Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 349 страниц)

Бансабира перевела взгляд на правую руку – на указательном пальце сидело бронзовое кольцо с замысловатым вензелем ее собственного признанного мастерства третьей ступени. Да уж, опыт Храма Даг тоже не помогает в решении всего одной солдатской судьбы.

По сути, Ул не сделал ничего особо предосудительного, и вина его невелика. Если уж чему и может послужить его смерть – только устрашению в дисциплине воинства. Но это бессмысленно – ее бойцы, конечно, не святые (особенно на привалах и биваках), но в смысле порядка на них грех жаловаться. Про моменты сражений говорить нечего – за восемь месяцев под ее управлением ряды привыкли биться слаженно, действовать решительно, приказы исполнять безотказно и безоглядно. Редко когда в пылу сражения приходилось выбивать из какого-то юнца несвоевременный страх. Ул, к слову, был не из их числа.

Но даже если был бы – за такие провинности наказание всегда несет командующий подразделением. Ведь известно, что если инструкция боевых действий неясна, если разъяснениям и приказам не доверяют, то это вина полководца. Однако когда инструкции повторены трижды, приказы объяснены пять раз, а среди воинов по-прежнему находятся те, кто не исполняет их, это вина командиров.

Ул был обычным рядовым. Никогда не малодушничал и всегда выкладывался в полную силу, особенно после того как Бану приблизила его. На поле боя нередко воодушевлял боевым настроем ближайших соратников.

И несмотря на все это, оставить бойца безнаказанным Бану не могла – недопустимо, когда солдат находится там, где быть ему не полагается.

Лампа наполовину выгорела, когда вернулся Юдейр с каким-то снадобьем. Бану, не отводя от огня глаз и не дав мальчишке ничего объяснить, проговорила:

– В отличие от меня, Юдейр, ты все минувшие восемь лет прожил здесь, в Ясе. Возможно, ты можешь мне объяснить, почему и за что мы воюем?

Юдейр приблизился, поставил лекарскую склянку на стол и спросил:

– О чем вы, госпожа?

– Я вернулась домой меньше года назад. Отец сказал мне: «Бери меч и веди людей», – и я подчинилась. Вроде как таны вздумали сводить давние счеты, коль уж власть им не препятствует. Стоило воспользоваться случаем, к тому же я отлично понимала, что не могу не показать себя в войске, будучи наследницей отца. Люди не склонны воевать за тех, о ком ничего не знают. Поэтому я здесь. Но я представления не имею – почему здесь другие? Почему где-то в центре Яса сидит Сабир Свирепый и еще где-то – его бастард? Нет, у меня, конечно, есть пара соображений, но если я права, то совсем уж становится неясно, зачем во все это дерьмо влез, например, Маатхас? Или ты. За что ты воюешь, Юдейр?

Оруженосец отозвался далеко не сразу. Наконец прочистил горло и негромко, почти тихо ответил:

– Я обязан вашему отцу, госпожа, всем, что имею. Я с самого начала знал, что пойду за ним, куда и когда он скажет. И сейчас я особо признателен ему за возможность служить вам – за вами я пойду даже дальше, – усмехнулся юноша, но Бансабире не передалось его веселье, и Юдейр, смутившись, вновь стал серьезным. – Ну и потом, многими движет месть. Не стоит недооценивать старые счеты, тану. Не стоит недооценивать горе обычных солдат, их матерей и жен. Почти никогда народ не поднимается так единодушно, как перед лицом общей обиды. Я слышал, тану Яввуз, первая жена Сабира Свирепого, погибла у вас на глазах. Разве вы, – с нажимом произнес оруженосец, – не хотите отомстить за мать?

«Хочу, – мысленно усмехнулась Бану. – Он все правильно говорит: я ведь и с Гором пошла только для того, чтобы научиться убивать врагов. Поганых Шаутов в первую очередь, и всех остальных, кто встанет на дороге, заодно с ними. Да, пожалуй, не стоит забывать об этом. Спасибо, Юдейр, теперь я знаю, что ответить Рамиру».

Не меняясь в спокойном лице, Бансабира произнесла:

– Безусловно, за свою мать я прирежу каждого Шаута, которого найду. Но не следует закрывать глаза на то, что она была дочерью Сиреневого дома Ниитас, и мой дед не особо спешил нам помочь, пока мы, убегая от алых, прятались в укреплениях среди холмов в его землях. Если бы не проблемы Идена Ниитаса с Луатарами, он бы давно плюнул на родство и вонзился или мне в спину, или отцу в горло.

«Будет мешать – отвечу тем же», – решила твердо.

– Пора спать, – строго выговорила тану. – Я лягу сама, иди.

