:

– Только давай без докладов. Ты же прекрасно понимаешь, что, если бы я хотела болтать исключительно о работе всю дорогу, я бы позвала какого-нибудь Гобрия, или Одхана, или даже Дана, хотя он в последнее время постоянно пытается копировать тебя.

Серт изумленно хмыкнул:

– И как, получается?

Бану хмыкнула в ответ:

– Ни капельки. Он совсем из другого теста. Только ему не говори.

– А то.

За бессмысленными разговорами скоротали остаток пути. Однако когда путники натянули поводья и служащий, перекрывая рабочий гвалт, крикнул: «Дорогу! Тану Яввуз!» – Бансабира тихонечко удивилась. Что здесь, спрашивается, забыли Маатхас, Гистасп и Русса? Еще и все трое разом!

Бану и Серт спешились, препоручили коней. С Тархи дул сильный ветер. Он трепал волосы танши так, что несколько прядок, выбившихся из косы за время поездки, теперь вились в воздухе, как дымок, а платье и плащ, надувшиеся как парус траурного галеона, издавали характерные звуки глухих хлопков. Решительным шагом Бану направилась в сторону судов – на ходу, находящихся в ремонте, строящихся, боевых, транспортных, рыболовецких, – как бы между прочим приветственно кивая трем собравшимся мужчинам.

Маатхас, увидев ее, замолчал на полуслове, забыв, что до этого говорил, и еще долго, не роняя ни звука, напряженно наблюдал за таншей.

Верфь гудела от работы. Скрип, скрежет, удары молотков, грохот сбрасываемых материалов, команды старпомов и отборная ругань доносились со всех сторон. Навстречу Бану, вытирая то ли мокрые, то ли грязные руки прямо об одежду, торопился какой-то мужчина на вид одних лет с Гобрием. Подоспев, он «мазнул» запястьем по лбу, приминая на сторону мокрый от пота чуб, и коротко кивнул:

– Тану Яввуз.

– Ты здесь старший корабел?

Мужчина дернул головой:

– Нет, но за ним послали.

– А ты кто?

– А я Борг, гоняю тут молокосо… мальцов.

Бансабира посмеялась, старательно заставляя себя смотреть только на Борга и чувствуя, что щеки-то краснеют независимо от ее воли. Серт, стоявший справа от госпожи с бумагами, которые вовремя выудил из сумки, исподтишка поглядывал на нее и на мужчин неподалеку, подмечая неладное.

– Поставь сходни, – коротко приказала танша, кивнув на отдаленный фрегат.

Из большого служебного сооружения, сложенного из дерева и камня, выскочил мужчина, который с первого же взгляда напомнил Бану ее деда.

«Что за сдавленный сморчок?» – почти тепло подумала Бансабира, глядя на семенящего старичка. В нем действительно было метра полтора роста, поверх которых на слишком костлявом теле болталось поношенное моряцкое тряпье. На маленьком лице отвесным утесом выдавался крупный нос. Стрижен седовласый мастер был коротко, кустистые белые брови казались чересчур большими, потому создавалось впечатление, что они просто нависают над пронзительными голубыми глазами. Встретившись с ним взглядом, Бану внутренне вздрогнула – уж слишком его острый взор напомнил ей Гора. Правда, улыбался этот коротышка до неприличия открыто и широко – поди, всю молодость был «своим парнем» в любой компании.

– А, – несколько высоковатым голосом обратился старик, глядя снизу вверх, – танша, – он сделал какое-то скупое движение головой, в котором Серт не сразу признал поклон. – Я Ном Корабел, и, когда вас нет поблизости, я тут главный, – заулыбался мужчина еще шире.

Бану доброжелательно кивнула, сказав, что рада знакомству.

– Чего? – с интересом спросил он, почесав ребро. – Хотите поглядеть?

– Вроде того, – кивнула молодая женщина, сдерживая усмешку. – Вот, – она, наспех стянув перчатки, обернулась к Серту и всучила ему в обмен на кипу записей. – Мне тут передали ворох каких-то сведений. – Бану была рада наконец-то отвлечься делом. – С цифрами проблем нет, а вот в чертежах не все понятно. Можете объяснить кое-что наглядно?

