Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

– Стилет? – чуть нахмурилась Алина и потянулась к ножнам. Причём, потянулась правой рукой – стилет ведь справа у неё висел. Правой рукой, на которой как раз было кольцо. И змейка, как только приблизилась, тут же куснула и рукоять стилета – она ведь тоже была выполнена из драгоценных материалов.

Правда, отгрызть ей ничего не удалось.

– Ой, – ойкнула, заметившая это действие Алина. Затем замерла и прислушалась к себе. – Я чувствую его!

– Да? – заинтересовался я. – И как он? Что может?

– Он… – ещё внимательнее прислушалась к чему-то, что слышит или чувствует только она, девушка. – Он… они… они со змейкой… познакомились… Они могут работать вместе! – вскинулись вверх в удивлении брови девушки, после чего она выдернула стилет из ножен и… бросила его вперёд. Точнее, пожалуй, насколько я это успел рассмотреть, это не был бросок – кинжал просто вырвался из руки девушки и полетел вперёд, сам!

Он очень быстро, настолько, что я едва сумел уследить за его движением, пронёсся через всю комнату и… замер в воздухе. Потом сделал замысловатую петлю и вернулся к Алине, которая, с непривычки, даже не с первого раза сумела поймать его за рукоятку. Не сразу, но смогла. И столько счастья было в её взгляде!

А я увидел, что на лбу её выступили капельки пота. И дыхание стало тяжелее. Словно, она только что метров пятьдесят в ускорении пробежала. То есть, напряжение было заметным, но не слишком сильным.

– У меня получилось! Получилось!

– Получилось, – кивнул я. Надо же, я и сам не ожидал, что тандем из двух Артефактов сможет оказаться настолько эффективным: кольцо получило привязку к владелице через кровь, оно же инициировало стилет. А потом… стилет летает – это его способность. Я знал о ней – ведь уже полдня провёл с ним до этой встречи. Вот только, у меня он просто летел вперёд. Очень быстро, очень мощно, пробивал стены и доспехи, в том числе и «покров». Но назад не возвращался! А здесь, судя по всему, ещё и траектория прямого полёта могла быть управляема через посредничество кольца, как через «связной-управляющий» модуль-пульт! Круто!

А ещё круче было то, что, по всей видимости, бросок-полёт-возвращение требовали затрат каких-то внутренних сил хозяйки, а это значит, что, теоретически, могли использоваться для их тренировки… а ещё, опять же, теоретически, сила этой пары Артефактов могла… масштабироваться сообразно росту сил и способностей Алины!

То есть, сейчас, на уровне ещё даже не произошедшего Пробуждения Дара, девочка уже может, теоретически (если тупить не будет), убить Одарённого Рангом чуть ли не Ратника (мой же «покров» стилет пробивает!), а на что она будет способна, когда сама Ратником станет?!!

– Владей, – улыбнулся я. – И не забывай упражняться каждый день. Однажды, это может спасти тебе жизнь.

– Обязательно! – серьёзно кивнула она. А потом подскочила ко мне, обняла и жарко поцеловала. – Спасибо! – сказала она, когда оторвалась от меня.

– Иди, упражняйся, – погладил её по голове и сказал я…

И вот сейчас, в уничтоженном и собранном заново самолёте, при взгляде на то, как рассыпался мелкими кусками мой меч, повешенный на пояс ради статуса, я вспомнил эту картину. Эту ситуацию. Это ощущение губ… И мне подумалось: а был бы у меня на поясе не обычный меч, а «пробуждённый» Артефакт – уцелел бы он в атаке такой силы?

И что теперь с ним делать? Не могу же я появиться на земле, в аэропорту, куда сейчас плавно, но целенаправленно спускал свою «дохлую птичку», ориентируясь через оставленную прореху в полу, без оружия? Там же делегации, Одарённые, журналисты с фотоаппаратами…

Да и не только в оружии проблема: с одеждой-то что делать?!! Она же с меня лоскутами слезает! Тело я восстановил, а одежду? Мне что, голым из самолёта выходить?!!!..

