Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Мужчина со всем участием опустился напротив Бану прямо на пол, опершись на колено, и, заставляя отлипнуть от стола, слегка потянул таншу за руки. Сделал это так, будто каждый день вот уже года три или больше брал ее за руки, между тем как на самом деле количество его прикосновений можно было перечесть по пальцам. Бану чуть оттолкнулась ногой, чтобы развернуться к тану вместе с креслом. Тот держал ее осторожно и с неподдельной заботой смотрел в глаза, так что Бансабире становилось даже неловко.

– Что вы тут делаете? – без причины тревожно спросила Бану.

– Забочусь о своем друге, – заверил тан, не теряя привычного насмешливого выражения в глазах.

– Тан, вы…

– Госпожа, – беспардонно перебил Маатхас. Бану не отнимала своих рук, и этого ему хватало для смелости. – Я давно собираюсь с вами поговорить, выслушайте меня.

Бансабира сглотнула. Да, именно с таких фраз начинаются разговоры, после которых нет пути назад.

– Недавно я сказал вам, что искренне считаю вас другом, а вы ответили, что я вру.

– Тан… – Бану отвела глаза, чувствуя, как краснеет.

– Не перебивайте, пожалуйста, – он легонько встряхнул женские ладони. – Вы сказали, что я вру, но я сказал правду. Я действительно дорожу нашими отношениями, и если вам когда-нибудь потребуется не только союзник, но и друг, я буду рад, если вы вспомните обо мне. – Он говорил до того искренне, что Бану почувствовала, как к горлу подкрадывает ком.

– Я, – выговорила женщина дрожащими губами, – я признательна вам, что вы считаете возможным быть мне другом и меня считать таковой.

На мгновение Бансабире показалось, что в лице Маатхаса что-то дрогнуло.

– Другом? – переспросил тан почти безотчетно. – Тану, я буду для вас тем, кем вы позволите мне быть и кем я буду вам нужен. Другом, союзником, соседом, если на то пошло, и, может, кем-то еще.

Бану с трудом подавила желание вырвать ладони и убежать. Впрочем, Маатхас уловил, как женщина инстинктивно сжалась.

– Нет, не смейте уходить сейчас. – В моменты отчаяния Сагромах всегда приобретал именно этот немного сердитый вид. – Не смейте делать вид, что не понимаете, что творится и что я здесь делаю. Вы все знаете, тану, – смиряясь, констатировал мужчина. – С того самого момента. И знаете, что с тех пор ничего не изменилось, – пылко заверял Сагромах. – Я не прошу у вас того, чего вы не можете мне дать, но, пожалуйста, Бансабира, не отвергайте меня! – взмолился он и, раскрыв ручку женщины, положил ее себе на щеку, прижимаясь губами в самую сердцевину ладошки.

Бансабира окончательно приобрела такой вид, будто больше всего сейчас хотела оказаться где угодно, только не здесь. Тан теперь обеими руками прижимал к лицу ладонь женщины, не давая Бану пошевелить и пальцем – ни одним из тех, которые он поцеловал следом. На фоне его кожи алебастровая ручка Бансабиры казалась вовсе фарфоровой.

– У меня же руки в мозолях, – бессмысленно шепнула женщина, глядя в полное бескорыстной заботы лицо стеклянными от застывших слез глазами.

– Ну нет, – спохватился тан, приподнимаясь. Он возвысился над сидящей Бану, не отпустив ладоней, а свободной рукой мимолетно коснулся женской щеки. – Не плачьте, я не готов. – Он обезоруживающе улыбнулся, и… Бану едва не задохнулась. Ну откуда, откуда в нем столько доброты?!

– Пойдемте. – Тан легко, будто они были друзьями всю жизнь и не он только что стоял перед ней на коленях, потянул Бану на себя, понуждая встать.

– К-куда? – Бану растерянно глядела на Маатхаса, совершенно перестав понимать происходящее.

– Прокатимся! – сверкнул улыбкой. – Пойдемте же!

Сагромах потащил Бану через коридоры во внутренний двор. Та сначала шла не разбирая, невольно, но глаза тана блестели так заманчиво, что устоять было невозможно. Она прибавила шагу – Маатхас почувствовал это, когда понял, что теперь требуется меньше усилий, чтобы вести за собой Бану.

