Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 72 (всего у книги 349 страниц)

Глава 12

В течение следующей недели Джайя Далхор едва не тронулась умом, выучивая всех царедворцев, управляющих, казначеев, генералов, адмиралов, законоведов, судей, советников и вообще непонятно кого. С военными дело обстояло хуже всего: их царевна обязана была выучить всех. Всех! В Ясе насчитывалось целых двенадцать танааров, к каждому – именной цвет, девиз и надел; в каждом помимо главы рода была огромная куча каких-то братьев, сестер, дедов, сватов, жен, детей и еще непонятно какой родни! И все – танской крови… Прости Господи, хорошо, что в последней войне, о которой Джайя столько слышала, полегла половина танской братии.

Старшая жрица Храма Двуединства, сестра действующего государя, низкая сучковатая женщина за пятьдесят, только злобно хмыкнула, смахнув в сторону каштановую челку и оголив тем самым выцветших вайдовых змей на лбу.

– Продолжай заниматься столь же усердно, как прежде. И старайся уже избавиться от своих похабных привычек. – Джайя вздрогнула: не вдруг привыкнешь к тому, что есть люди, способные читать мысли. – Тебе ведь уже говорили: нельзя быть Тенью Богини, не представляя себе, что суть Богиня, в чем ее исток и окончание, которого нет. Нельзя быть раману, не ведая сути Великого Круга и не зная силы, я не говорю тайн, Первородного Змея. Не понимая отношений между ликами Праматери и временами суток, года, сменой эпох. Не ведая могущества Владыки вод Акаба и самой его природы. Поэтому если хоть одна живая душа узнает, что в мыслях ты именуешь наши ритуалы бесовщиной, то будь ты даже трижды раману, тебя разорвут на части. Ты поняла?

Джайя, приходя в ужас, кивнула. Стало быть, для них и правда религиозный момент не менее важен, чем для христиан. С чего бы такая верность всяким идолам?

– Джайя, – угрожающе позвала жрица.

– Я все поняла! – выпалила царевна, тряхнув головой, чтобы избавиться от мыслей.

– Тогда можешь идти.

На другой день Джайю представили семье Яасдур в полном составе, за исключением жениха: Кхасав все еще мотался по Бледным островам с поручением матери.

Из собравшихся, не считая Тахивран, прежде она лишь единожды видела рамана, и то мельком. Кхазар, седой, худощавый, с носом что клюв, казалось, был старше раману лет на двадцать. Стало быть, ему больше шестидесяти, неудивительно, что его мало что волнует, кроме самого себя. Джайя уже успела краем уха услышать несколько сплетен о том, что государь скрашивает досуг или глубоким трансом, или молодыми водными женами. Даже свою часть государственных дел он давно передал жене.

В отчаянной холодности чужого дворца Джайя, все время нервная и перепуганная до смерти, неожиданно обнаружила, что старается нет-нет да и поймать Бансабиру, которая задержалась в столице на неделю по каким-то делам. Отбросив попытки проанализировать собственные действия, орсовка искала Бану всякий раз, как выдавалась свободная минута. Правда, поговорить удалось всего дважды. И это все равно было лучше, чем ничего: Бансабира, прежде совершенно далекая, вызывавшая самые смешанные чувства, в свете всего, что окружало Джайю в Гавани Теней, виделась чем-то несоразмерно близким. Поэтому, когда царевна случайно, возвращаясь из Храма Двуединства, увидела, как подчиненные тану Яввуз седлают коней (их было около тридцати; видимо, остальных танша отослала «в обход» морским путем), она перепугалась не на шутку – еще не хватало, чтобы исчезла последняя соломинка!

Подобрав платье, царевна заторопилась. Бану приметила ее чуть поодаль и, закидывая седло, деловито кивнула:

– Ваше высочество.

Она была наготове: привычные кожаные штаны, рубашка на запа́х длиной до тазовых костей, с длинными рукавами, легкий плащ, который не соответствовал сезону. Светлые, холодного оттенка волосы собраны в узел, твердые, безжалостные руки, уже вполне здоровые – в перчатках до середины предплечий.

Джайя от досады закусила губу – ей никогда такой не стать.