Бансабира шустренько пролистала несколько листов, убрала ненужные пока в конец стопки и ткнула пальцем куда-то в изображение. Ном поглядел туда секунды три, потом бесцеремонно схватил таншу за руку и потащил к сходням совсем не того фрегата, на который изначально намеревалась наведаться танша.

– Пошли, – для напутствия сказал он госпоже и, спохватившись, отпустил ее руку.

Танша, недоуменно глядя в спину старичка, застучала низкими каблуками сапог по деревянному настилу. Серт, которому Бану опять всучила бумаги, торопился шаг в шаг.

Бансабира лазала по кораблям в компании Нома Корабела без малого три часа. Сразу скинув плащ, несмотря на погоду, обратно надев перчатки и заткнув подол платья за пояс, чтобы не наступить ненароком и не свалиться в воду, Бану спускалась в трюмы, залезала на нос, поднималась вслед за Номом на бизань-мачты, легко перебегала с одного судна на другое по брошенным деревянным мосткам, порой замирая прямо над водой и окрикивая Серта, чтобы быстрее шевелил ногами. Чертежи-то у него!

Ном Корабел, несмотря на то что жизнь провел в море и на верфях, выглядел по-настоящему влюбленным в каждый корабль, и не поспевать за ним было даже как-то неуютно: энтузиазм оказался заразен. Да и время дорого, напоминала себе Бану. Танша и корабел постоянно о чем-то перекрикивались, но ветер, вода и гвалт матросов не оставляли возможности расслышать с берега даже обрывки фраз. В какой-то момент, наблюдая за госпожой, Гистасп присвистнул и как-то подозрительно захихикал, перебив Руссу с Маатхасом посреди болтовни.

– Когда долго не видишь ее в деле, забываешь, насколько она ловка, – объяснил командующий в ответ на вопросительные взгляды. Маатхас испытал острый укол ревности, но выяснять отношения не было ни повода, ни места, ни времени.

Не затягивая, пока команда уложит сходни, Бану кивнула на канат. С ремонтируемого брига, который был вытащен на мель так, что нос вытягивался над берегом, кинули трос, и Бану «съехала» по нему на землю. Серт кое-как изловчился повторить: страшно мешали дурацкие чертежи и расчеты! Довольный корабел, спустившись, семенил следом за госпожой, провожая ее до лошадей.

– Давай так, Ном, приезжай в чертог на пару дней сразу после сорокоднева по отцу. Разберемся с этим.

– Хе, как прикажете, – оскалился Ном и, помявшись, выдал парочку прощальных вежливых фраз.

– Будь благословен, корабел, – с ехидным прищуром ответила женщина.

Стоило Бану влезть в седло, поводья лошади перехватил Русса и сердитым шепотом спросил:

– Ты когда в последний раз ела и спала, а?

– Не так важно, – таким же шепотом ответила танша, а потом обратилась ко всем троим, повысив голос: – Мне надо в военную академию по делам, так что к ужину не ждите.

– Бану! – Русса почти огрызнулся. – Ты себя в зеркале давно видела?

– Не начинай. Заночую в академии, все будет в порядке.

Отобрав поводья, Бану несколько раз пристукнула животное пятками и, развернув, легкой рысцой выехала в нужном направлении. Русса, не растерявшись, зло уставился на Серта – мол, что это такое?! Но тот только виновато пожал плечами и двинул следом за госпожой.

– Тьфу! – сплюнул Русса и пошарил глазами в поисках кого-нибудь, к кому можно обратиться со своим негодованием. – Никакого с ней сладу! И как ты с ней управлялся столько лет, Гистасп?!

Безмятежный и похихикивающий Гистасп только развел руками – мол, чего не знаю, того не знаю.

– Я просто плюнул на это дело и стал со всем соглашаться, – поделился секретом командующий. – В итоге она сама начала советоваться.

