Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 132 (всего у книги 349 страниц)

– Я рядом, – пообещал он внушительнее, чем Бану хотела услышать. – Пошли. Когда я проехал ворота, мне сказали, что вот-вот начнется. Так что некуда тянуть.

Не давая опомниться, он вывел сестру – в роскошном наряде, твердом пурпурном поясе, массивных, но с изящными узорами украшениях из золота и драгоценных камней – из комнатёнки с облупленными стенами. Бану, как оказалось, не смущало ни прямое нарушение приказа на присутствие здесь брата, ни его измочаленный дорогой вид. Впрочем, возможно, она не отдавала себе отчета ни в том, ни в другом.

* * *

С Маатхасом все было еще хуже. Во всяком случае, Хабур думал, что хуже просто некуда. Поэтому он выпер прорву кровных родичей Сагромаха за дверь (тех, кто приехал), и устроил тану выволочку.

Хоть тот и повторял себе неустанно те же слова, что и Бану – насчет договора и того, что уже был близок с любимой – его колотило крупной дрожью. Не руки или пальцы – Сагромах трясся весь. Со лба градом катился пот. От силы ударов сердца уже начала подкатывать тошнота. Праздничное одеяние неприятно липло к телу, но благо было черным, и пятен пота никто не замечал. А дорогие украшения и широкий пояс из серебра, сапфиров и лазуритов особо привлекал внимание, отвлекая от бледного, как кость, лица жениха.

Хабур на правах старшего брата и лучшего друга, как мог, пытался вразумить Сагромаха и привести в чувство. Но, видя, что Маатхас не слышит никаких доводов, размашисто съездил тану по лицу. Он бы врезал еще пару раз, для надежности, но нельзя же, чтобы жених явился на свадьбу в побоях.

Получив затрещину, Сагромах примолк, сглотнул и вдруг поднял на Хабура перепуганные глаза.

– Что мне делать? – спросил тан. Тут Хабур и сдался.

* * *

Они вошли в зал одновременно. Рука об руку подошли к жрецам, и слово в слово произнесли клятвы. Потом одновременно расстегнули пояса. Маатхас улыбнулся первым, совсем непривычно, так, что было видно, что он до сих пор не доверяет реальности момента, потянулся к Бану. Та приподняла руки, и Сагромах, просунув ремень за её спиной, опоясал женщину символом принадлежности его семье. Бансабира облизывала губы, чувствуя, как дрожат мужские пальцы, как весь он скован волнением, словно свинцом.

Застегнув пряжку, Маатхас задержал руки на поясе, не торопясь отстраняться. Наконец, чуть отступил. Да, на этой талии он смотрится определенно лучше всего на свете.

Бансабира едва слышно шепнула:

– Са.

Маатхас опомнился. Точно. Он тут же стремительно поднял руки в ответ, чтобы Бансабира тоже могла опоясать его. Опять он поставил её в неловкую ситуацию. А все смотрят. Вот уж!

Наконец, ритуал объединения домов состоялся.

Жрец и жрица принялись по очереди говорить заключительные слова обряда. Маатхас ничего не слушал. Маатхас ничего не слышал. Теперь он держал в ладони руку Бану и мог думать только о том, что наверняка и она слышит через соединенные пальцы, как грохочет его сердце.

* * *

Русса опрокинул бокал вина. Бастард прибыл сюда не только, чтобы увидеть и поддержать сестру: он привез новости с границы. И хотел, чтобы Бану узнала их из наиболее доверенных уст. Но портить торжество, когда сестра так счастлива, не мог себе позволить – как и задерживаться дольше. Сегодня же он должен отправиться обратно на рубежи Пурпурного и Золотого домов. А раз так…

Была ни была: Русса шагнул к Гистаспу.

* * *

Тот выслушал и с каменным лицом кивнул: когда представится возможность, сообщит Матери лагерей, что Этер Каамал поспешно женился на девчонке из дома Раггар, если вдруг танша сама до сих пор об этом не знает.

Этого было достаточно. Оставив торжество, Русса с небольшой группой всадников седлал коня.