Если Джайя приказывает – ее решения перепроверяют у отца или теперь свекрови; если приказывает Бану – даже мужчины без всякого колебания выполняют сказанное. Если Джайя в опасности – она прячется, и ее стараются увести с линии боя; если в передрягу попадает Бану – она оголяет клинки и бросается вперед или, наоборот, не удостаивает врага вниманием, потому что знает, что любой в ее окружении умрет за госпожу без тени сомнения. Если Джайя говорит тихо – значит, она смиряется с обстоятельствами; если тихо говорит Бансабира – она сознает свое превосходство и безвыходность положения соперника. Если Джайя кричит – это истерика, мужчины смотрят снисходительно, а женщины цинично усмехаются; если кричит Бану – это ярость и гнев, предвестие неминуемой и суровой расправы, и другие вжимают головы в плечи, опускают глаза. Если Джайя молчит – значит, ей больше нечего сказать; если молчит Бансабира – она уже все сказала.

Царевна отвела глаза – нечестно все-таки! Ну чем она хуже-то?!

Бансабира еще раз коротко глянула на девицу – на родине она лучше следила за эмоциями, подумала танша, изучая смену выражений на лице Джайи. Потуже затянув ремень, Мать лагерей спросила:

– Вы чего-то хотели?

– Д-да, – вернулась к реальности царевна. – Вы уезжаете?

– От вас ничего не скроешь, – лениво усмехнулась Бану. Вокруг, перекидываясь командами, грубоватыми шутками, шумели ее подчиненные.

– Но… я думала, вы останетесь.

Бану недоуменно вскинула брови: зачем?

– Ну, – помялась Джайя, – только что мне сообщили, что моя свадьба скорее всего состоится в этом месяце. Это ведь совсем недолго!

– Верно, – согласилась Бану. – Но у меня нет ни возможности, ни желания оставаться в столице дольше необходимого. Всех вам благ, раманин. – Бансабира, вздохнув, смягчилась и обернулась полностью к царевне. Покровительственно, как старшая сестра, положила руку на плечо. – Дай Праматерь, ваш брак будет счастливым, царствование успешным, а дети здоровыми.

Бану едва начала отстраняться, как Джайя перехватила соскальзывавшую руку:

– Но, может, вы могли бы приехать? Всего на денечек! Пожалуйста, Бансабира.

– О, представители всех танских домов наверняка должны присутствовать. – На этих словах Джайя расцвела. – Но видите ли, ваше высочество, у меня полно дел, так что прибыть сама я не смогу. Прислать кого-то из близкой родни после того, как в не столь отдаленном прошлом лживыми наветами отсюда едва ли не ножами среди ночи выставили моего покойного дядю, я не рискну. Так что либо троюродные братья-сестры, либо Русса, мой незаконнорожденный брат.

– Бастард?! – не удержалась Джайя.

– И слава богам, – флегматично отозвалась Бансабира. – Будь его мать земной женой моего отца – Руссу убили бы во младенчестве. А так он просто бастард и потому жив. Извините. – Бану отвлеклась. – Гистасп? – обернулась к командующему.

– Все готово, – отрапортовал тот, безотчетно откликаясь на интонацию.

Бану только кивнула, покрепче взялась за седло и поднялась на коня.

– Нам пора, – обратилась она к Джайе. – Берегите себя, раманин.

– Я еще не раманин, – понуро отозвалась Джайя.

– Раманин. – Бану расплылась в усмешке, настаивая.

– Но раману сказала…

– Джайя, напишите отцу, спросите: ваш брак зависел от меня, и Тахивран прекрасно это знает. Просто пытается сделать так, чтобы верили в другую версию. Не ведитесь, будьте мудрее. Если бы я в ваши годы не умела отличать вранье, Гор, то есть Змей, вытащил бы мою печень через горло.

Пока Джайя предпринимала героические усилия, пытаясь представить потенциальную расправу, Бану огляделась.

– Да, забываю спросить, Раду! – крикнула танша.

– Тану? – буркнул тот с какой-то виноватой интонацией. Неужели неспроста?

– Тогда, на корабле, кто победил в кости?

– Он, – совершенно мрачно отозвался телохранитель и ткнул пальцем в сторону конного Дана. Тот тут же засиял, заискрился, как алмазная крошка под солнцем. Джайя невольно уставилась на него во все глаза.