Глава 35

С оружием особой проблемы не было – подхватить осколки водой и шустренько их преобразовать во что-нибудь простое. Во что-нибудь хорошо знакомое, на что не придётся тратить дополнительных ментальных усилий, резерв которых сейчас был ограничен: ведь задачи по удержанию самолёта в относительно целом состоянии и управления его полётом никто ещё с меня не снимал. Правда, с восстановлением своего тела и тела пилота я уже закончил, так что, часть «мощностей» высвободилась… но, всё равно, увлекаться и заморачиваться с моделью времени не было.

Модель… моделей меча, вообще, хоть какого-нибудь меча, я ещё не делал. Не имелось у меня такого опыта. Во всех прошедших «итерациях» я больше был сосредоточен на огнестреле, пулях и бижутерии (отнесём к ней и жуков с комарами), чем на оружии «холодном». Из всего, что я вообще творил, на ум один лишь стилет Алинкин приходит. И, кстати, именно в этой связи я о нём только что и вспоминал.

Вот его модель я помнил хорошо – совсем недавно ведь ей занимался. Ну а, чем стилет – не оружие? Мне ведь сейчас не функционал важен, только «номинал», видимость, обозначение статуса. И не особо важно, что именно будет висеть у меня на боку – меч полноразмерный или компактный «повседневный» стилет? В конце концов, в том же Лицее, с его формой, мы вообще кортики таскали – и ничего, ни у кого вопросов не было. А минуты, которые я сэкономлю на том, чтобы не изобретать новую модель, а воспользуюсь уже имеющейся, будут мне совсем не лишними. Их ведь, итак, исчезающе мало!

Илья сообщил мне, что осталось пятнадцать минут до посадки, где-то минуты за три до удара, разворотившего самолёт. Ещё минуты две ушло на приведение себя, Ильи и самолёта в относительный порядок. Итого: пять. То есть, до предполагаемой посадки – десять. Ну, допустим, ещё десяток-полтора минут можно накинуть сверху, отмазавшись чрезвычайностью ситуации – покружить немножко над аэропортом. Но не дольше. Дольше уже будет «не круто», дольше – смажется впечатление. Так что: двадцать пять минут – это самый край того, на что вообще можно рассчитывать в нынешнем положении. Тут не то, что минуты – секунды на вес золота будут.

Так что, стилет вместо меча. И ножны под него самые простые, дюралевые, без вообще каких-бы то ни было украшений или узоров.

Дальше одежда…

Странно, наверное, что в такой момент, я думаю об одежде и том, как появиться перед журналистами, а не о своём выживании или защите?

Да нет. Ничего тут странного. Смысл мне париться о такой ерунде, когда мой полёт целых четыре Богатыря прикрывают?

Не очень понятно? Я поясню.

Это был не мой план, а отца. Самолёт имеется в виду. Мне-то самому, для того чтобы в Питер к нужному часу добраться, никакая техника в принципе нужна не была. Я мог своими силами добраться: просто долететь, даже никаких «аэропланов» из воды не выстраивая. Даже быстрее бы получилось. И незаметней. Для радаров, по крайней мере.

Но… нет. Проблема так не решается, к сожалению…

Если бы я прилетел сам, тихо и незаметно, меня бы точно так же тихо и устранили. Где-нибудь на подступах к аэропорту: у «охранки» возможностей и ресурсов для этого много. Даже больше, чем достаточно.

Значит, что? Значит, лететь надо заметно, открыто и «официально», как «нормальный» человек – личным самолётом. Заранее сообщив о своём намерении и согласовав маршруты, соблюдая выделенные воздушные коридоры.

Это сократит возможности и места для моего устранения до всего лишь одного варианта: сбития на подлёте к порту. Атака опасного «террориста-одиночки», никак не связанного с официальными властями и «охранкой».