Вокруг лежали густые снега первого декабрьского дня и стояло не по-зимнему высокое слепящее солнце. Необычное благоволение Богов в срок царствования Заклинателя, что носит на своем теле змей. Русса сделал глубокий вдох, чувствуя, как морозный воздух вычищает легкие и голову.

И как все эти Раггары и, тем паче, Дайхатты живут на югах? Может, там теплее, но явно подобная чистота свежести им неведома. А стоит ли жар чистоты – еще вопрос.

* * *

Иден с умилительной физиономией гулял по залу, потягивая вино, и лишь изредка останавливался рядом с кем-нибудь, чтобы поболтать на смущающие темы. Ном-Корабел веселился, как одуревший. Иден Ниитас ему совсем не понравился, так что корабел все время следил, как бы не оказаться по линии движения Сиреневого тана. В остальном он вполне загульно кутил, пил, пел кабацкие и пиратские похабные песни поперек «той ерунды», что играли музыканты, и пускался в забавный пляс, подбадривая подключиться и своих ребят, которых приволок в качестве сопровождения.

Приближенные танов, глядя на происходящее, посмеивались.

– Похоже, родичи обеих сторон весьма довольны, – обронил Гистасп в компании охранников и офицеров Бану и Хабура с его ребятами. Ближайшие места к новобрачным занимало и впрямь внушительное объединенное семейство.

– Ты же тоже её родич, – посмеиваясь, напомнил Хабур. Бросалось в глаза, что по поводу такого торжества он постриг обычно косматые усы. Хабур не сводил глаз с новобрачным, и то, с какой нежностью Са смотрел на цветущую Бансабиру его самого делало счастливее. Хвала Небесам.

Гистасп хмыкнул:

– Никогда не запомню.

– Ну, – продолжил Хабур, явно припоминая давешний разговор в Гавани Теней, – похоже, они, наконец, перестали заниматься ерундой.

– И занялись любовью, – безапелляционно вставил Дан. – И давно пора! – он тоже прекрасно помнил их разговоры на именинах рамана. – Я еще тогда говорил, надо было сразу уложить их в одну койку! И застукать!

– Думаю, без свидетелей вышло все же лучше, – скромно заметил Серт. В его представлении говорить о танше так, будто она не была взрослым человеком, способным разобраться в своих делах самостоятельно, было недопустимо. Даже если он сам время от времени бывал свидетелем её растерянности.

Интересно, все присутствующие в их кругу думают так о госпоже? Вряд ли. Иначе бы бросили уже мыть ей кости.

– Каамалы не оставят выпад просто так, – снова взял слово Хабур. – Следует серьезнее следить за танами. Явно предстоит тьма переездов. Дороги лучше начать зачищать до того, как таны предпримут первый маршрут.

– Прямо сейчас, что ли? – съязвил Ниим. Он допивал пятую пинту крепкого темного эля, и ему уже было вполне хорошо.

Хабур, однако, на сарказм должным образом не отозвался, в прежнем тоне заметив:

– Сегодня – точно нет. Но завтра утром можно организовать патрули. Все равно, – он вдруг довольно хмыкнул, – ближайшую пару дней охранять никого не придется.

Ниим приподнял брови, явно пытаясь сообразить на захмелевшую голову, в чем смысл.

– Полагаю, да, – философски поддержал Гистасп. – Не думаю, что на тракте от кровати до стола с едой в пределах одной их комнаты танов поджидает какой-нибудь враг.

Советник танши ехидно прищурился и пригубил вина. Хабур, без утайки скалясь, последовал примеру.

Глава 9

Яфур Каамал, шатаясь, ввалился в спальню сына. У постели Этера, дрожащими пальцами сминая губы, сидела молодая непримечательная женщина. Она заискивая смотрела в бледное, синеющее лицо мужа, не зная, что сделать, сказать, почувствовать. Яфур провел широкой ладонью по обвисшим щекам. Никто не ждал, что Каамал-Льстивый-Язык так отощает всего за несколько недель, пока его старший и теперь уже единственный сын был прикован к кровати коварной отравой.

Яфур нетвердо прошел к кровати и повалился на колени у изголовья.