– Спорили на эль?

– На вино, – с готовностью выпятил грудь Смелый.

– Не вздумай пить в дороге и в одиночку, – с притворным укором произнесла тану.

– Э-э… мм… – Дан не знал: надо отрицать шутя или лучше серьезно. – Конечно, я не думал пить один, и вообще…

Он замолк, заметив взгляды соратников. Подрагивающие плечи Гистаспа и насмешливо изогнутые брови танши выдали ситуацию с головой. Раду заржал в голос. За ним покатились остальные.

– Да благословит вас Мать Сумерек, – простилась Бану с царевной и, толкнув коня, потянула поводья, разворачивая. За ней устремился отряд.

Джайя застыла на месте, сглатывая необъяснимый ком в горле, вдыхая непривычный солоноватый воздух, взметнувшиеся клубы пыли из-под копыт. Она стояла бы в оцепенении и дальше, если бы не…

– Джайя! – окликнула Тахивран. Она приблизилась размашисто и грубо схватила невестку за плечо. – Объяснишься? – кивнула женщина в сторону удаляющихся северян.

– Ч-что? – с недоумением спросила девчонка.

– Ну-ка иди, – сквозь зубы шепнула раману и утащила будущую невестку во дворец. Втолкнула в какую-то гостиную поближе и заявила не терпящим пререканий тоном: – Не смей водить дружбу с мелкой таншей!

– Что? – опять бессмысленно повторила Джайя. – Но я… Она просто дала мне пару советов, и всего…

– Советов? – ядовито усмехнулась Тахивран. – Деточка, запомни: Бансабира Яввуз – не тот человек, который хоть что-то делает без умысла. Она не раздает советы, она готовится на будущее.

У Джайи окончательно перед глазами перекосило картину мира. Что? К чему? Куда? Кто? На какое еще будущее?

– О чем вы говорите? – наконец с трудом сформулировала царевна.

– О том, что, если из-за своих узких бедер ты не сможешь родить сына, вероятно, лет через пять или десять Маленькая танша явится сюда, встанет под стенами со своей ордой и спросит, понимаешь ли ты, почему она подписала договор о твоей свадьбе.

– А почему она его подписала? – оживилась Джайя. Наверняка Змей помог. Поди, договорились, что кто победит в поединках, выполняет какое-нибудь условие.

Тахивран замерла, разглядывая девчонку.

– Да-а, – протянула она, растерявшись от несообразительности невестки. – И впрямь, почему?

Сагромах сделал несколько последних толчков, скривился, зажмурившись, и почувствовал, как по телу прокатилась волна опустошающего расслабления.

– Ты можешь идти, – отдышавшись, проговорил он сестре одного из своих хатов. Она была вполне хороша в этом деле и никогда не протестовала, что все их встречи проходят со спины. Маатхас с недавних пор предпочитал не видеть женских лиц.

Выставив молодую женщину за дверь, он завязал штаны и уселся за стол. Откинулся. Не видеть лиц, значит? Знал бы кто, насколько жалок грозный тан северных земель.

Вернувшись после сорокоднева по Сабиру, Сагромах непроизвольно сделал то же, чем потчевала его Бану в чертоге Яввузов, – ушел с головой в работу. А когда вынырнул, оказалось, что реальность за это время никак не преобразилась. Таншу призвали в столицу по какому-то делу, и, когда у Маатхаса закончились причины гнать от себя терзающие мысли (ведь ничего, кроме как мусолить по сто раз каждое воспоминание, он не мог), пришлось соображать, что делать дальше.

Раньше он частенько корил Бансабиру за нерешительность. После их последней встречи настал его черед: Бану перешла на «ты», хоть и не назвала по имени; Бану поцеловала его. Не столь важно, что он подвел к этому вниманием и заботой, поцелуй начала Бансабира. Да что он как дурак, в самом деле?!

Он, конечно, сказал, что не станет на нее давить. Сказал, что примет любое решение… Но бездействовать, молча ожидая решения, тан больше не намерен. Мало того что родственники допекли по поводу свадьбы и наследников («Неужели мало забрала Бойня Двенадцати Красок?! Одумайся, Сагромах!»), самому становилось уже невмоготу. Невмоготу держать подальше всех блондинок. Невмоготу отвлекаться от дел внезапным непрошеным воспоминанием. Невмоготу не смотреть на женские лица. Да не каменный он!