Русса покосился на него недоверчиво и задумчиво. Маатхас молча нахмурился.

Военная академия представляла собой комплекс сооружений крепостного вида, где в центре возвышалась цитадель с комнатами, аренами для обучения и покоями командования, а вокруг располагались однотипные двухэтажные помещения казарм. Немного поодаль раскинулись здания обслуживающей команды, включавшие и местную оружейную, часть запасов которой явно не подходила для серьезного боя.

В академии не обучали всех желающих: здесь готовили средний офицерский состав (из стен здания выходили с рекомендательными письмами за пазухой преимущественно хорошие сотники и лишь изредка, при большом таланте и недюжинной удаче, тысячники), разведчиков и гвардию «меднотелых», количество которых существенно возросло с тех пор, как Сабир Свирепый приказал собирать осиротевших мальчишек и воспитывать их здесь в духе неколебимой верности благодетелю-тану.

За время пребывания дома Бансабира наведывалась сюда уже трижды, поэтому ее очередной приезд не вызвал большого переполоха. Деловой подход танши к вопросам быстро заполучил симпатию со стороны ряда наставников-командиров, правда не всех. Верховодил академией сорокалетний Бихран, троюродный брат покойного тана, а значит, родственник Бану. Возможно, он поддерживал Бансабиру с особой прытью еще и поэтому. В любом случае все вопросы относительно тайного женского подразделения были улажены быстро.

Тану и Серта без вопросов расположили в смежных комнатах. Ужинать они тоже остались здесь. Серт предложил поесть и выдвигаться в путь: если постараться, еще до полуночи они вернутся в чертог. Бану уставилась на него с неким изумлением и ехидством.

– Еще чего, – выдала танша спустя несколько секунд.

– Но я думал, у вас уйдет больше времени на переговоры с лордом Бихраном. А раз так…

– Серт, не строй из себя дурака, – строго одернула танша, запивая пшеничную лепешку разбавленным вином. – Когда мы вернемся в чертог, мне опять придется вкалывать столько, сколько и в походе не всегда доводилось. Ну уж нет. Мы сейчас вдоволь наедимся, потом выспимся, неспешно соберемся, может, понаблюдаем за чем-нибудь, что тут происходит, и только потом, наслаждаясь пейзажами, поедем обратно. Согласись, и тебе не мешает побольше поспать – на твою долю в этот месяц тоже перепало здорово.

Что правда, то правда, согласился Серт. Вслух промолчал, но по лицу и так все было понятно.

– Да, Серт, – недоверчиво покосилась танша, – надеюсь, не надо напоминать, что в чертоге не должны знать, что я приехала сюда отдохнуть?

Блондин недовольно вздохнул и, запихав в рот большущий кусок рыбины, недовольно пробурчал:

– Напо’инать-то не надо, – Серт, не дожевав, проглотил пищу, – но вы бы лучше поговорили с ним, чем прятаться.

У Бансабиры глаза вылезли на лоб.

– Мне Гистаспа хватает, который вечно лезет не в свое дело. Так что помолчи уж.

– Командующий просто за вас беспокоится.

– Я думала, ваше дело подчиняться приказам, а не беспокоиться, – шепотом повозмущалась тану. Сжевала еще кусочек лепешки и посмотрела на тысячника с сомнением. – Мне казалось, мои отношения с Маатхасом не выходят за рамки дружественных или даже просто союзнических.

– Ваши, может, и не выходят, – кивая, согласился Серт. – А вот насчет него не уверен. Не надо быть гением, чтобы сложить один к одному: согласитесь, люди вашего круга иногда даже в брак вступают, – Бану откровенно перекосило, – не будучи знакомы и дня, а он столько времени трется рядом без видимых причин. Смотрит, как вы тренируетесь, ищет повода для встреч; вытаскивает нас из осады, приезжает раньше срока на сорокоднев явно с намерением поддержать вас. Он сам говорил об этом Руссе. Уже более чем достаточно, чтобы понять, что у него к вам чувства, тану. Прибавьте то, что на днях я видел, как вы вихрем вылетели из склепа, а вслед за вами с потерянным видом вышел и тан. Про его жест в конце вашего поединка пару лет назад, думаю, вообще можно не говорить.