– Этер, – позвал тан. Сын не отзывался. Мучаясь в горячке, Этер метался по простыне, но, похоже никого не слышал. – Этер, – почти слезно позвал тан. – Ну же, мальчик мой, открой глаза, – Яфур осторожно похлопал сына по бессильным вытянутым пальцам. Этер не проявил никакой реакции, и Яфур в отчаянии всхлипнул.

– Нандана! – воззвал он, упав головой на кровать сына.

С тех пор, как почитай год назад Этер женился на девчонке из дома Раггар, Яфур дал строжайший наказ: пока невестка не родит, или хотя бы не забеременеет, ахтанат дома, единственный его сын, не имеет права покидать чертог. Никаких вылазок, никаких стычек и распрей с Яввузами, как бы сильно ни обидела их Бану Кошмарная. Никакой охоты или рыбной ловли. Прежде всего нужно обеспечить прямую линию наследования, а уже потом думать, как отомстить клятвопреступнице, поправшей все законы кровных уз, которая настолько обнаглела, что даже позвала на бракосочетание. Благо, он проигнорировал.

Хотя Этер, как отчитывался отцу, никогда, ни дня не пренебрегал супружеским долгом, желанного наследника не было и тени. Сколь бы Яфур ни мотал по всем лекарям невестку, те в один голос убеждали, что девочка вполне способна иметь потомство, и если и стоит искать проблему, то только в ахтанате. Этер от подобных заявлений сходил с ума: да у него отряд бастардов! Тоже мне лекари! – бросал он в сердцах отцу. Но нарушать приказ сидеть в чертоге до беременности жены не спешил. Видимо, понимал, как отчаянно нужен законный преемник ему самому.

Наконец, совсем недавно, два месяца назад, лучшие из лечебных дел мастеров подтвердили: молодая танин Каамал ждет первенца. На радостях Яфур спустил с цепи безумного от сидения взаперти Этера. Ахтанат выбрался на охоту.

Вернулся озлобленный и израненный: из-за вмешательства отца со своими запретами, Этер утратил форму и угодил в капкан в лесу. Будь он проворным, как раньше, такого в жизни бы не произошло! Яфур тогда раздраженно цокнул на сына: здоровенный лоб, а от пары царапин ноет, как ребенок! Лекари со всем управятся, заявил Яфур и оставил сына заходиться бранью в его отсутствии.

Лекари действительно управились: тщательно обработали ранение, перевязали ногу и прописали Этеру постельный режим. Неприятно, конечно, но помощь была оказана вовремя, и все обойдется, – решил Яфур, оставив сына на собственное довольствие.

Драгоценный момент возможного спасения оказался безвозвратно упущен. Поначалу жалобы ахтаната Яфур не воспринимал серьезнее необходимого: во-первых, попасть в капкан – тяжелая травма, и естественно, что сын измучен болями и восстановлением. А во-вторых, их отношения существенно разладились после Бойни Красок, и теперь Льстивый Язык был убежден, что сын просто привлекает внимание. Однако вскоре забеспокоилась и новая танин Каамал: у мужа жар и озноб, его лихорадит и ничего хорошего явно ждать не следует. Лекари суетились денно и нощно, не находя ответов на вопросы тана.

Наконец, прозвучало последнее разумное объяснение: неизвестный яд.

Получив вести, Яфур едва не влез на стену от отчаяния. Он грозился четвертовать каждого целителя в танааре, если его сына не спасут. Он обещал вырезать все лекарские семьи по пятое колено. Обещал озолотить каждую из семей количеством золота, равным весу всех членов этой семьи вместе взятых. Но никакие увещевания и угрозы не могли предотвратить неизбежное.

Этер Каамал медленно и неуклонно умирал. Яд не спешил, и несчастный ахтанат мучился уже третьи сутки. Каждое утро, обнаруживая, что сын дышит, Яфур чувствовал, как в сердце загорается надежда. Еще одна ночь позади. Быть может, если он переживет и следующую тоже, пойдет на поправку? В конце концов, столько бороться с заразой – его мальчик наверняка победит!

Но мальчик таял и чах. И сегодня, в холодное ноябрьское утро тану сообщили, что час Этера близок. Он более никого не узнает, почти не приходит в себя. Видимо, яд поразил части мозга, с важным и сокрушенным видом поведали жрецы. Яфур не вдавался в подробности. Он просто отпихнул зазнавшихся лекарей подальше, гаркнул неразберимое ругательство, и помчался к сыну.