Однако, перебрав в голове возможные варианты, Маатхас призадумался – много ли мог сделать? По существу – ровно столько же, сколько и остальные таны в этой необычной погоне. Но действовать было необходимо: так, по крайней мере, шансы на успех не станут меньше. А если они изначально были равны нулю, то тем более в них не убудет.

Не мешкая, Маатхас принял несколько решений. Засновали подданные с кучей указаний: полностью открыть границу со стороны Пурпурного танаара, убрать все пошлины для торговцев из подданства дома Яввуз; соорудить невиданного великолепия фрегат из лучших материалов, на фок-мачте которого вырезать в полный рост изящную молодую женщину в платье и плаще с меховой оторочкой, с распущенными волосами и мечом перед собой. Рабочие торопились и поспевали. Сагромах назвал судно «Снежной королевой», велел спустить на воду и вскоре с разрешения Тахбира и Руссы, оставшихся за регентов, пришвартовал на ближайшем к чертогу Яввузов причале в среднем течении Тархи. Регенты промеж собой переглядывались, скалясь, но ничего не говорили. Решение принимать все одно не им.

Соваться к Ниитасам с предложением мира или союза Сагромах не стал: старый Иден четко обозначил, что из всех генералов Яса пересекать его рубежи безнаказанно дозволено только пурпурным. Так он и написал в письме в Сиреневый дом: мол, чту ваше решение, выражаю запоздалую благодарность за помощь провиантом и проводниками в последние месяцы войны, когда Бансабиру держали в осаде, и посылаю пожелания всех благ. Велел гонцу передать послание на рубежах – начальнику гарнизона. Авось дойдет.

Наверняка дойдет. Он же тан, в конце концов.

И нужно еще что-то такое, что воздавало бы Бану не как правительнице или полководцу, но в первую очередь как женщине. Не оружие, не конь, не корабль. И не украшение.

Промаявшись несколько дней, Сагромах велел изготовить длинный плащ из струящегося лазурного шелка с серебряными нитями и жемчугом, такого же яркого и переливчатого оттенка, как застывшие воды на островах Северного моря. Оторочить соболем, скрепить серебряной пряжкой с фиолетовым пятном аметиста в середине, а на левом поле на уровне груди, там, где однажды скроется самое дорогое сердце, – вышить благородный профиль гордого северного волка.

И этот дар Маатхас прибережет до самого важного момента. Тогда Бану все поймет.

Охрана суетилась: убирали шатры, распутывали лошадей, проверяли заточку оружия, складывали по сумкам походную утварь.

– Ниим, – позвал Вал, – остались треножники.

Блондин откликнулся быстро, спрашивая Вала:

– Маджрух еще не вернулся?

Брюнет хмыкнул:

– Маджрух за время отдыха на западе отъелся и растолстел. Пока он на холм затащится!

– Ну, может, танша потому и погнала его вперед, пока остальные едят?

Вал хмыкнул:

– Ага, а еще потому, что с холма он скатился бы быстрей других, да? – уточнил брюнет. – Доходяга справился бы лучше, – он взглядом указал на Ри, неподалеку запихивавшего в рот последний кусок жареной рыбины.

– Вот потому что я доходяга, – отозвался тот, – танша и послала с разведкой Маджруха. Чтобы я съел его паек.

Вал опять усмехнулся.

– Сколь ни ешь, а все тощий. Порой мне жаль твою Айлэн.

Ри ничего не ответил, прожевывая еду. Его Айлэн, с которой он сблизился сразу после Бойни, на взгляд Ри, была счастливой женщиной: ей не приходилось в нем сомневаться.

– Надо позвать ее, – кивнул Ниим в сторону, где у склона стояла госпожа.

Вал проследил этот взгляд.

– Рано еще.

С горем пополам приторочив к седлу тяжелую поклажу, Ниим опять бросил взгляд на таншу и заметил, ни к кому не обращаясь конкретно:

– Она почти все время молчит с тех пор, как мы выехали из Гавани Теней.

Вал все-таки расслышал.