Бансабира выронила из рук лепешку, которую держала, отрывая прежде по кусочку. Благо руки задрожали прямо над тарелкой. Неужели Маатхас неравнодушен к ней уже так давно?

– А я? – спросила тану почти по-девичьи обеспокоенно, облизнув пересохшие губы. – Как выгляжу я во всем этом спектакле?

Серт, не колеблясь, окинул госпожу оценивающим взглядом и тоном знатока заключил:

– Как маленькая девочка, которая не понимает, что надо делать, и жутко боится.

Бану, закрыв лицо руками, сложилась пополам и рассмеялась где-то в области собственных колен. Серт, поразмыслив, осторожно положил руку на вздрагивающее от хохота плечо.

– Можете меня потом хоть собакам на местных псарнях скормить, но я это скажу и сделаю, – решительно заявил мужчина, сильнее сжав женское плечо. – Тану, – позвал он серьезно, с патетическими нотками, – наличие у вас ребенка совсем не означает, что вам знакомы чувства людей, и нисколько не прибавляет опыта и уверенности в отношениях с мужчинами.

Бану не перебивала, подняв лицо и вглядываясь в светлые глаза.

– Вы хорошо знаете, что такое строгость и дисциплина, и не смешиваете личное и военное, но вам все равно не скрыть, что вы хороший человек. Вы щедры, тану. Щедры по-человечески, одариваете людей вниманием и заботой, не жалея себя и не жадничая от себя. Даром что пытаетесь это скрыть, честное слово. С рядами-то это самое оно, но среди тех, кто рядом с вами всегда, глазастые уже давно все поняли. Вы цените людей, и за это они вас любят. Даже ревнуют, – посмеялся Серт. – Есть, конечно, случаи вроде Раду – он ревнует только к тому, что вы отказываете ему во внимании, предпочитая кого-то еще. Жутко бесится, если между нами… – Серт вновь хохотнул и тут же посерьезнел. – Но вспомните того же Юдейра. Он любил вас совсем иначе, не понимая, к чему это ведет.

Как и она не понимала, к чему ведет подчиненный, сообразила Бану, не спеша убирать его руку с плеча.

– Мужчины по-настоящему влюбляются редко, но если это случается, они не страшатся преград. Не останавливаются ни перед чем. Даже если вы прямым текстом скажете ему, что он может рассчитывать только на дружбу, он останется рядом, сколь бы жалким ни казался предложенный жребий. Даже если вы будете прогонять его раз за разом, он будет возвращаться и говорить, что ему нужно немного – видеть вас и дышать с вами одним воздухом. Но однажды, – проникновенно зашептал Серт, почти не моргая, – не сознавая, как так вышло, вы поймете, что он взял вас измором.

Бану инстинктивно подалась назад, отчего ладонь Серта соскользнула сама собой. Тот, не придав значения, продолжал:

– Став предметом обожания, женщина превращается для мужчины в крепость, которую можно осаждать годами. И в один прекрасный день настает час решающего штурма, когда он вываливает вам на голову все свои скопившиеся чувства, нагло играя на вашей честности в отношениях, и, не гнушаясь, пользуется замешательством, в котором вы оказываетесь. Мужчина всегда завоеватель, а кому, как не вам, госпожа, знать, что на войне хороши все средства?

– Судя по твоему экспертному тону, ты хочешь дать мне какой-то совет. Так уж не тяни, – не очень довольно заметила молодая женщина. Она всегда чувствовала себя некомфортно, когда кто-то начинал ее учить.

– Я не знаю, есть ли у вас хоть какие-то чувства к тану Маатхасу, и это вообще не мое дело. – Серт ограждающе взмахнул руками и отвел глаза, будто извиняясь, что сунул излишне любопытный нос куда не следовало. – Но в любом случае, что бы ни было, поговорите с ним.