Не наврали, ублюдки.

Яфур сглотнул комок в горле, но слезы все равно выступили на глазах. Нет, говорил себе тан, не смей. Этер еще не умер, он еще может выкарабкаться. Не вздумай оплакивать его, будто выхода уже нет. Однако голос разума настойчиво протестовал: где видано, чтобы, наступив в отравленный капкан и не получив вовремя необходимой помощи, люди выживали?

Сколь бы надежда ни терзала грудь Яфура, правда была сильнее. Тан, жестко обхватив ладонь сына, всхлипнул и вжал лицо в простыни.

Чтобы никто не слышал, какой он, Яфур Каамал глупец, который начинает понимать силу собственной отцовской любви всякий раз лишь тогда, когда видит умирающее чадо.

* * *

Этера Каамала погребли в семейном склепе дома Каамал через два дня.

Яфур искоса глянул на невестку. По ней пока не скажешь, но девчонка на сносях. И теперь судьба всего Серебряного дома зависела от того, выносит она его, Яфура, внука или нет.

* * *

Дождавшись погребальной церемонии, Раду перевел дух и двинулся назад к чертогу дома Яввуз.

Одиннадцать месяцев назад танша поручила ему приговорить Каамала так, чтобы ничего не указывало на Пурпурный танаар. И, надо признать, за этот срок Раду вконец извелся.

Большей пытки, большего наказания танша воистину придумать не могла. Быть на виду, в охране, самым ярким и огромным пятном среди окружения Матери лагерей – это завсегда, это пожалуйста. Но организовать тайное убийство!

Раду имел почти четыре с половиной локтя в росте, и в принципе любое тайное поручение уже по этой причине не подходило ему ни на грош. Даже приблизиться на расстояние, необходимое для наблюдения за жизнью Этера или, тем более, затеряться в толпе оказывалось непосильным. Пробраться среди ночи и вспороть живот, было не только рискованно, но и бесперспективно: на закулисные игры Раду не годился.

Время шло, и танша все более и более укоризненно поглядывала на Раду всякий раз, когда тот возвращался из Серебряного танаара: мол, что, все еще не готово? Спустя три месяца после свадьбы Сагромаха и Бану Раду был отстранен от участия в любых мероприятиях и от всех прочих задач, включая охранение танской семьи. С каждым днем здоровяк выглядел все хуже: мрачнел, огрызался с людьми, пару раз распускал руки. Но решение не находилось и неминуемая кончина – неотъемлемая и неизбежная цена провала – приближалась все стремительней.

Раду даже думал грешным делом порешить саму таншу, раз она такая неугомонная до чужих смертей.

Положение спас Русса, к которому на границу с Раггарами Раду сбежал посреди лета. Измотанный ситуацией, он напился до беспамятства и поведал другу о несчастьях. Русса подсказал затаиться, наблюдать и пользоваться случаем. Он не извинялся перед Раду, что тот оказался в столь скверной ситуации из-за него, поскольку не считал себя виноватым. Но на советы не скупился. Вскоре сезон охоты. Отъевшиеся за лето кабаны и лисы, лани и медведи просятся быть подстреленными. Можно как-нибудь воспользоваться этой ситуацией. Наверняка Этер Каамал не откажет себе в участии.

Раду, слушая, мало представлял себе, как можно завалить Этера во время охоты. Его же все равно все узнают, едва он приблизиться к Каамалу для удара. А если обнаружится причастность танши к гибели родича, то, Раду всерьез опасался, что в таких условиях смерть для него окажется самой натуральной милостью.

Тогда, прочитав в лице товарища по его возвращении в чертог полную безнадежность, вызвался помочь Вал. Он предложил несколько человек, которые вполне могли сгодиться на роль егерей и заблаговременно изучить местность угодий, где обычно охотились Каамалы. От Бану все, разумеется, держали в тайне. Но в скором времени родные егеря Каамаловых рощ были перебиты, а подставные уже всерьез взялись за дело.