– Но, госпожа, лекарство…

– Юдейр.

Тот примолк и вышел.

В конце апреля пришел срок Элайны разрешиться. Королева Гвендиор настаивала на повитухах, которые приняли роды у принцессы Виллины, но юная герцогиня решительно избрала в качестве главной своей помощницы золовку. Шиада перерезала пуповину, соединявшую двух людей, отослала остальных женщин, поблагодарив за помощь, и вложила тельце в руки уставшей счастливой матери. Когда кормилица забрала малыша, жрица села на кровать и, улыбаясь, протерла лоб заснувшей.

Элайна не хотела нарекать малыша без отца, но подумала, что предложит мужу имя Роневаля.

– Я думаю, Ронелих будет в восторге, – одобрила жрица.

Малышу не было двух недель, когда пришло известие об окончательной победе Иландара, и еще не минуло полутора месяцев, когда в Кольдерт возвратился его отец, а вместе с ним Лигар, король и те мужи столичных земель, которым посчастливилось выжить.

Если Ронелих вернулся сам, живой и сравнительно здоровый, то Берада везли на носилках.

«Праматерь!» – выдохнула Шиада, увидев супруга. Он не заслужил смерти, к тому же такой тяжелой, в агонии. Ведь если бы заслужил – умер бы в дороге, до того, как попал на глаза Второй среди жриц, наделенной силой поднимать даже мертвых.

– Что произошло? – спросила одного из сопровождавших повозку солдат. Однако ответил ей король, что, хромая, подошел со спины:

– Берад закрыл меня собой в бою, когда мне прострелили ногу. Бился, как лев, пока к нам не прорубились мои гвардейцы. После он едва достиг укрытия, прежде чем остальные смогли добить противника.

Шиада помрачнела:

– Но зачем было заставлять его преодолевать такой длинный путь? До Бирюзового озера было намного ближе!

Нирох, усмехнувшись, развел руками:

– Он заявил, что единственный лекарь, способный поднять его на ноги, из тех, кому он согласен доверить жизнь, остался в Кольдерте. Берад нужен мне, Шиада, сделай все возможное.

Жрица не ответила, но приказала – хоть не была здесь владычицей – нести мужа в лазарет. Все прочие дела временно отступили. Шиада переоделась в самое простое платье из тех, что имела: предстояло изрядно выпачкаться. Тело мужа, и прежде испещренное шрамами, синело и чернело от ссадин и синяков. Бедро и плечо при малейшей тревоге сочились кровью: одна рана колотая, другая резаная.

В каждый шов, в каждое движение пальца, наносящего мази и бальзамы на мужские раны, жрица вплетала слова молитв. Горячих, искренних, тех самых, за которые муж и свекор неоднократно грозились ее высечь.

Уставшая, вернулась к себе уже вечером, рухнула в кресло, прикрыла глаза. Так и проспала бы ночь сидя, если бы Растаг, пришедший проведать сестру, не уложил ее в кровать. Зато сам заснул в том самом кресле. Утром Шиада узнала, что ни отец Элайны, ни их собственный не выжили. И не только они. Старшее поколение ушло, молодое поредело: в битве с саддарами пали тысячи.

– Стало быть, Ронелих теперь герцог Мэинтара? – спросила Шиада.

– Ага, – подтвердил Растаг. – А Элайна герцогиня.

– К слову спросить, ты видел нашего племянника?

– Видел этого крепыша! – растекся в улыбке мужчина. – Такой славный мальчуган! Ему уже месяц, верно?

– Даже больше. Он родился через пару дней после моего дня рождения, и я рада, что причастна к его появлению на свет.

– Я бы хотел, чтобы и меня встретила жена с ребенком на руках. Я думаю, я готов, но вряд ли мне уготовано хоть что-то похожее на счастье Ронелиха. Я ведь всего лишь третий сын… – Растаг потер затылок.

Шиада взяла брата за руку и, улыбаясь, заглянула ему в глаза.

– Ты такой глупый, Растаг, – ласково проговорила сестра. – Тебе выпал шанс стать самым счастливым из всех детей герцога Стансора и Мэррит Сирин. Ронелиху, конечно, повезло, что они с Элайной прониклись друг к другу симпатией, но такое встречается редко. Ни ему, ни мне не дано права выбирать, отталкиваясь единственно от собственных чувств. А ты это можешь, Растаг, именно потому что ты – третий сын. Тебе не видать надела, титула, невесты с громадным приданым, но если гордость и зависть не затмят тебе разум, ты найдешь простую девушку из какой-нибудь небогатой, может, даже обедневшей дворянской семьи с невысоким титулом или, наоборот, из семьи купчих, вовсе лишенных дворянства. И она полюбит тебя искренне, по-настоящему, за то, каков ты есть. Ваши дети родятся от любви, между вами будет верность. Ни первым сыновьям, ни старшим жрицам такого не уготовано.