Бансабира уставилась на него с недоумением:

– Не ты ли только что сказал, что это бессмысленно?!

– Это прояснит ситуацию для него и для вас. И, – Серт улыбнулся, – позволит вам нормально высыпаться в родном доме. Хотя, конечно, мало что изменит.

– Перестань говорить так, будто у меня нет никакого шанса решить этот вопрос так, как надо мне! – Бансабире все меньше нравился этот разговор.

Серт не дрогнул под посуровевшим взглядом танши и уверенно, все еще немного скалясь, подвел итог:

– Сомневаюсь, что вы сами знаете, как вам надо, госпожа. – Потом на мгновение заколебался, не уверенный, стоит ли продолжать, и решился: – Любящий мужчина – это напасть, от которой у женщины нет способов спастись. Запомните это.

Бансабира неприятно поежилась, повела головой, явно сопротивляясь смыслу сказанного. Серт больше ничего не говорил, давая тану возможность примириться с услышанным. Женщина допила вино из бокала, время от времени переводя взгляд на блондина, потом отставила сосуд и, покосившись еще раз, недовольно буркнула:

– Я точно скормлю тебя собакам.

Серт засмеялся, и Бану, не удержавшись, улыбнулась в ответ.

Поговорить, значит? Ожидая, пока расстелют постель, Бану стояла у окна, бессмысленно глядя в сумрак. Что ж, если это принесет спокойствие, то лучше и поговорить. Кто знает, может, влияние момента будет настолько велико, что, если Маатхас сделает ей какое-нибудь достойное предложение, она согласится? Было бы здорово. Было бы здорово сделать то, что захочется в тот момент, а потом говорить, что ее не очень-то и спрашивали.

Быть таном скверно: все ждут от тебя какого-то решения, которое ты неизменно должна оглашать с важным видом и равнодушным лицом, – вроде, разумеется, так и должно быть, чего же тут удивительного. Таны не поддаются влиянию момента, таны всегда знают, что делать, и еще таны никогда не прячутся за чужие спины. Даже когда смерть как хочется.

Бану искренне радовалась, что измотана. Заваливаясь в кровать, она надеялась, что утро каким-то образом само собой принесет правильное решение. Но проснувшись, поняла: все действительно решит момент. Сейчас нет ничего, что мешало бы танше ответить согласием, если Маатхас – все равно о чем именно – попросит в лоб.

Закончив с ужином в тот день, Маатхас поднялся в отведенную спальню. Поглядел в окно, уселся на кровать. За последние пару дней он решительно сломал голову над поведением Бану. Они встречались нечасто, но, как правило, надолго: месяц или около того. И всякий раз их отношения развивались по одному сценарию: Бану встречала его с поистине соседским радушием и с танской учтивостью, потом Маатхас, сражаясь с ее упорством, сокращал дистанцию, пересыпая пропасть формальностей, как бездонный ров, терпением и заботой, а потом Бану по неведомым причинам нарочно отдалялась и пряталась от него с помощью каких-нибудь вынужденных обстоятельств и важных дел. И в следующую встречу все начиналось заново.

Сагромаха все это начинало невероятно бесить. Все равно что ловить капустницу редко сплетенным сачком: думаешь, сейчас поймаешь, но в последний момент негодница просачивается сквозь петли. Так и Маатхасу казалось уже неоднократно, что он вот-вот поймает Бану, но в результате всегда, независимо – пытался он говорить в лоб или осторожно, чтобы не спугнуть, подкрадывался со спины, надеясь обнять за плечи, – зачерпывал пустой воздух.

Ну неужели ей мало того, что уже их объединяло? И дружеские беседы непринужденными вечерами, и нежность редких прикосновений, которые тан помнил с пугающей отчетливостью и готов был, как сентиментальный идиот, перебирать в памяти до бесконечности. Вот он осторожно берет ее за локоть после тренировки с Валом, в то утро, когда Бану повздорила с отцом; вот – аккуратно укладывает в кровать, тощую, обессилевшую так, что сердце обливается кровью, но счастливую от надежды, которую ей подарил он, Сагромах; вот подает ей руку, приглашая покататься за стенами крепости, вдали от любопытных глаз; вот – тянет на себя, не в силах больше терпеть, и осторожно касается губ, хотя от тоски и желания сводит челюсти.