«Народники» на эту роль не подходят – слишком слабы они против Ратника. Не может у них быть такого оружия, которое способно было бы упокоить Одарённого такого серьёзного Ранга! Потому, что, если у них такое, вдруг «самозародится», то это вынудит сообщество Одарённых слишком серьёзно и жёстко на данный факт отреагировать. Что привлечёт к происшествию дополнительное ненужное организаторам пристальное международное внимание.

А вот второй Гранд или Авапхуру из того злосчастного посольства, подходят идеально: личная месть, и никакой политики.

Вот я и полетел на самолёте с одним лишь пилотом на борту – в качестве приманки. Живца, на которого должен был клюнуть исполнитель, кем бы он ни оказался. Тогда как «охотники» (или рыбаки?) летят чуть сзади и намного выше. На своём традиционном транспорте: на «крылатых» конях, готовые тут же прихлопнуть засветившегося «исполнителя».

Всё, что требовалось от меня… это пережить самый первый удар. Поработать живой мишенью. Привлечь к себе всё внимание. Получить этот удар демонстративно, так сказать – «официально». Дать повод Богатырям вмешаться.

Именно поэтому – самолёт. Именно поэтому, главная проблема теперь – одежда, а не защита. Не от кого уже защищаться: Гранд против сразу четырёх серьёзно настроенных Богатырей не играет. Он, скорее всего, уже мёртв – не зря же я в тишине, установившейся после замолкания разрушенных двигателей самолёта, прозвучали – то ли взрыв сильный, то ли вообще хлопок, какой был бы, если бы по земле хлопнули гигантской ладонью… или мухобойкой.

Поэтому и надо думать не о защите, а о том, как эффектно приземлиться и появиться на публике, не смазав своим жалким видом всё впечатление от идеально проведённой операции! А я голый сижу!!

И ни одной хоть сколько-то целой тряпки во всём самолёте! Одни клочки. И времени – двадцать минут до посадки. Эх! Как-то мы с отцом упустили этот момент в своих планах – слишком уж он был… неочевиден.

От напряжения я даже закусил губу, хоть раньше никогда этого не делал, помня наставления тренеров о том, что в бою нельзя этого делать: ударят в голову – сам её откусишь от неожиданности и резкого толчка. А теперь вот закусил.

Сам же сосредоточился на том, чтобы одновременно и самолёт удержать от полной потери формы, и кокон воды прямо на себе удержать. Кокон, внутри которого, вода поднимала с пола клочки ткани и собирала из них, как пазл из деталей, мою порезанную одежду. Пусть не всю, пусть, хотя бы только штаны и рубашку.

Собрать, сложить и… сшить. Сшить вместе. Хоть чем-то. Хоть чем-то, чем я могу работать быстро. И выбор этого чего-то был небольшой: шерсть, шёлк, хлопок, синтетика даже – всё это не годилось – слишком сложная структура. Моего контроля и понимания не хватит для синтеза чего-то хоть отдалённо похожего, а на эксперименты времени нет.

Зато, есть алюминий. Авиационный. Много алюминия. Который довольно просто поддавался моей обработке. Да и нити из него, пусть и совсем не долговечные, получались легко. И «сшить» ими получалось не просто куски ткани, а сами нити, составлявшие структуру этой ткани. Каждый обрыв каждой ниточки. Они буквально срастались между собой, соединённые перемычкой из этого лёгкого, податливого металла.

Я спешил. Не было времени обдумывать то, что я делаю, прикидывать или сомневаться. Получалось хоть что-то – уже хорошо. В конце концов, это намного проще, чем сращивать ткани человеческого организма – ниток в штанах и рубашке гораздо, гораздо (!) меньше, чем клеток в организме.

* * *

Я справился. Минуты просвистели, словно не минуты то были, а пули из автомата выпущенные. Но я справился.