– Не лезь, Ниим. Сама разберется.

– Да, а потом как всегда, когда она сама разберется, нам опять перепадет чертова гора работы! – Впрочем, не похоже было, что Ниим чересчур уж досадовал.

– Чертова гора? – подивился подоспевший Дан. – Чую, пребывание в христианской стране даром не прошло.

Телохранители воззрились на командующего в ожидании. Тот отозвался:

– Маджрух вернулся. Северный тракт свободен, можем идти. Заканчивайте тут, я позову таншу.

Бансабира огляделась: широкая лента реки легла сквозь дол, змеясь, как свадебное покрывало. Чуть поодаль от берега в небо копьями взвились стройные тополя, за ними с северо-востока полосой распушились густогривые старые вязы и дубы. Словно холка дикого льва, с шеи которого свисало ожерелье оранжевых, красных и фиолетовых черепичных крыш, поднималась вдаль от берега насыпь, увенчанная каменной короной времени – родовой крепостью клана Ниитас.

И только это придавало ей величия.

По другую сторону реки не осталось ни долговязых тополей, ни раскидистых дубов. Прежде шелковистый шепот листвы смолк. Бойня Двенадцати Красок высосала из леса его некогда могучий дух с каждым вырубленным под корень деревом, обглодала, как кость, чащу до пустыря, а потом и его вылизала языками пламени до бессильной пустоты.

Будто откликаясь на растерянность матери-земли, Бансабира, крепко обхватив себя руками (запястье, поврежденное в бою с Гором, окончательно пришло в норму), сделала глубокий вдох, надеясь заполнить дыру в груди. Но в воздухе не было ничего, что могло бы заглушить тревогу. Тревожный ветер первых августовских дней сам был пустотой.

– Тану? – вывел Бану из оцепенения голос Дана. – Бивак закончен, мы готовы двинуться дальше.

Бансабира без всякого интереса обернулась к подчиненному, ничего не ответила, вновь поглядела на пустырь. Дан прикинул, что делать, и продолжил:

– Разведчики на месте. У подножия склона, судя по всему, засела небольшая шайка разбойников, но это не составит труда. Можем двигаться намеченным курсом напрямую в Пурпурный танаар.

Бансабира вздернула голову – Дан задумался: видел ли он хоть когда-нибудь ее уставшей или сутулой? – глянула на подчиненного косо.

– Не можем, Дан.

Командир мгновенно подобрался и посерьезнел: не уследил за порядком в рядах? Тц! В каких еще рядах! Их тут три дюжины мечей да несколько торговых, а кто-то, видать, успел здорово облажаться! Знать бы кто! Он сам, что ли?

Поскольку ни одного соображения не возникало, Дан ухватился за первое, что мог.

– Если вы беспокоитесь насчет разбойников… – заговорил брюнет и осекся. «Самое дурацкое предположение!» – отругал себя Дан. Ну как же, о разбойниках она беспокоится! Она, кто с четвертью сотни в свое время обставила полторы тысячи!

– Поворачиваем.

Лицо мужчины вытянулось: никаких видимых причин для перемены маршрута нет.

– Куда прикажете? – Дан собрался с мыслями.

– К деду, – бросила танша и, обернувшись, пошла к остальным, оставив командующего недоумевать вволю.

Ее лошадь, оседланная, переминающаяся с ноги на ногу, уже ждала. Бану приблизилась, и ласковое животное ткнулось теплой мордой в живот. Чудесная кобыла, спокойная и верная, – Бансабира погладила белую с серым лошадь по щекам, поцеловала в лоб и, неспешно обойдя, поднялась в седло. Здорово все-таки, когда можешь вот так, с легкостью, сама оказаться верхом.

Энум Ниитас поджал губы, отчего его разросшиеся щеки приобрели вовсе округлые очертания. Что она здесь забыла? Зачем пришла? Вдруг начнет увещевать отца, чтобы он после смерти завещал танаар ей, как старшему ребенку его старшего ребенка? Станет приводить доводы – мол, какой тан из него, Энума, он всю войну за стенами отсиделся. Впрочем, глупый довод: только последние идиоты машут мечом направо и налево и подставляются авангарду врага. Его удел управленца куда серьезнее и ответственнее. Он отвечает не только за солдат, но и за тех, кто не участвует в сражениях, – женщин, детей, стариков. Он в ответе за всех! А не только за тех, кто по глупости лезет в пекло.