Столкнувшись с ними, Этер Каамал даже не стал выяснять, куда подевались прежние, которых он кое-как помнил. В конце концов, с этой женитьбой отец не выпускал его из чертога почти год, мало ли что могло произойти. Получив команду готовить капканы, егеря взялись за дело: расставили ловушки, обработав каждую медленнодействующим ядом. Рецепт отравы Вал вызнал у Варна, который, как все Клинки Богини, постиг его в Храме Даг. Первые признаки отравления проступали не раньше, чем через двадцать четыре часа, а порой начальная волна недомогания затягивалась почти на трое суток. Дурнота и плохое самочувствие у раненного вопросов не вызовут: в конце концов, угодив ногой в капкан, человек теряет немало крови. Кости может подробить, и это невыносимая боль, а значит, можно испытывать тошноту просто оттого, что измучен.

Самое главное, если упустить нужный момент, кончина неминуема. Дело оставалось за малым: убедить егерей провести Этера тропами, где тот наверняка попадет в ловушку.

* * *

Когда Раду вернулся в чертог с вестями об успехе, встретил его только Тахбир: полтора месяца назад танша выехала в чертог к Маатхасу и по сей день там. Переведя дух, Раду поинтересовался охраной танши. Большая часть, ответил Тахбир, отправилась с госпожой, в чертоге осталось только несколько новобранцев во главе с Валом, которому поручено обучать «молодняк» уму-разуму. Отыскав товарища, Раду пал в ноги, заявив, что теперь он вечный Вала должник. Вал на это отреагировал сдержанно. Раду мог напридумывать себе, что угодно, но правда была в том, что бойцами вроде него не разбрасываются. Он в жизни бы не справился с поручением Матери лагерей, не померев от руки Каамалов, которые поймали бы его на месте действия, или от руки тану Яввуз, которая за провал разлучила бы Раду с головой. Даже грозная северная танша порой может сгоряча переоценить собственный расчет. Если однажды она поручила нечто подобное Улу, чтобы тот мог оправдаться и, управившись, даже возглавить отряд таких же неудачников, надеявшихся обелиться любым подвигом, то попытка предпринять схожий шаг в отношении Раду, была откровенно провальной.

Потому только Вал и влез в это дело. Раду все еще имел высочайшую ценность с тяжелым двуручным мечом в руках, даже среди «меднотелых».

Потрепав Раду по плечу и заявив, что они непременно еще сочтутся, Вал поздравил здоровяка с успехом, спросил, как скоро ждать его подосланных «егерей» и был таков. Уж что-что, а о смерти Каамала Раду должен сообщить танше лично, заявил Вал. Ведь теперь именно её сын становится единственным претендентом на танское кресло в Серебряных землях.

Вот тут-то Раду и погрустнел окончательно. Судя по слухам, которые он ловил на рынке в крепости Каамалов пока ждал похорон, Яфур имеет большие надежды на беременность вдовой жены Этера, и для Матери лагерей в этом мало хорошего. Вал поджал губы, но ничего не сказал. Настолько скверные новости Раду и впрямь должен сообщать в одиночку.

* * *

Прибыв к чертогу Сагромаха, Раду заторопился к танам, но почти сразу встретил сопротивление в лице одной из теток Маатхаса.

– Тану не до тебя, – пригвоздила женщина.

– Это важно! Дайте пройти, – настоял Раду.

– Ей и впрямь не до тебя, – попыталась женщина снова, но Раду только поджал губы и поспешил к танскому покою. Впрочем, он еще не дошел до двери, когда издалека на него злобно зыркнул Сагромах, а потом что-то шепнул Хабуру. Последний зашагал Раду навстречу.

– Разве тебе не сказали, что таны заняты?

– Я…

– Проваливай! – напряженно гаркнул Маатхас через весь коридор.

Раздался бессчетный вопль, и, не мешкая больше ни минуты, Сагромах ворвался в комнату.

– Тан! – на весь этаж заорал семейный лекарь Маатхасов, поднимая голову от собственных окровавленных рук и бансабировых окровавленных ног. – Вы в своем уме?! Выведите его!

Тан проигнорировал.

– Бану! – он бросился к женщине, но ей и впрямь было не до всех. Мокрая, измученная двенадцатым часом на родильном ложе, с тонкими руками, на которые больше не было сил опираться, пыталась вытолкнуть из себя наследника и жадно, истерично хватала ртом воздух.