Рубашка, брюки, ремень перевязи (этот пришлось именно сшивать, пусть мелкими стежками, но сшивать. И не «ниткой» уже, а проволокой – «нитка» не выдерживала нагрузки’, болтающийся на нём стилет в ножнах… и водные башмаки на ногах. «Водные» – из воды с очень большим количеством растворённого в ней металла. Таким, чтобы она перестала быть прозрачной.

Самолёт мягко и тихо опустился на ВПП в каких-то пятидесяти метрах от собравшейся на ней внизу делегации, в составе которой обнаружился даже лично Император.

К самолёту тут же подлетели, искрящие своими «мигалками» пожарки. Экипаж скорой помощи остановился поодаль, рядом со встречающими. Из машины выскочили медицинские работники с чемоданчиками и носилками и побежали застывшей на брюхе «птичке». Но я вышел раньше. Не дожидаясь врачей. И вышел сам. По самому же себе организованному трапу.

Вышел спокойно, уверенно и даже вальяжно, старательно заставляя себя не спешить (нельзя мне было спешить – «алюминиевые швы» могли порваться). Вышел, спустился и направился к ждущим меня людям, аккуратно придерживая стилет у пояса (с той же целью – чтобы ремень от рывков не оборвался).

– Ваше Императорское Величество, – учтиво поклонился-поприветствовал я Императора, который окинул меня несколько удивлённым оценивающим взглядом.

Но ответить он не успел, так как именно этот момент выбрали Князья: Долгорукий, Стародубский, Черниговский и Сатин, чтобы опуститься на своих «крылатых» конях с небес на бетонную полосу совсем рядом с собравшимися.

Понятно, что не сами они конями правили – с каждым из них (кроме Черниговского – тот сам Богатырь Воздуха) сидел Воздушник из их Дружины.

Опустились на бетон, кони высекли из него искры подковами, а отец бросил вниз, чуть ли не под ноги Императору отрубленную голову Гранда. Молча.

Император тоже промолчал. Молча посмотрел на голову. Молча тронул её носком своего сапога, молча её подопнул в сторону от себя, после того как достаточно внимательно рассмотрел.

Правда, он не был единственным, кто эту диковинку разглядывал. На столь занимательную вещицу не смогли не обратить своего внимания все присутствующие.

Кстати, о присутствующих. Тут были не только Лицеисты, Булгаков, представители Германской стороны, несколько Гвардейцев, сам Императр, знакомый мне уже Граф, но и… Катерина. И вот её глаза, обращённые не на голову, а на меня, смеялись.

И стояла она, кстати, не рядом с Императором, а по левую руку и чуть позади Булгакова. Который, в свою очередь, был отделён от того строем Лицеистов. Точнее, «кучкой» – «строем» это назвать было нельзя. Не тянуло это на строй.

Глаза Катерины смеялись. До того момента, как экипаж скорой вынес из кабины самолёта бессознательного пилота, а я, наконец, «отпустил» державшую самолёт воду, и он медленно, величественно, начиная с верха, обрушился-обвалился внутрь себя мелкими-мелкими кусочками, заставив всех теперь смотреть не на голову, а на его обрушение.

Потом взгляды перешли на меня. А я поправил воротник и оружие на поясе.

– Удар «вихрем лезвий» Гранда Воздуха, – констатировала Катерина, первой нарушившая затянувшееся молчание. И тем самым привлекла внимание к себе. Отец посмотрел на неё и нахмурился… стараясь скрыть блеснувшее в его глазах узнавание.

Что ж, видимо, он подтвердил свою догадку. По крайней мере, сюрпризом внешность Лицейской медички для него не стала…

– И ты выжил, – закончила свою мысль Катерина. И это не было утверждением. Это был вопрос, на который надо было отвечать.

– Я хорошо учусь, – с осторожным намёком посмотрел на неё я. – И всегда старательно выполняю домашнее задание.