Внизу, у конюшен, их ждали две оседланные лошади, седельные сумки были явно чем-то набиты. Бансабира, приметив, не придала этому значения сразу: в мыслях творился такой разброд, что впору было свихнуться. А уж в душе… Бану даже не хотела разбираться, что там с чем перемешалось и куда теперь все это девать. Однако, когда Маатхас остановился посреди поляны в одной из рощ, раскинувшихся немного за городом, чувство какой-то перемены настигло таншу. Наблюдая за все еще растерянной спутницей, Сагромах помог ей спешиться, хотя в этом не было никакой необходимости, ни на мгновение не задержав руки на ее талии, никак не нависая над Бану, когда они оказались рядом. Напротив, поставив женщину на землю, Маатхас решительно отступил, скинул плащ, в котором ехал прежде, и остался в тонкой хлопковой рубашке, привязал коней к суку ближайшего дерева. Занялся седельными сумками и вскоре, устлав молодую траву пледом, расставил привезенную снедь.

Бансабира уставилась на него по-настоящему озадаченным взглядом и… поняла, что тан замыслил это давно. Просто ждал случая. Она еще раз оглядела «стол», потом вновь перевела глаза на мужчину и, собрав мужество, спросила:

– Чего вы добиваетесь?

– Доверия, – как ни в чем не бывало отозвался тан. Он сделал приглашающий жест, предлагая Бану сесть, но та не торопилась. – В мае здесь тепло, но сегодня ветерок. Если замерзнете, скажите, я прихватил еще один плащ. – Тан осмотрел темно-изумрудное платье женщины и сокрушенно заметил: – Правда, с цветом не угадал.

Бану усмехнулась, но все-таки предпочла остаться стоять. Мало ли что. Маатхас поглядел на женщину несколько секунд, в сердцах мысленно покостерил яввузовское упрямство и сделал шаг Бану навстречу.

– Послушайте, тану, я ведь ничего не требую от вас. И потом, долг любого мужчины – защищать честь любимой женщины, но никак не давать поводов для недобрых сплетен. Даже со смерти вашего мужа не прошло года, а уж со смерти Сабира… Вам не о чем волноваться: то, что мы здесь вдвоем, не дает мне никаких преимуществ. Пойдемте поедим, – он, намереваясь напутственно развернуть Бану к чересчур раннему обеду, положил женщине руку на плечо, – поболтаем, как в старые добрые времена. – Кажется, даже самому Маатхасу эта фраза показалась неуместно смешной.

Женщина вновь оказала едва уловимое сопротивление, чем вызвала у Маатхаса полный вселенского терпения вздох. Впрочем, по лицу танши отчетливо читалось, что у нее в голове уже который час происходит сложнейшая работа, результаты которой никак не желали быть обнаруженными.

– Вы сказали, что будете для меня тем, кто мне нужен.

Маатхас замер, встав напротив и не убирая руки с плеча Бану.

– Совершенно так.

Лицо Бансабиры исказилось.

– Но ведь это нечестно! – воскликнула тану.

Теперь дрогнула и смешливая физиономия Сагромаха. Он, поддавшись порыву, встряхнул Бану, строго глядя в глаза.

– Честно, – безапелляционно заявил тан. – Честно! – Видя сомнение женщины, Маатхас повторил в третий раз: – Это честно, тану! Вы ничего мне не обещали. Никогда. – Он скользнул взглядом по дрожащим чуть приоткрытым губам и тут же заставил себя подняться выше: настоящие мужчины не выказывают своих желаний в столь примитивной форме.

– И не смогу пообещать, тан, – с искренним сочувствием произнесла Бану.

– Я знаю, – мягко улыбнулся мужчина, слегка наклонив голову. Праматерь, такая славная девочка. Такая честная. Такая юная. Все еще юная. Сейчас она сменила черное, которое всегда ей шло, на зеленое. Маатхас впервые – не сегодня, а в этот визит, – видел ее в платье, и в зеленом, и, может быть, это все шло ей даже чуточку больше.