– Тану, пожалуйста, – ласково попросил лекарь. На деле Сагромаха никто не попытался выпроводить, но он уже понял, что лучше не привлекать внимание никаким образом. Боясь дотронуться до жены, для которой каждое новое прикосновение оказалось бы пыткой, Сагромах прижался спиной к входной двери, стараясь сдерживать ужас, накатывавший волна за волной то паникой, то тошнотой. Праматерь, что здесь происходит? Это всегда происходит так? Бану… Только бы не Бану… Он ведь не для того женился, чтобы … Всеблагая, он должен был тут с самого начала сидеть!

Как будто так он мог бы повлиять на ситуацию, если та станет совсем скверной.

Где-то между схватками врач еще раз оглянулся на тана, успев подумать, что неясно, кто бледнее: тану от непосильной задачи или тан от шока, который пережил, узрев. А потом про Маатхаса все забыли.

Когда из последних сил Бану почти сложилась пополам, хныча, и в следующее мгновение лекарь извлек дитя, Маатхас не досчитался души в теле. Он хотел спросить хоть что-нибудь: здоров ли ребенок, кто это, – но мог только бессмысленно и беззвучно шевелить губами, цепляясь побелевшей ладонью за грудь и слушая голос своего первенца.

Бану рухнула на подушки, не дожидаясь, когда перережут пуповину.

Тогда Маатхас отмер. Он кинулся к ней, как безумный, поймал руку – почти безжизненную, тонкую, слабую. Как она вообще этой рукой ухитрялась поднимать меч?!

– Ребенок здоров? – обернулся он на лекаря. Тот передавал дитя на руки помощнице.

– Здоров. Крепкая румяная девчушка, – отозвался доктор.

Сагромах утер лицо ладонью.

– Всеблагая, – не то подумал, не то шепнул. – Боги милосердные. Здоровая дочка, Бану.

Бану не отзывалась – едва дрогнули ресницы. Маатхас с жаром припал к её руке.

– Бану, родная, – шептал тан. – Милая Бану, отдыхай, – он ласково провел ладонью по женскому лбу. Бансабира по-прежнему не реагировала.

– Куда отдыхай?! – взревел лекарь. – ТАН! – гаркнул он на Сагромаха. – Вы мешаете! Приведите её в чувство, – кивнул помощникам. Пара девушек засуетились перед Бану, а юноша-ученик, оттолкнув Сагромаха, подпер Бансабиру со спины. Голова танши закачалась из стороны в сторону, выдавая бессознательное состояние.

– Живей! – торопил доктор. Одна из девушек поднесла к лицу танши какой-то флакон. Едва Бану разлепила глаза, лекарь гаркнул:

– Давайте, тану! Всё вниз! Подтолкни еще! – скомандовал парню за спиной танши.

Маатхас побелел окончательно. И отмер только через четверть часа, услышав голос целителя:

– А вот и маленький ахтанат.

Бансабира, наконец-то, наклонила голову вбок. Маатхас уже сидел у изголовья, перепуганный и счастливый, оглушенный натиском всех чувств, и гладил жену по слипшимся мокрым волосам – безотчетно, под давлением пережитого страха за её жизнь, раз за разом.

– Двое, родная. Девочка и мальчик.

– Совсем как у ваших деда и бабки, – улыбнулся лекарь, вкладывая детей в руки матери.

– Я… – Бану прижала девочку, – не удержу, – призналась она.

– Я помогу, – Маатхас забрал дочь, а лекарь помог Бану взять сына. – Мы не думали, что их будет двое, – растерянно-счастливо пробормотал он.

– Разве это мешает? – риторически спросила Бану, неотрывно глядя на детское личико. – Шиимсаг и Шинбана? – спросила танша, не взглянув на Сагромаха. Зато тот переводил любовный взгляд с дочери на жену. Он пожал плечами почти незаметно, чтобы не потревожить крохотное плачущее создание.

– Шиимсаг и Шинбана.