– Пожалуй, – замедленно, словно сомневаясь до конца, стоит ли это делать, кивнула она. – «Зачёт» я тебе поставлю…

И именно в этот момент её внимание привлекли гремящая на неровностях полосы каталка, с лежащим на ней голым, прикрытым лишь фольгированным одеялом из набора экстренной помощи пилотом, и толкающими её, бегущими медработниками.

Глаза Катерины расширились, и она, властной, не ведающей сомнений рукой, остановила их. Шагнула и откинула одеяло, принявшись рассматривать и ощупывать тело.

– Ты не доделал дело! – заявила она мне. Повернулась к Императору. – Ваше Императорское Величество, мне срочно нужен мой Ученик. Дело жизни и смерти! – и не дожидаясь ответа, властно махнула мне рукой и велела врачам катить каталку-носилки дальше к машине, двинулась с ними следом.

Я посмотрел на попытавшегося скрыть облегчённо-обречённый вздох отца – тот одними глазами, их закрытием, дал своё согласия. Посмотрел на Императора – тот кивнул, разрешая. После чего поспешил вслед за каталкой к скорой помощи.

Глава 36

Илья всё ещё был без сознания. Работники скорой уже докатили его до машины и ловко загрузили внутрь, даже не перекладывая с каталки – у них там интересная и удобная система, позволяющая, закатывать её с ходу: на специальных шарнирах складывается вся нижняя часть каталки, оставляя только верхнюю, входящую в специальные пазы. В результате – минимум усилий и времени, а пациент уже лежит на «койке» в центре машины, на удобной для врачей, оказывающих ему первую помощь высоте, пока машина уже мчится в госпиталь, больницу скорой помощи или куда там ещё.

В нашем случае, машина ещё никуда не мчалась. Так как Катерина, как только мы с ней и с телом пациента оказались внутри, дала чёткое распоряжение – стоять и не дёргаться. И распоряжение это, как минимум мне, было вполне понятным – для работы ни ей, ни мне, дополнительных условий или оборудования, кроме самого наличия воды под рукой, не требовалось, а уезжать с аэродрома, когда до запланированной отправки делегации в Германию осталось что-то около часа – не самый удобный вариант. Меня ведь от участия в этой делегации никто ещё не освобождал!

– Ты не доделал дело, – заявила мне Катерина, сидящая внутри машины, рядом с телом, напротив меня.

– Что именно? – засучивая рукава своей «восстановленной» рубашки, уточнил я, уже в готовности к дальнейшей работе. В «рабочий режим» я вообще вхожу быстро.

– Если взялся лечить, то лечи до конца: у парня рак, – заявила она.

Что ж, это заявление не стало для меня сюрпризом. О том, что Илья болен, я знал и так. Знал ещё до полёта. Собственно, это и была одна из причин моего выбора именно его на роль моего пилота в этом опасном предприятии. Из трёх отобранных мной «добровольцев» одному грозила тюрьма, второй был смертельно болен, а у третьего были долги.

Шаг вперёд сделали двое: Илья – с неоперабельной онкологией, и Терентий – с огромными, для него, долгами. Я выбрал Илью.

Не буду пытаться объяснять или оправдывать свой выбор. Просто выбрал. Ведь «правильного» выбора, в этой ситуации, всё равно нет. Любой выбор будет спорным, а любые аргументы оспариваемыми.

– Не думал, что это вообще возможно, – нахмурился я.

– Если собрать из нескольких десятков отдельных кусков – возможно, то чем операция по удалению опухоли невероятнее?

– Так врачи сказали, что она неоперабельная…

– Для Бездарных врачей – так и есть. Но ты – не врач. И не Бездарь. Тебе должно быть плевать на их диагнозы и ограничения, – ответила мне Катерина серьёзным тоном, глядя не на больного, а на меня.