Чем больше проходит времени, тем менее комфортно Бану чувствует себя рядом с ним, это очевидно, с упавшим сердцем признал тан. Неочевидны только причины. В самом начале она могла говорить с ним дольше, проще, непринужденнее, используя другую манеру речи, другие, более простые слова, другие интонации. Она так и не назвала его по имени, хотя, кажется, уже неоднократно к тому шло.

В склепе ему впервые удалось выбить ее из равновесия, и тогда Бансабира все же перешла на «ты», с горькой усмешкой подумал тан. А потом в очередной раз начала вести себя так, будто ничего не произошло. Был момент, когда он пытался проучить ее тем же, в тот раз, после поцелуя. Однако, если признать, что Бану все-таки достаточно умна, чтобы делать простые выводы, выходило, что она и впрямь не понимала происходящего.

С нею.

Происходящего с нею, домыслил Маатхас. Он до того изумился собственному открытию, что едва не подавился языком. Бансабира и впрямь не понимает происходящего с ней! Думать о том, что подобный вывод мог оказаться безосновательным, Маатхас не стал – независимо от доводов рассудка, чутье его не подводило. И он чуял – все не так очевидно.

Маатхас запрокинул голову, остекленелыми глазами глядя в потолок, и шумно втянул полную грудь воздуха. Может, Бану не понимает своих чувств. Может, понимает, но не сообразит, что с ними делать, как выразить, или, наоборот, борется с ними, потому что какой-нибудь очередной замысел, который не довел до ума Сабир и который взялась доводить до ума она сама, требовал от нее шага, противоречащего собственной симпатии.

Бану всего восемнадцать, со щемящей нежностью в сердце подумал Сагромах. Она же совсем еще девочка. Она же не любила еще ни разу. А у нее уже откуда-то взялся ребенок, на нее откуда-то свалился танаар, и естественно, что ей страшно. Ведь в душе она самая обычная сумасбродная девчонка. Взять хотя бы то, с каким азартом она сегодня лазала с одного судна на другое вслед за корабелом! Поведение, присущее скорее мальчишке, чем взрослой серьезной женщине, какую Бану постоянно пытается из себя строить.

Маатхасу вдруг стало стыдно: как он вообще мог чего-то от нее требовать? Но потом успокоился – он любил ее такой: спокойной, гневной, с мальчишескими повадками, с царским достоинством. Он заранее любил все черты, хорошие и плохие, о наличии которых в Бану еще не догадывался. Внутренний голос, прежде убеждавший, что все обойдется, теперь ехидно посмеивался: много раз за время похода и даже после возвращения в родной танаар Сагромах пытался выкинуть Бану из головы. Не афишируя, перепробовал почти всех женщин, которые были в командовании его армии, за исключением родственниц, пусть и дальних. Клин ведь вышибают клином…

Особенно налегал в первые недели после того поцелуя – всерьез жгла обида за то, что Бансабира никак ему не отвечала, ни действием, ни письмом, хотя видно было, что не так уж она и протестовала против его симпатии. Задрала голову, выбирала небось, сравнивала… «Да чем я нехорош?!» – в сердцах гневался Маатхас. А потом понял, что… заставлял себя злиться на девчонку.

Бану не глупая, она разберется со всем. Советчиков рядом хватает: с Гистаспом она вполне доверительна, этот болезненный тип может открыть ей глаза на происходящее, он, похоже, весьма наблюдателен. Но когда все встанет на места, рано или поздно… когда Бану поймет, что чувства, которые она испытывает, – не дружба, что будет тогда?

Маатхас откинулся на кровать, заложив руки за голову, и ощутил, как по всему телу разливается неведомое прежде тепло. У него нет возможности повлиять на то, что случится тогда, но сам он – никуда не денется.