* * *

Бансабиру укутали в теплые одеяла и оставили отдыхать. Маатхас отказывался покидать жену и, как ни ратовали лекарь и родня, настоял на своем. Ему принесли матрац и расстелили на полу.

– Пока она не встанет, я не уйду, – твердо решил Сагромах, и слову был верен.

* * *

Прошедший год был для него похож на сказочное волшебство каких-то далеких легенд, которые Сагромах слушал в детстве.

На то, чтобы научиться жить с величием друг друга им с Бану понадобилось три недели. Уже спустя двадцать дней путь компромиссов был благополучно освоен. Удивительно, как легко Бану шла навстречу всякий раз, когда согласно договору, Маатхас отходил в сторону в решении любого вопроса. А он и впрямь нарочно, нарочито уходил в тень, самоустраняясь почти от любой несемейной беседы, что побуждало молодую таншу всеми силами искать его совета.

Советчик из Сагромаха был избирательный. Ему, на вкус Бану, не хватало жестокосердия, но за редким исключением, Бансабира признавала, что советоваться с ним стократ приятней, чем с Гистаспом и в большинстве случаев не менее продуктивно.

Бану любила Сагромаха. Уже через полгода она могла честно признаваться в этом – ему и всему свету. Маатхас, окрыленный до глубины души, заботился о Бану с неугасимым рвением. Он был внимателен к каждому жесту и пожеланию, понимая, что, воспитанная военными шатрами, Бану и так неприхотлива. За его отзывчивость, за его удивительное качество отыскать для Бану время всякий раз, как ей действительно требовалось, Бансабира проникалась к Маатхасу во всю силу.

Со свадьбы они не расставались ни дня. Как и было оговорено, они провели сначала три месяца в доме Сагромаха, потом месяц в крепости Валарт, контролируя отстройку обители, затем еще четыре месяца прожили у Бану, а потом вернулись в Лазурный танаар, где и было решено дождаться родов.

Все это время Сагромах был счастлив. Так, как едва ли прежде представлял себе возможным. Когда Бансабира сообщила о беременности, он три дня носил её на руках, не взирая на все протесты. А теперь, когда у них родилось двое прекрасных детей, вовсе обезумел.

В чертоге дома Маатхас новую таншу – твердую в принципах, непреклонную в решениях, безразличную в чужих симпатиях – приняли разношерстно, но худо-бедно спокойно. Альтернатив все равно никто не предлагал. Только сестры и тетки Сагромаха судачили, что, дескать, стоило ли так убиваться ради этой Матери лагерей – ничего ведь особенного. Кожа да рожа – вполне обычная. Маатхас не слушал: для него Бану была лучше всех, и потому мнение этих всех его не волновало.

За Бансабиру всерьез вступались Хабур и фактически вся лазурная армия – Бойню Двенадцати Красок, в течение которой эти двое раз за разом вытаскивали друг друга из передряг, помнили все. Командир «воителей неба», личной гвардии Сагромаха, Аргат и один из опытнейших генералов севера конник Мантр в откровенную подтрунивали над танами. Особенно над Маатхасом, раз за разом припоминая на все лады танский поединок на берегу Бенры, когда к ногам Сагромаха пал девичий пояс Бансабиры. Кроме этих двух в поддержку тану Яввуз-Маатхас встали и другие военные управленцы разного ранга – те, кто хорошо помнил Бану по походу и кто был рука в руку знаком с её ребятами. Так что в целом, объединение домов шло полным ходом.

А особенно и простых солдат, и ремесленников, и вообще северян располагало столь редкое в высоких домах, но самое искреннее, благородное и простое чувство. Бану и Маатхас не выпячивали и не скрывали свою любовь, однако их обыденные заботы открывали людям и в танах – людей.

* * *

Бансабира почесала голову – характерным и теперь уже привычным жестом. За срок беременности волосы сильно отросли. Чтобы во время почесываний они не сильно путались, Бану глубоко зарывалась пальцами в макушку, делая несколько массажных движений и не меняя положения руки.

Сегодня она впервые после родов села за стол в трапезной, который в обоих танаарах давно уже был наречен столом командования. Малышам Шиимсагу и Шинбане не было трех дней, и слабость наваливалась на Бану непомерной тяжестью. Но Раду настаивал, что его вести важные, и выслушать стоило.