– Я должна думать об интересах танаара, и неизвестно, как…

– Я все понимаю, – так же ласково проговорил тан. – Вы действительно сегодня едва ли можете дать какое-то обещание. За ближайший год каждый танский дом, если у него есть мужчина подходящего возраста, зашлет в Пурпурный танаар сватов. А если нет, то будет надеяться породниться с вами через Адара, Гайера или хотя бы – через Идена Ниитаса. Я знаю, что Дайхатт уже подсуетился, не спрашивайте, – пресек Маатхас попытку Бану возмущенно задать вопрос. – У него действительно лучшие шансы из всех.

– Как вы можете так спокойно об этом говорить? – выдохнула молодая женщина. Ну почему он смотрит на нее с такой теплотой?! Зачем говорит так мягко, почти вкрадчиво?! Лучше бы он накричал на нее, встряхнул как следует, даже влепил пощечину! Там бы Бану сориентировалась, а тут! Что делать тут, с этой всепоглощающей добротой, которая, обволакивая, душила, наваливалась, не давая вздохнуть, обступала со всех сторон разом, утяжеляя даже воздух вокруг?!

Бансабира поняла, что больше не сможет сказать ни слова, чтобы не разреветься. Маатхас отпустил ее руку и пожал плечами:

– Я неплохо изучил вас, тану. И всегда понимал, на что могу рассчитывать наверняка. Вы должны знать, что, независимо от вашего ответа, я буду рядом. И этот год, и потом. Пока вы не прогоните меня, я шагу не сделаю, как я и сказал, – будет так, как вы хотите, – усмехнулся он почти как всегда, но Бансабира отчетливо чувствовала, насколько Сагромаху больно. Как и ей. Это стало совершенно невыносимо! – В конце концов, если я буду просто вашим другом или союзником, не имеет никакого значения, что у меня далеко не самый крупный среди танов надел и не самый широкий карман.

– Зато у вас самое большое сердце, – выдохнула Бану и решительно шагнула навстречу мужчине, мгновенно сокращая расстояние.

Сагромах не успел опомниться, а на шею уже легли прохладные ладошки, зеленые глаза оказались близко-близко, губ коснулись мягкие немного сухие губы. Доли секунды Маатхасу, замершему в удивлении, хватило, чтобы сориентироваться. Он вцепился сначала в тонкие запястья рук, притягивающих его за шею, чтобы, если вдруг Бану передумает, она не смогла отстраниться. Потом на миг оторвался от женщины, выдохнул в приоткрытые губы «тану» и прижал к себе со страшной силой. Руки сами собой сошлись на талии, поползли вверх, жадно, нетерпеливо, но вместе с тем – нежно. Поцелуй быстро стал глубже, отдаваясь всеми оттенками, которые Маатхас любил.

Маленькие прохладные ладошки давно переместились с шеи – Бану гладила его плечи, сильные крепкие руки, сжимавшие ее почти яростно, ерошила черные волосы. Она изучала пальцами его грудь и живот, не прикрытые сегодня жестким панцирем доспеха к их обоюдному удовольствию. Правда, тан все-таки был при оружии, и рукоять меча сейчас ужасно мешала, постоянно ударяясь о локоть Маатхаса. Мужчина раздражался по этому поводу какой-то периферией сознания, но исправить положения не мог – для этого пришлось бы оторваться от Бану.

Она убрала руки с его груди, и на всякий случай тан, опьяненный ощущениями восторга и желания, положил непререкаемо твердую ладонь Бану на затылок, лишая всяких возможностей прекратить поцелуй. Ему вмиг стало все равно, что она думает обо всем происходящем, он сминал ее рот с тем же остервенением, с каким сама Бану когда-то глотала воду из кувшина, едва Маатхас разбил кольцо осады.

С глухим звуком шмякнулся о землю клинок – Сагромах даже не понял, как и в какой момент ловкие пальцы Бану расцепили пояс с ножнами, – и женщина сама приникла к та́ну плотнее. В ушах шумело, кровь приливала в голову, к животу, к паху, доводя до сумасшествия, и Маатхас уже не мог сказать наверняка, чей именно бешеный стук сердца он чувствует в груди – свой или ее. Только когда Бансабира скованно повела плечом и нахмурилась, беспомощно пытаясь оттолкнуться, он сообразил, что держит женщину чересчур крепко: наверняка с обратной стороны шеи и на талии, сбоку, останутся синяки. Странно, что еще позвоночник не трещит, осознал Маатхас, когда очнулся, отстранился, чтобы глотнуть воздуха, и понял, сколько силы вложил в объятие.