Большую часть пути Бансабира ехала молча, размышляя над словами подчиненного, сказанными накануне. Поскольку никаких судьбоносных ответов утро не принесло, приходилось думать.

Серт так и не спросил, любит ли она Маатхаса. Бану могла поклясться, Серт понимал, что делал, и не задал рокового вопроса именно потому, что знал, насколько танша запуталась, насколько боится расплести клубок, застрявший комом где-то в груди. Заводить разговоры на эту тему не было ни желания, ни возможности (проклятая танская гордость), ни смысла: еще утром, пока они наблюдали за упражнениями юношей, Серт как бы между прочим заметил, что в определенных ситуациях можно искать поддержки, но точно не совета.

Поэтому сейчас Серт, лучезарно сияя, молча ехал рядом с госпожой, разглядывая луга, застеленные молодой, местами еще несмелой, зеленью с цветными пятнами подснежников и ирисов. Если госпоже случалось все-таки высказать пару фраз о чем-то необязательном, мужчина с готовностью поддерживал разговор, кивал, делал смешливые замечания, но, когда она замолкала, не навязывался с беседами.

Промучившись измышлениями долгое время, Бансабира вернулась к версии внять рекомендации Серта и хотя бы поговорить с Маатхасом – вдруг что прояснится. В конце концов, хуже не будет: ей всегда нравилось с ним болтать.

Они вернулись ближе к вечеру. И еще до того, как Бану спросила у Руссы, куда запропастился их гость, на парадное крыльцо чертога вышел пожилой мужчина – седой, тучный, с невероятно морщинистым лицом и непередаваемо хитрым его выражением. Он не понравился Бансабире сразу.

– Дорогая невестка! – Яфур Каамал распахнул объятия. Отбросив сомнения и всю «сентиментальную ерунду, о которой надо думать в одиночестве», Бану шагнула в них, натянув на физиономию самое непроницаемое выражение. – Скорблю о твоих потерях, – слишком приторно заверил тан.

– И я о вашей, тан, – вежливо отозвалась танша, отстраняясь после поцелуя в обе щеки.

– Думаю, этот вечер нам лучше провести вместе, по-родственному, познакомиться, поговорить.

«Каамал Льстивый Язык», – мгновенно оценила Бану, слушая убаюкивающий голос свекра, и без раздумий согласилась.

Она только мимоходом приветственно кивнула по дороге Маатхасу и, велев Лигдаму принести «чего-нибудь съестного», заперлась с Каамалом в покоях. Тот по дороге, пока танша отвлекалась, тоже шепнул что-то какому-то юнцу.

Чувствовала себя танша неважно: мало того что этот старик ей не дал пяти минут освежиться с дороги, еще и о чем с ним говорить – непонятно. Однако эту проблему Каамал решил сам: завел речь о Сабире, потом сокрушенно качал головой, искренне не находя слов, когда говорил о покойном сыне. Бану вдруг неожиданно прониклась сочувствием, хотя слабо представляла, чтобы она печалилась так же, случись что с Гайером. О своих неудавшихся планах, о своих бессмысленных жертвах – словом, из жалости к себе она бы горевала страшно, да, но вот по поводу сына…

Каамал, видимо, уловил настроение молодой женщины. Они сидели за столом, то ли ужиная, то ли обедая, и Яфур протянул руку, по-отечески сжав кисть Бану.

– Я тоже не чувствовал никакой любви, когда они родились. Но я точно знал, что это мои дети, для чего они родились, чего я от них жду, и знал, что ни одному существу в целом свете я не дам их в обиду. Мне потребовалось немного времени. И ты тоже, дочка, наблюдая, как Гайер растет, почувствуешь здесь тепло. – Он приподнялся и, потянувшись, положил старческую ладонь в проступающих красно-синих жилках Бансабире на грудь.

«Я тебе не дочка», – попыталась возмутиться Бану, но даже в собственной голове вышло совсем неубедительно. Тан, задержавшись, чтобы с каким-то непонятным выражением посмотреть на Бану, вернулся на место.