Вести и впрямь оказались стоящие.

– Столько хороших новостей за неделю! – устало улыбнулась Бану, закрывая лицо руками. Если бы не кормилицы, она откровенно бы вздернулась, но так танше удавалось более или менее спать. Самочувствие осложняло только непривычно медленное восстановление.

– Так ты все-таки исхитрился? – как могла требовательно уставилась танша на Раду. Маатхас сидел рядом с ней, готовый в любую секунду поддержать или оказать помощь.

Раду замешкался: соврать – не дайте Боги всплывет. И так подмочил себе имя, чтобы опять вляпываться и опять прилюдно. С другой стороны, выдать Вала тоже грозило черной неблагодарностью парню: а ну как и ему перепадет?

– Ну, – похоже, танша верно уловила тон ситуации, не дождавшись ответа, – как бы ты ни решил этот вопрос, я рад, что он улажен.

Это Раду приободрило.

– Рассказывай, – велел тан, и Раду рассказал.

Лицо Бану сияло, пока Раду вещал. Он еще не успел закончить, как танша тут же влезла:

– И когда Льстивый Язык собирается провозгласить моего сына преемником?

Вот тут-то Раду и застрял. Надо было как-то сообщить, что Яфур пока не намерен, ибо надеется на благодеяние небес и успешное разрешение невестки.

– Эм… ну….

Раду тыкался так и эдак, пока раздраженный его поведением Сагромах не рявкнул низко и коротко, чтобы тот заканчивал. Раду перевел дух, опустил глаза, взял себя в руки и как на духу выпалил все в одной фразе. Так-то и так-то, беременна малая Каамалша, все.

На лице Бансабиры застыло недоумение. В каком смысле беременна? Разве Юдейр не должен был еще не пойми когда уладить вопрос и обустроить каамаловы кухни так, чтобы Этер стал бесплодным? Поскольку никто из присутствовавших, кроме Сагромаха и Гистаспа, покинувшего Иттаю, чтобы неотступно следовать за госпожой, о жизни Юдейра осведомлен не был, поднимать разговор было бессмысленно и даже вредно.

Бансабира поглядела на Раду еще разок, потом ощупала взором собравшихся, перекинулась взором на стены того же железно-каменного оттенка, что и в её собственном чертоге. В чуть утомленном жесте повела рукой:

– Кто, что думает?

Домыслов было немного. Хабур высказался первым:

– Дела на полпути не бросают. К тому же все здесь понимают, что к чему. Так что, лучше всего назвать одного человека и доверить ему доделать начатое, – усач открыто посмотрел на Раду, и тот запаниковал. Снова приближаться к чертогу Каамалов, желания не было. Ладно бы порубить, а так…

– Ну… ммм, – размышлял Раду. – А вдруг она родит девочку?

Бансабира перевела на подчиненного взгляд до того полный изумления, что Раду свое имя позабыл.

– Вдруг она родит девочку? – осторожно переспросила танша.

– М-м, – когда здоровенный бугай скомкано кивнул, Хабур от комичности зрелища загоготал.

– Раду, – доверительно обратилась танша, – я тоже девочка. И кому это помогло?! – она слегка развела руки.

Раду замямлил, отвел глаза и с ответом не нашелся. Бансабира вздохнула:

– Пошлите гонца за Валом. Я сама с ним поговорю.

Поговорить с Валом удалось совсем скоро и, перекинувшись парой фраз с госпожой, телохранитель смекнул, что надо ловить Юдейра.

Командир разведки стал поистине неуловим как тень, и за Валом, к которому не то, чтобы до сих пор хранил обиду, но которого всерьез опасался, эта тень следовала неотступно.

Когда они встретились – здесь же, в чертоге Маатхаса – малышам минул сорокоднев, а Бансабире пошел двадцать второй год. Времени оставалось все меньше, и тану начинала паниковать.

– Разве не ты должен был сделать так, чтобы Этер был бесплодным?!

– Я и делал, – ответил Юдейр, стаскивая с лица ставшую привычной повязку и поудобнее располагаясь в кресле напротив танского. Он огляделся. – Кабинет совсем как ваш в чертоге Яввузов. Тан постарался?