Впрочем… Кажется, каждая пятая женщина Яса бралась за меч в минувшей Бойне. Ну, во всяком случае, так говорят.

Энум ударил ладонью по парапету высокой башни в донжоне и цокнул, не сводя глаз с пурпурного знамени Волкодавов Яса.

– Ахтанат, – обратился слуга, выскользнувший из тени лестничного проема.

– Чего тебе?

– Тан Ниитас требует вас к себе, говорит, тану Яввуз прибывает, до́лжно встретить.

– Я сейчас приду. – Энум отмахнулся.

– Тан Ниитас велел немедленно.

Энум вновь поджал губы, приняв совсем уж брезгливый вид. Скорей бы уж помер этот старикашка, прости Праматерь. Трудно с ним, никак не поймешь, чего хочет, что удумает, куда отправит.

– Ахтанат? – позвал слуга.

– Да иду я, – буркнул Энум и тяжело ввалился на лестничный спуск.

Прошло немногим больше года с тех пор, как они шли здесь в прошлый раз. А чувство такое, будто полжизни минуло. Или вся.

Гистасп оглядывал стены коридора, лица охранников, спину танши. Ровную, прямую, но его не обмануть – Гистасп мог поклясться, танша и сама вспоминает прошлый визит к Сиреневым, и от этого тревога в ее груди растет.

– Дорогая вну-учка! – растягивая слова, Иден Ниитас открыл объятия. Он сбрил хлипкие усы, но в целом остался все таким же маленьким, сморщенным и – даже издалека видно – злобным. Однако Бану стала его исключением, которое не подлежало суждению, упреку или похвале. И по тому, как Бансабира откликнулась, как вошла в объятия старика, как чмокнула обвисшую щеку, Гистасп понял, что искренние чувства танши совсем не такие, какими их хотели бы видеть многие.

– Уважаемый тан. – Бану отступила на шаг и коротко поклонилась.

– Ну стоит ли так официально, хм, да, – протянул Иден, возвращаясь на место и улыбаясь до такого прищура, от которого его ссохшаяся физиономия начинала напоминать лисью. – А, стоит ли, я спрашиваю? – почти философски интересовался тан. – Не лучше ли просто, по-семейному? Лучше ведь, да? Ах, Бану!

Бансабира улыбнулась.

– Как пожелает мой досточтимый дед. Дядя, – кивнула она Энуму.

Тот отозвался скомканно:

– Угу.

– Ну-ну, Энум, все же повежливее, перед тобой тану, а ты, хм-хм, пока что ахтанат.

На взгляд последнего, Иден захихикал премерзко. Чтоб он подавился! И, будто услышав пожелание сына, Иден закашлялся. Бансабира потянулась поддержать деда, но тот отстранил женщину жестом.

– Да ладно, дедушка, вы ведь сами сказали, что можно по-простому, как в семье.

– Сколь бы ни была коротка дистанция, нельзя отказывать человеку в уважении, – заметил Иден, не прекращая ехидно щуриться.

Бану на это никак не отреагировала, продолжив здороваться с родственниками. Энум надулся и молчал. Свита танши кланялась вместе с госпожой.

– Ну что это, хм, да, что ж, – принялся размышлять тан в привычной манере. – Надо бы к ужину подать больше приборов, да? – Как и следовало ожидать, несмотря на улыбчивое лицо, в голосе Идена не было и тени радушия или восторга по этому поводу.

– Нет-нет, – отказалась тану. – Мы не намерены обременять вас. Мои люди подождут в городе, если позволите, да и я не задержусь надолго.

– Так тебя привело какое-то дело? – Иден вскинул брови, отчего сквозь щелки его небольших глаз насыщенно зеленой полосой мелькнул интерес.

– Да, – кивнула Бану. – Семейное. Полагаю, как главы домов, мы могли бы обсудить его вдвоем.