– Прости, я не хотел так…

Бансабира быстро-быстро замотала головой, прижимаясь к нему всем телом. Маатхас изучающе, как завороженный, смотрел на дрожащие ресницы, зовущие влажные губы, самые сладкие на всем белом свете, румяные, чего никогда не видел раньше, щеки. Тан осторожно, чтобы не причинить боль, завел руку Бану за спину, положил на затылок, перебирая распущенную копну так же, как минутами раньше делала она сама, ласково потянул, совсем чуть-чуть, чтобы запрокинулась голова. По телу Бансабиры прокатилась волна удовольствия, она с наслаждением прикрыла глаза, чувственно выдыхая, и вновь взглянула на тана, будто призывая продолжить.

– Неужели? – спросил Сагромах с неприкрытой нежностью.

Бану еще больше поддалась движению его руки, оголяя шею. Маатхас закрыл глаза и, улыбаясь, мазнул носом по белоснежной коже, провел языком, потянул губами мочку уха, с наслаждением вслушиваясь в сбившееся дыхание и тихие стоны и ощущая, как собственное тело под ее пальцами вздрагивает каждой мышцей. Но когда тан лизнул яремную впадину, одной рукой прижимая женщину, а другой лаская ее бедро, когда Бану вцепилась в его плечи действительно как щипцами, Маатхас замер. В паху уже налилось камнем, и Сагромах просто не мог пошевелиться: стоило сделать еще хоть что-то – и он себе не хозяин. Он опрокинет Бану на землю и больше не вспомнит ни одного обещания, которые дал. Глядя бездумными глазами на женское горло, Маатхас стоял, сосредотачиваясь на том, чтобы не обрушиться на нее, в страхе прекратить и зайти дальше, чем стоило бы.

– Т-тан? – осторожно позвала Бану.

Только услышав ее голос, Маатхас пришел в себя и выпрямился в полный рост, закинул голову к небу и глубоко, с присвистом вдохнул, осознав, что уже черт знает сколько задыхался. Он стоял молча, оглушенный, не в силах унять волнение, осознать случившееся и даже попросту отдышаться. Все это можно было бы считать сном, фантазией – ей-богу, в другой ситуации Маатхас решил бы, что задремал! – но трепещущее тело, которое он прижимал к себе, настойчиво убеждало в реальности момента. Тан сглотнул дважды и прочистил горло, понимая, что голос сейчас, как ни старайся, прохрипит совсем чужими интонациями.

– Нам не следует увлекаться. Я же дал вам слово, что не сделаю ничего, что может навлечь тень на ваше имя.

Бансабира бессильно подняла глаза:

– Не надо, тан, я ведь сама…

– И это удивительнее всего. – Бану видела, какой приязнью и признательностью засветилось мужское лицо.

– Но тогда я не понимаю, – пролепетала Бану с видом человека, потерявшего последнюю опору в жизни. Этого она и боялась все их предыдущие встречи: стоит ему коснуться ее, стоит протянуть руку, чтобы пригласить в объятия, – и мир перевернется с ног на голову, а собственное тело – такой надежный товарищ в любом бою! – капитулирует, не колеблясь и секунды. Древний, как мир, инстинкт держал Бану от Сагромаха на той дистанции, какая всякое разумное создание отделяет от огня: достаточно близко, чтобы согреться, но недостаточно, чтобы сгореть.

Маатхас опустил к ней лицо и ободряюще коснулся раскрасневшейся щеки:

– Я не хочу, чтобы после вы сожалели о том, что поддались минутной слабости.

– Вы ведь хорошо изучили меня, вы знаете, что я никогда ни о чем не сожалею. – Она вцепилась, сминая, в ткань его рубашки.

– Не иметь выбора для сожалений и не иметь повода – не одно и то же, тану. – Он вновь улыбнулся, мягко погладив женщину по щеке. В груди расцветало от вида того, насколько Бану приятно его прикосновение.

Женщина потерлась о ладонь, закусила губу и сглотнула, но прежде чем решилась заговорить, Маатхас, не пытаясь скрыть печаль, произнес первым:

– Думаю, буду прав, если скажу, что этот порыв никак не повлияет на ваше конечное решение.