Особую пикантность ситуации придавало то, что эти самые Бездарные врачи находились в той же машине, что и мы в этот момент. Она ведь не потребовала от них выйти, а сами они либо не догадались, либо не захотели этого сделать. Да ещё и отец подошёл к всё ещё открытым на распашку задним дверям скорой, внутри которой мы все находились. И последние Катеринины слова он успел услышать… как и Император, который подошёл вместе с отцом.

Блин! Я понимаю, что смоделировать и организовать ситуацию именно таким образом, было крайне сложно – ведь в неё были вовлечены слишком разные силы, с зачастую совершенно противоположными интересами, никак друг с другом действия не согласовывавшие, но… почему это всё выглядело, как самый настоящий экзамен⁈ Почему мне казалось, что от того, справлюсь я сейчас с заданием Катерины или нет, зависит не только жизнь Ильи? И даже не столько…

– У тебя есть полчаса, – продолжила свой инструктаж она. – Начинай. Я буду подсказывать, что делать, но сама не вмешаюсь: умрёт он или выживет – это будет только твоя ответственность.

– Нет, – твёрдо ответил я.

– Что «нет»? – прищурилась Катерина.

– Не ответственность, – ответил я. – Опыт. Умрёт он или выживет, это мой опыт. Я не собираюсь брать ответственность за его жизнь. Она принадлежит только ему самому.

– Что ж… – через несколько секунд внимательного разглядывания меня всеми присутствующими, кто мог разглядывать (у Ильи такой возможности не было), произнесла Катерина. – Возможно, ты и прав. Тогда, спрашивай, – кивнула она на бессознательного человека, лежащего на разделочном… эм, операционном столе, точнее, на кушетке, она.

Некоторые издевательские нотки в её голосе в этот момент присутствовали, но я их проигнорировал. Поэтому, кивнул и повернулся к Илье.

Насколько мне уже сообщал тот небольшой слой воды, которым я успел укутать лежащего пилота, пока длился разговор, состояние его было вполне удовлетворительным. Все системы организма работали нормально. Ну, насколько это может быть «нормальным» для угнетаемого смертельной болезнью организма. То есть, прийти в сознание он, теоретически, мог.

Оставалось только воплотить теорию на практике. Выбрал для этого я самый простой и доступный способ: настойчиво похлопал по щекам… ну и провёл стимуляцию нервных окончаний водой в нескольких довольно чувствительных и болезненных местах. Что интересно – помогло.

Даже странно как-то: неужто дежурная бригада, нашедшая тело в кабине, не сделала этого сразу? Или, они сделали, но у них не получилось, а тут, у меня, наложились ещё какие-то факторы? Такие, как тряска на каталке, уличный холод, дополнительное время, прошедшее с момента обнаружения тела… Можно долго гадать, но, в моём случае, дело это бессмысленное: получилось и получилось. А уж, почему – хрен с ним.

– Илья, – поймав сфокусировавшийся взгляд пациента на своё лицо, строго обратился к нему я. – Ты жив. Ты в машине скорой помощи. На земле. Я могу прямо здесь и сейчас провести операцию по удалению твоей опухоли. Нужно твоё решение: ты соглашаешься или отказываешься. Прямо сейчас.

– А?.. – вытаращился на меня он.

– Сейчас. Тебя оперирую. Да или нет? – максимально короткими фразами, с паузой чуть ли не после каждого слова, настойчиво повторил я. – Удалять твою опухоль или нет? Десять секунд на ответ! Ну? – добавил я. – Десять. Девять. Восемь… – начал любимое своё дело: вести отсчёт. Крайне эффективный педагогический приём. Жестокий, жёсткий, стрессовый, давящий… поэтому, неразрешённый к использованию в школе. Но вот за её пределами – работает безотказно.

– Четыре. Три…

– Да! – чуть ли не прокричал лежащий пилот. – Да! Удаляйте!