Иден улыбнулся – на этот раз в душе. Он любил деловой подход, хотя никому и никогда не признавался в этом. Хотя бы потому, что не всегда мог проявить его сам. Старик помахал рукой, веля всем убираться. Бансабира оглянулась на сопровождение:

– Одхан, Раду, Шухран и Вал – вы останьтесь за дверью. Гистасп… – Альбинос подался вперед самую малость, выдавая готовность исполнить любой приказ: ему здесь откровенно не нравилось, и Иден Ниитас не вызывал в нем ни одной хорошей мысли.

– Остальных уведи в город и расквартируй на несколько часов в ближайшей гостинице.

– Как прикажете.

Когда таны остались вдвоем, Иден предложил перебраться в трапезную, напомнив внучке ее же словами, что «всякие переговоры и вовсе требуют стола». По указу Ниитаса принесли воды и молока (Бансабира налегла на второе): даже на исходе лета в этот год было жарко и душно, и пить хотелось почти всегда. Сделав несколько глотков, Бансабира подняла на деда, сидящего напротив, прямой взгляд. Тот ответил «в тон», и танша поджала в усмешке уголок губ: у нее и впрямь его глаза.

– Перво-наперво, я хочу сказать вам большое спасибо. Вы невероятно помогли мне в декабре: и припасами, и тем, что не дали пройти убегавшим Шаутам, и тем, что помогли взять Нера.

– Пф, – фыркнул Иден, – а ты думала, я взвалю месть за свою дочь всецело на плечи семнадцатилетней беременной девчонки?

Бансабира усмехнулась уже открыто:

– К тому времени я уже родила вашего правнука и не была беременной.

– Это мало что меняет. Твой отец, жалкий трус, оказался не способен принять ответственность кровной мести, и этим занялась ты. Я не мог отказать в поддержке, когда речь шла об убийстве Ранди Шаута. Правда, я слышал, он у тебя в плену.

– Именно так, – солгала Бану, намеренно не отзываясь на оскорбление в адрес отца. Не это сейчас важно. – Однако я повинна в смерти его дочери Сциры, двух его сыновей, включая одного из ахтанатов, и пленила почти всех выживших мужчин его дома.

Иден вздохнул и перестал улыбаться. Его брови вдруг опустились с углов, и лицо сделалось печальным и уставшим, как на покаянии перед алтарем Праматери.

– Это печальная участь, – сказал старик, и Бану поняла, что дед говорит не о пленных и убитых, а о тех, кому доводится быть им причиной. – Я рад, что тебе хватило духу не отступить, когда ты поняла, что значит иметь собственного ребенка.

Страшные воспоминания скользким ужом заползли в душу. Женщина махнула головой, прогоняя горечь памяти.

– Не будем об этом.

Иден качнул головой в знак согласия и вновь принял благодушный вид:

– Ну, так чем обязан? Вряд ли ты проделала такой путь, чтобы лично высказать мне благодарность или выслушать мои соболезнования и поздравления? Или за тем, чтобы сообщить результаты переговоров в Орсе относительно малолетки, которую выбрала Тахивран.

– У меня две причины увидеться с вами. Первая, как ни странно, связана с раману. Когда я уходила из Гавани Теней в прошлый раз, перед тем как… как стать тану Пурпурного дома, я обнаружила там кое-что. Об этом не знает никто, кроме меня, и сейчас мне тревожно, как не было давно. Думаю, стоит знать кому-то еще. Кому-то, кто в случае необходимости сможет использовать эти знания правильно и поступить верно.

Иден в ожидании совсем чуть-чуть приподнял брови. Бану набрала воздуха в грудь – и решилась.

Лицо Ниитаса почти не менялось в процессе рассказа, лишь иногда чуть приоткрывались и обратно сощуривались глаза, и дергались вниз обычно приподнятые тонкие губы.

– Как неожиданно. У тебя есть доказательства?

– Да, – кивнула Бану. – Я выкрала переписку раману. Если дадите слово не рассказывать об услышанном никому из своего окружения, включая наследников, я передам вам копии.

– А если нет?

Бансабира улыбнулась и развела руками:

– А если нет, кто, по-вашему, станет прислушиваться к словам старого-старого тана, который уже четверть века как выжил из ума и даже в лучшие свои годы на всю страну славился невыносимым нравом?

Ниитас молчал. Потом хрюкнул, потом еще – и расхохотался. Так, что стало ясно: какую бы маску ни носил тан Сиреневого дома, смеялся он в жизни очень редко и потому весьма противно.