Бансабира вздрогнула в его руках, но тан удержал, нарочно прижав так, чтобы голова танши легла ему на плечо. Ей осталось только всхлипнуть.

– Оно слишком ответственное, – обреченно выдохнула Бану.

– Вот поэтому тоже я не хочу заходить дальше. – Сагромах успокаивающе погладил женщину по спине. – Не хочу, чтобы вы уступали только потому, что считаете, будто обязаны мне чем-то, потому что думаете, что должны как-то откликнуться, из благодарности. Или, того хуже, потому что вы, заведомо зная, что не выберете меня и уступите натиску обстоятельств, хотите получить то, на что позднее у вас не будет прав. Не возмущайтесь. – Маатхас ощутил ее стремление оттолкнуться, но, видимо, не так уж оно было велико, раз Бану, присмирев, так и осталась стоять в кольце объятий.

– Я многое от вас стерплю: грубость, ехидство, даже, наверное, брак с другим мужчиной, если подумать. Но, – теперь Сагромах сам отстранил женщину и заглянул в глаза, приподняв лицо за подбородок, – даже вам, тану, я не позволю оскорблять мои чувства. Не принижайте их, – настойчиво попросил Маатхас и, подобрев взглядом, улыбнулся ласково, почти скромно, – я ведь это всерьез…

Он, любуясь, проследил взглядом каждую черту в лице Бансабиры и, намеренно давая ей время отступить, медленно наклонился. Задержался у губ, блаженствуя от ощущения горячего дыхания на коже. Бану больше не поддавалась опрометчивому импульсу, хотя определенно была на грани. Волны мурашек, одна за другой, накатывали с ног до головы. Маатхас не действовал дальше: он замер здесь, у губ, и принялся мягкими движениями оглаживать женские руки, плечи, спину, чувствуя, как Бану дрожит. Боги, она и вправду еще такая девочка, умилился тан мысленно. Чистая, совсем невинная. Отзывающаяся неприкрыто и слишком трогательно, переживающая каждое его касание искренне и глубоко, как могут только люди с самыми неподдельными чувствами.

Бану и не могла реагировать иначе. Никто и никогда не дотрагивался до нее так, даже Астароше. Почти всегда, когда прежде ее касались мужские руки, это были или грубые лапищи Гора, или привычные грабли кого-то из телохранителей, или вовсе конечности неизвестных врагов. И всегда они стремились схватить побольнее, выкрутить суставы, выбить из пальцев оружие, а из легких воздух, швырнуть о землю.

Руки Сагромаха совсем другие. Кажется, он один понимает, как касаться так, чтобы Бану таяла от нежности.

Маатхас не был уверен, что, если продолжит, сможет остановиться вовремя, но бездействовать больше не мог. Он порывисто придвинулся еще ближе и прошептал женщине на ухо:

– Вы позволите мне быть рядом еще какое-то время?

Бансабира ничего не ответила – немного откинулась назад в его объятиях, глянула в глаза. Великая Мать Сумерек, он всегда, всегда был красив, а с тех пор, как сбрил бороду, смотреть на него без замирания в сердце стало для Бану невозможно. Закинув руки та́ну на шею, женщина притянула его ближе.

Они целовались, не торопясь, не стесняясь, постоянно немного сдерживаясь, лаская друг друга руками и – ни он, ни она – не веря собственному счастью.

Спустя какое-то время Маатхас все-таки предложил Бану пообедать – в конце концов, он ведь вывез ее на свежий воздух за этим. Да и в штанах давило уже непередаваемо, однако тан предпочел остаться верным данному обещанию.

Смущенно улыбаясь, женщина согласилась, в том числе с предложением тана скрыться от сиявшего в зените солнца и перебраться поближе к тенистым зарослям. Они перенесли плед и еду. Сагромах кинул возле «передвижного стола» плащ, сел, облокотившись спиной о дерево, а Бану с его согласия (Маатхаса даже возмутило, что тану спрашивает, не против ли он) пристроилась меж его выпрямленных ног, припав расслабленной спиной к груди мужчины. Тан тут же приобнял возлюбленную, положив руку на талию. Лопатками танша чувствовала твердые мышцы, которые совсем недавно изучала пальцами, и с удовольствием ловила себя на мысли, что, похоже, мужчина и впрямь способен быть для женщины защитником.