– Спи! – тут же, уже спокойно велел я и провёл рукой по его лицу, со лба к подбородку, как нас учили на секции делать в… так сказать, неофициальном Кунг-фу. В той технике, которую в других искусствах, школах и спортивных стилях ещё называют запрещённой или «грязными приёмчиками». Конкретно это движение мы отрабатывали как предваряющее перед захватом за нижнюю или верхнюю губу – такое себе удовольствие. Но само движение красивое: пальцы со лба скользят по глазным яблокам, вынуждая, заставляя их рефлекторно закрыться веками.

Не знаю, зачем я его сделал сейчас. Просто показалось мне уместным. А он действительно взял и отрубился. Хотя, в его состоянии, это не стало чем-то слишком уж удивительным – сил он потерял много. Ему сложнее было в сознании находиться, чем его снова потерять.

Хотя, его состоянии, больше действительно сон напоминало, а не потерю сознания. Но и сахар с ним!

Ведь дальше началась работа. Катерина говорила мне, что именно делать, а я это делал. Причём, как ни странно, влиять, «продавливать» сопротивление тела Ильи стало намного легче. И «намного» – это намного! Очень заметно, в сравнении с тем, что я чувствовал в самолёте. Даже интересно стало, почему: в расстоянии дело? В непосредственном контакте? В сознании? Хотя, какое сознание: там, в самолёте, парень из себя кучу кровоточащих кусочков представлял – откуда в ней сознание? Но, не суть.

Что собой представляла моя работа? Операцию. Да: почти обычную, почти традиционную операцию. За тем лишь исключением, что не пользовался я никакими другими инструментами, кроме своей воды. Но, они и не требовались: вода же моя и резала, и держала, и хватала, и вынимала, и зашивала, точнее «сращивала». Любой хирург позавидует такому «инструменту».

Рак печени. Опухоль размером с куриное яйцо. Неоперабельная… обычными средствами. Да, даже, если бы она меньше была, и гениальный хирург из Неодарённых взялся такую операцию провести, то заняла бы она, как минимум, несколько часов. У меня было меньше тридцати минут, обозначенных Катериной.

Не знаю, что случилось бы, что бы она предприняла, если бы я не уложился. Может быть, и ничего. Может быть, наш рейс бы задержали настолько, насколько потребовалось бы. Может быть. И даже скорее всего. Но! Срок был назван. Я с этим сроком согласился. А значит, должен был уложиться в него.

И я уложился. В двадцать девять с половиной минут. Но сказать, что это было просто, язык бы у меня не повернулся. Двадцать девять минут предельной концентрации и эмоционального напряжения.

Хорошо ещё, что Катерина, хотя бы за анестезиолога поработала: синтезировала своей водой какие-то вещества, которые ввела пациенту ингаляционным путём. Вещества, не позволившие ему проснуться от боли в разрезаемом мной теле. Иначе, даже не знаю, пришлось бы отцову (по миру писателя) присказку реализовывать. Ту самую, которая: «Хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается». Бррр! Даже представлять такое жутко.

Печень… сначала разрезать кожу и ткани, чтобы получить к ней доступ (хорошо ещё, что моей воде для проникновения внутрь большой разрез не понадобился – хватило совсем маленького, чуть ли не прокола), потом определить границу поражённой области и той области, которая прилегает к ней, где ещё встречаются отдельные раковые клетки. Определить, разметить и… начать резать.

Был бы я традиционным хирургом, резал бы один раз, одним большим куском. Чтобы и кровотечения было меньше, и операцию не затягивать. Да и вообще: в хирургии – чем меньше резов-повреждений, тем лучше. Больше шансов на восстановление. Но я – не обычный. Я вообще не хирург! И даже Целителем становиться не собираюсь! Нет у меня к этому ни мотивации, ни желаний, ни призвания. Я резал маленькими кусочками, но очень быстро и очень много. Меньше полусантиметра каждый кусочек. Ровно такой, чтобы через дырочку, сделанную в животе, пролезть мог. Резал и вытаскивал, резал и вытаскивал. А ещё постоянно следил за тем, чтобы в местах разрезов, кровотечение не начиналось. Повезло ещё, что поражённая область была в стороне от печёночной вены. Даже не знаю, как бы выворачивался, если бы и она была затронута… Итак весь вспотел, пока рядом с ней резекцию проводил.