– Спасибо, что позаботились о нем, пока меня не было.

Яфур довольно улыбнулся и даже издал какой-то звук, напомнивший Бану кошачье мурчание. Он благосклонно кивнул – мол, все правильно, я был не обязан, но помог.

– Это было несложно, к тому же у тебя была важная причина отсутствовать: должен же был кто-то поставить на место Шаутов. – Каамал замолчал, вздохнул и добавил после паузы: – И Аамутов тоже.

Бану замерла.

– Думаю, стоит поговорить о делах. Я хорошо осведомлен о том, что ты вывезла из Зеленого танаара не только пленников. Не буду лезть в твои дела, золото – оно как собака: имеет только одного хозяина. Но, в отличие от собак, за обладание им приходится драться, а у меня нет в планах быть тебе врагом.

– Тогда о каких делах вы собрались говорить?

– Я узнал о сговоре Этера с раману. И, судя по твоим действиям, ты в курсе, что мой сын настроен к Гайеру весьма враждебно. Конечно, пока у него нет собственных детей, Гайер в некотором роде представляет угрозу.

– Но моей-то вины тут нет.

– Как сказать, – вкрадчиво заметил Яфур. – Этер вот считает, что именно он должен был быть мужем Матери лагерей, а не Нер. А сейчас что выходит: брата у него нет, а сын у брата – есть.

Бансабира отвела взгляд в сторону, преодолевая легкое раздражение:

– Ну, предположим. От меня-то вы сейчас чего хотите?

– Сделки.

Бансабира критически оглядела тана. Изобразив на лице смертную скуку, Бану, поджав уголок губ, произнесла вполголоса:

– Молве следовало наречь вас «Каамал Смелый Торгаш», а не «Каамал Льстивый Язык». Впрочем, ошибки бывают у всех.

Яфур не остался в долгу:

– А тебя – «Бану Хитрющая» или «Бансабира Подлая», но это же не помешает нам договориться?

Бану все с той же невозмутимой физиономией еле слышно хмыкнула.

– Говорите.

– Выдай за Этера одну из своих кузин, у тебя ведь их несколько?

– Три, – отозвалась Бану. Две дочери Тахбира и одна – от покойного Ванбира. Но последней всего десять или около того.

– В любом случае, они есть. Выдай одну из них за Этера, и я клянусь прахом моего покойного сына и жизнью здравствующего – пока я жив, ни один волос не упадет с головы Гайера. Даже если для этого мне придется упрятать Этера в темницу.

Бансабира засмеялась – тихонько, но страшно ехидно.

– Брак, знаете ли, вещь вполне конкретная. У моей сестры будет муж, а у вашего сына – жена, у них родятся дети, которые получаются вполне известным способом. А что такое ваша клятва?

– Ты сомневаешься в слове тана? – Каамал прищурился.

– У меня были основания сомневаться в слове родного отца, который, в отличие от вас, любил меня с первого дня, всем сердцем и душой. Судя по всему, вы знаете, что я согласилась на свадьбу Адара с домом Ниитас, чтобы пройти через Сиреневые земли и тем самым поберечь отца. Сейчас вы предлагаете мне отдать сестру, чтобы уберечь сына. Но видите ли, любезный свекор, мне всего восемнадцать. Через год траур по Сабиру Свирепому истечет, я смогу выйти замуж и родить еще.

Яфур качнул седой, местами лысеющей головой:

– Дерзко. Так уверена в себе? Я слышал, роды были сложными?

Бансабира пожала плечами:

– Даже если не смогу, у меня есть брат. Меня не так пугает возможность его наследования в случае моей безвременной кончины. Впрочем, думаю, случись что, танааром будет править дядя Тахбир. Сегодня он больше всех сгодился бы для этой роли.

– То есть ты отказываешься? – Яфур не изменился в безмятежном лице, но в голосе явственно звучали нотки недовольства, от которого могут быть непростые последствия.