– Тан, – тихонько позвала Бану, немного поелозив в его руках и разрушая чары легкой дремоты, в которую они, разморенные обедом и солнышком, погрузились оба, пока молчали, наслаждаясь самим фактом такой близости. Фактом, что еще сегодня утром казался недостижимым, как самый высокий ледник в гряде Астахирских круч.

Маатхасу теперь было не очень приятно слышать такое обращение, но он смолчал.

– Да, госпожа?

– Я хочу попросить вас.

Маатхас, окончательно просыпаясь, удрученно вздохнул:

– Я планировал уехать сегодня вечером.

Бансабира качнула головой.

– Моя просьба куда более жестока, вождь. – Она шевельнулась, приподнявшись корпусом, и обернулась к мужчине. – Я хочу попросить вас задержаться еще хотя бы на день.

Она просила серьезно, оценил Маатхас. Да уж, мысленно усмехнулся тан, кто бы сейчас увидел – в голову не пришло бы сказать, что Маленькая танша гордячка, каких свет не видывал, никогда не обратится ни за помощью, ни за советом.

– Просьба и впрямь жестока. – Маатхас откинул голову, плотнее упираясь в ствол дерева.

– А лучше на два.

Маатхас удивленно поглядел на Бану. В лице не убыло решимости. Что ж, он тоже не лыком шит. Так дела не делают.

– Зачем вам это?

– Мне будет плохо без вас.

Сагромах вздрогнул. Он, конечно, хотел услышать другое, но вместе с тем на сто процентов был уверен, что на деле услышит вообще какую-нибудь смехотворную причину, которая никак не может быть в данной ситуации весомым аргументом. Поэтому такой ответ застал тана врасплох.

– В таком случае, – он не сразу нашелся с ответом, – ваша просьба должна звучать чуть иначе.

– Попросить о таком я не смогу никогда, – отозвалась тану, мгновенно уловив ход мысли Сагромаха.

Тан помолчал, взвешивая «за» и «против». Его глаза вдруг хитро блеснули, и Бансабира даже напряглась: что это он удумал?

– Тогда, – тан тоже подобрался, отстранившись от дерева, – обмен.

Черные глаза приобрели привычное и любимое смешливое выражение.

– Чего конкретно вы хотите? – с опасением в голосе осведомилась танша.

– После всего, что случилось сегодня, я буду чувствовать себя неловко, если вы продолжите звать меня «тан Маатхас».

К его удивлению, Бану качнула головой:

– Простите, тан. Не могу, даже наедине не могу. Если я зову вас по имени, значит, вы или мой подчиненный, или родственник, или выходец из Храма Даг. Поскольку вы не одно из трех, я просто не могу. Во всяком случае, пока.

Маатхас по-настоящему возмутился:

– Что за идиотская отговорка, Бансабира!

Губы молодой женщины дрогнули, лицо на мгновение озарилось внутренним светом.

– Скажите еще раз.

– Что? – не понял тан, возмущенный еще больше тем, что ему не дали высказать, чем он был возмущен раньше.

– Мне очень нравится, когда вы зовете меня по имени. Вы могли бы звать меня Бансабирой, когда мы вдвоем?

Маатхас пристально оглядел ее лицо: высокий безмятежный лоб, лукавый взгляд, улыбка, за которой крылось что-то, чему тан не мог подобрать слова.

– Вы не только жестокая, но и наглая.

Бану пожала плечами, почти кокетливо отведя глаза в сторону – совсем так, как она делала в их встречу в Оранжевом танааре, Маатхас мог поклясться! Настойчивое желание повалить негодницу на траву и подмять под себя податливое тело опять ударило в голову.

– У волчьей танши и аппетиты волчьи, – прокомментировала Бану, вновь поднимая глаза на мужчину. – Ну или танские.

Она глядела на Маатхаса и улыбалась, сияя до кончиков распущенных и немного спутавшихся золотистых волос. Тан не удержался – пересадил женщину на свои колени удобнее, поднес ее руки к лицу, прижался к пальцам, потерся о них губами, не разрывая зрительного контакта. Ему нравилось.

– И еще временами вы хитрее, чем кажетесь, Бансабира, – беззлобно протянул тан.