Вырезал, вычистил. А дальше и вовсе пошла ювелирная работа: как-то сшивать, соединять сосуды, не пропуская ни одного задетого и не допуская того, чтобы какой-то участок остался совсем без кровоснабжения. Печень, конечно, орган такой, интересный, единственный из всех органов тела, способный на существенную регенерацию, то есть, на восстановление даже при утрате семидесяти процентов своей массы, но к сосудам это относится в гораздо меньшей степени. И, при нарушении кровоснабжения, погибнет не только орган, но и весь организм. Причём, довольно быстро.

Да и: одно дело – знать, что она восстановится, совершенно другое – лично вырезать кусок, с куриное яйцо размером и «видеть» оставшуюся от него незаполненную полость… Последнее – довольно жутко. Правда, организм, как и вообще природа, пустоты не терпит – он её заполняет. Ткани и органы довольно быстро сместились, заняв освободившееся пространство, но всё равно – те несколько секунд, пока эта «дырка» была видима… жутко.

Мог бы седеть, поседел бы, наверное, за эти полчаса, что длилась операция.

Сам себе, после неё, клялся и твердил: «Что б я, что б ещё раз! Да ни за что!! Не моё это! Не моё!». Не зря отец говорил, что врачом быть – особую натуру надо иметь…

– Закончил, – сообщил я Катерине внешне спокойно и убирая воду от тела Ильи. Вся извлечённая из него «грязь» была сразу же, ещё в процессе, переправлена в отдельный, специально отведённый контейнер, на который даже смотреть сейчас было противно и страшно. На самом же теле, даже в районе непосредственно разреза (хотя, скорее прокола), не было ни капельки крови. Чистое, неповреждённое тело… всё исполосованное тонкими розовыми линиями от предыдущей… операции.

Эх, Илюха! Знал бы ты, что за сегодня дважды «родился»! Дважды прошёл через то, что для обычных людей может считаться только и исключительно чудом.

Но, несмотря на это, на то, что «грязь» в контейнере, убранную от тела пилота воду я к своему телу уже не допустил. Ни капли, что успела коснуться его, не допустил. Я убрал и выбросил её прямо на снег и лёд подальше, метрах в тридцати в сторону от машины. Себе я сконденсирую лучше новой, свежей, совсем чистой. И химически, и информационно. К той я прикасаться брезговал. Готов был вздрогнуть от одной лишь мысли об этом, о том, что она дотрагивается до меня – бррр!!

– Хорошо, – кивнула мне внимательно наблюдавшая за всеми моими, самыми малейшими движениями. Она бросила ещё один пристальный взгляд на спящее тело и встала. Я тоже встал. Она вышла из машины. Я вышел за ней. Работники скорой захлопнули двери.

Мы спокойно, уверенно, не оборачиваясь, двинулись прочь от машины. Я на ходу конденсировал на своём теле новый «водный покров» взамен потраченного. И краем уха ловил, что Император, чуть задержавшийся у машины, велел главному в бригаде скорой везти пациента в клинику Агеевых. А ещё, чуть позже, после отъезда машины, Графу своему поручал взять парня на отдельный и особый контроль. Всё: состояние, результаты обследований, динамику, любую мелочь. Что б чуть ли не под микроскопом за тем наблюдали и ему докладывали.

Говорил он тихо. И довольно далеко уже за спиной, но у меня уже в привычку входить начинает оставлять позади себя, в интересных местах пару-другую капель своей воды… которые, впрочем, быстро испаряются, не оставляя после себя следов.