– У тебя есть слово Идена Ниитаса, тана Сиреневого дома и защитника Яса. Ни мой сын, ни его дети, и никакой советник не узнает, о чем ты мне сообщила, Бансабира Изящная, глава рода Яввуз и правительница Пурпурного дома.

Бансабира посмотрела на деда. Молча и с той надеждой, с которой порой глядела на Юдейра с тех пор, как он стал тенью ее воли.

– А что еще? Собиралась поговорить о нашем соглашении?

– Соглашении? А, вы о браке Адара и вашей правнучки? – Бану отвела взгляд в сторону, рассудив безобязательно. – Если хотите, я могу хоть сегодня забрать девочку в Пурпурный танаар или, наоборот, вернувшись домой, прислать вам Адара. Пусть растут вместе, знакомятся, привыкают.

Иден поморщился, пожамкал губами и отказался. Рано пока: девчушке года не минуло! Бансабира кивнула и замолкла. Иден время от времени стучал по столешнице одним пальцем, но не торопил.

– Мне нужен совет опытного и мудрого человека, – наконец призналась Бансабира. – Не указ или требование, а совет, который не может дать никто в моем окружении.

– В каком деле? – полюбопытствовал тан.

– В личном.

Насколько у танов вообще могут быть «личные» дела, поправили мысленно оба защитника. Бансабира откинулась на высокую спинку тяжелого дубового стула и глотнула густого от сырости и жары воздуха.

– Думаю, вы догадываетесь, что, как только остыло тело отца, я получила несколько брачных предложений.

Иден изобразил на лице изумление, но в глазах деда Бану отчетливо читала: никакая это для него не неожиданность.

– Дайхатт прибыл со своим еще в лагерь, сразу на следующий день, и, в сущности, озвучил его у полога шатра, где лежало тело. Остальные были более тактичны.

– Кто остальные?

– Луатар, Ююл…

– Даже Ююл? Рыжий? – Веселью Идена вдруг не стало предела. – А-ха-ха-ха-ха! Ююл? Правда?! – Он согнулся и заколотил ладошкой по столу. Тан хохотал до того заразительно, пусть и жутко, что Бану тоже невольно улыбнулась, хотя, когда начинала разговор, ситуация вовсе не казалась ей смешной. – Ююл, Праматерь! И кого он предложил? Себя?

– Куда уж! Кажется, он надеется с помощью этого брака вытащить из плена Маатхаса хотя бы одного из сыновей.

– Вытащить от Маатхаса и передать тебе? Ну дает! А-ха-ха-ха! – Бансабира только пожимала плечами, недоуменно поглядывая на внезапную радость деда.

– Это предложение очень странное, – заговорила Бансабира. – Мы с Маатхасом разбили рыжих вдвоем, у них наверняка ко мне счеты. Так что я не верю, что наш брак может кончиться чем-то хорошим.

– И правильно, – рассудил Иден, постепенно приходя в себя, протирая глаза. – Как только мелкий рыжий будет на свободе, хитростью вотрется в доверие к твоим людям, а потом, науськанный отцом, заколет тебя ночью прямо в постели. Уж чему ты научила Оранжевого тана, так это хитрить, – довольно оскалился Ниитас, потом потер бритый подбородок. – Хм-хм-хм… Луатар, Ююл, Дайхатт… Не ходи к жрецам – другие таны тоже подсуетятся со сватами в скорые сроки. Да уж, да уж, подсуетятся… Интрига! – торжествующе вскинул указательный палец Иден. Правда, внучке его решительно увлеченный настрой не передавался, и тан приутих.

– Поэтому я здесь. – Бану обхватила кружку длинными белыми пальцами и уставилась на молоко таким взглядом, будто надеялась разглядеть в нем будущее. – Кто бы чего ни предложил, выбирать придется между Маатхасом на севере и Дайхаттом на юге. Посоветуйте мне, – закусила тану губу и подняла глаза.

– Маатхас тоже? Или ты загадываешь наперед? – перво-наперво поинтересовался дед.

Бансабира напряглась: официального предложения тан не делал, пусть бы и уверял сто раз в серьезности чувств.