Женщина чуть шевельнула пальцами, высвобождаясь от захвата его ладоней, и коснулась выбритых щек, проследила овал лица, скулы, аккуратно коснулась закрывшихся век. Приблизилась, потерлась носом о нос. Дальше не удержался Маатхас – подался вперед.

Хотя Бану все-таки немного краснела от смущения, она весь день позволяла Маатхасу держать себя в объятиях. В каждом поцелуе и прикосновении чувствовалось неприкрытое желание запомнить вкус, запах, растянуть момент, оттянуть неизбежное расставание. Осознание того, что вечером придется вернуться в чертог, где все станет как прежде, обоих освобождало от страха показаться навязчивым. С цветущим чувством в душе каждый из них понимал, что именно сегодня, кажется, настал лучший момент в жизни.

Когда они возвращались в чертог, Маатхас испытывал глухое чувство тревоги: стоило вовремя уточнить, что в ближайшие два дня Бану не станет его избегать. Впрочем, как выяснилось позднее, опасения тана оказались напрасны. Бансабира действительно ссылалась на важные дела, – но только с тем, чтобы отделаться от окружения и остаться с ним вдвоем. Учинять прогулки, подобные недавней, грозило дать пищу ненужным разговорам или, того хуже, аргументам в попытке подорвать влияние Бану со стороны родственников Адара. Поэтому Маатхас довольствовался тем малым, что им выпадало. Как и танша.

Проститься с Сагромахом хотелось без свидетелей. Сделать это в покое было рискованно и для самой Бану: как бы ее ни тянуло к тану, а сблизиться с ним сейчас – значит дать надежду, ответственность за которую для Бансабиры пока слишком тяжела. К тому же это требовало поставить на охране двери крайне надежного человека. Танша могла доверить любому из телохранителей свою жизнь, но не свою тайну. Единственным человеком в ее окружении, кому Бану не побоялась бы открыться, был Юдейр. Но он же был и последним человеком, кому следовало знать об отношениях Матери лагерей и Сагромаха Маатхаса.

Даже эти извечные проныры Гистасп и Серт – Бансабира могла поклясться – не знали наверняка сути происходящего.

Поэтому, не найдя ничего лучшего, Бану обратилась за помощью к Адне, попросив кухарку вечером тайно проводить Маатхаса на складское помещение. К полуночи Бану явилась туда сама, а Адна осталась снаружи, чтобы в случае необходимости дать сигнал. Им удалось перехватить наедине около получаса. Маатхас с дрожью во всем теле наслаждался ее руками, губами, глазами, которые в темноте делали лицо Бану, как он и помнил, совсем необычным. Он говорил слова, от которых сердце женщины таяло, как недавние снега на склонах вокруг чертога.

Сестру искал Русса, поэтому пришлось побыстрее покинуть тана и состряпать на лице непроницаемую маску. Он, как командующий «меднотелых», и Раду, как командир личной охраны, имели доступ в покои танши в любое время суток. Несмотря на то что сейчас вряд ли речь шла о чем-то важном, Бану откликнулась. Безопаснее.

Выглянув за дверь склада, она молча глянула на Адну – довериться молчанию женщины танше пришлось впервые. Но в Адне она почему-то не сомневалась, будь это к добру или к худу.

Утреннее прощание с каменными лицами далось трудно. Возвращаясь в донжон от ворот, за которыми скрылся мужчина, изменивший весь уклад ее жизни, Бану думала о том, что сейчас даже работа не поможет ей отвлечься. Не сможет она молча, будто ничего не было, склониться над бумагами и сделать хоть что-то правильно, принять какое-нибудь взвешенное решение. Не сможет нормально побеседовать с родственниками, не сумеет терпеливо возиться с сыном – материнство вообще не ее, Бану осознала сразу, как вернулась. Оставалось по старой привычке взяться за меч. Когда на первый план выходят отточенные годами сражений и тренировок рефлексы, не до размышлений.

Танша кликнула Шухрана – стоило усложнить себе жизнь, чтобы уж наверняка. Этот «двурукий» гигант был тяжелым противником, там уж точно не отвлечешься. В тот день Бану умоталась до седьмого пота: с двумя короткими мечами, потом с копьем, потом поблагодарила Шухрана и сошлась с Ниимом верхом, а потом, отрядив и его, распустила свернутый кнут – давненько этого не было.