Растаг нахмурился в ответ:

– Твой брак настолько тяготит тебя?

Жрица усмехнулась, мистически сверкнув глазами:

– Сказанное мной было бы очевидно, даже не будь я в браке вообще. – Она вздохнула и продолжила: – Я хорошо отношусь к Бераду, но этого мало, чтобы быть семьей.

– У тебя нет возможности размышлять о своих чувствах долго. Если в моем случае время не столь губительно, то ты рано или поздно выйдешь из детородного возраста. Тебе нужно или смириться с нынешним мужем, или найти другого.

Жрица отвернула от мужчины лицо:

– Никаких других мужей мне не нужно. От этого бы отделаться. Зато тебе… Растаг, это не мое дело, но свободно ли твое сердце?

– Зачем спрашиваешь, маленькая сводница? – Брат аккуратно ущипнул жрицу за щеку, заставляя улыбнуться.

– У нас в замке есть одна девушка, Нелара. Я не навязываю, но приглашаю тебя погостить, может быть, кто знает, вы понравитесь друг другу.

– Сколько ей лет?

– Четырнадцать с небольшим.

– Я приеду.

Жрица улыбнулась, когда брат – что совсем не положено в отношении старших жриц! – потрепал ее по медной макушке.

Шиада не только выхаживала мужа, но и руководила лекарями лазарета, которые врачевали раны других. Возвращаясь в спальню поздно ночью, разбитая и уставшая, не чувствуя ног и рук, стягивала платье и падала на кровать. Не слушала благодарностей и не слышала упреков тех, кто не доверял «дьявольским проискам ведьмы». Просто делала то, что велел долг. Постепенно герцог стал приходить в себя, различать очертания знакомого женского лица. Через несколько дней он уже мог спокойно сидеть и разговаривать, иногда при этом морщась от ноющей боли в плече.

Вставать с постели Шиада пока не разрешала, и Берад слушался. Король время от времени наведывался в лазарет, подмечая, что многие идут на поправку. Он все еще прихрамывал и всякий раз изображал изумление – мол, почему при умениях племянница не может поставить на ноги мужа вторую неделю? Берад нужен ему в совете, следует пользоваться случаем, когда герцог в Кольдерте.

Однажды жрица не выдержала и прогремела в ответ:

– Потому что я не Богиня! Какой был смысл везти его, не оказав толковой помощи? Удивительно, что он вообще не умер! Лучше бы доставили его в герцогство и отправили мне гонца!

Нирох сначала стушевался, потом нахохлился, задетый за живое поведением родственницы.

– Я говорил, он сам настоял на этом, – отозвался он почти обиженным голосом.

– Нашли кого слушать!

Король не знал, что возразить, поэтому поинтересовался состоянием других. Когда он ушел, Берад негромко обратился к супруге:

– Ты могла бы быть повежливее, Шиада. Он твой родич, но он король.

– Вот именно, он всего лишь король.

Берад едва не поперхнулся слюной, но возражать не стал.

– Ты всегда говоришь что думаешь, – произнес он наконец. – Пообещай мне отдохнуть сегодня как следует.

– Посмотрим.

– Я настаиваю, Шиада, – твердо проговорил мужчина. – Ты выходила кроме меня еще по меньшей мере пол-лазарета! Поэтому я…

– Ох, Берад, замолчи, – отмахнулась, отжала ткань, которой только что протирала швы на груди мужа, вытерла руки грубо сотканным полотенцем и поднялась: – Я скоро вернусь, постарайся поспать.

На следующий день Шиада разрешила мужу перебраться из лазарета в спальню. Гвинет развела огонь в камине. Берад долго молчал, наблюдая за женой. За дни беспамятства Лигар переосмыслил для себя неожиданно много. Что из того, что они с Шиадой спят в разных постелях? Если Бог будет милостив, жена однажды сама придет к нему. Надо только запастись терпением. Потребности? У него трое бастардов, ничто не мешает плодить других. В конце концов, интимное место есть у каждой женщины.

И тогда обретает смысл все остальное: чувство долга, мягкие руки и чуткое сердце. Две последние войны иландарцев начались с видений Шиады и ее лояльности короне. Да, может, в ее лице Лигар получил ужасную супругу, но, бесспорно, отличного союзника.

– Удивительно, но, кажется, я первый раз подчиняюсь женщине. Никогда бы не позволил лечиться так долго и никогда бы не допустил, чтобы единственной моей компанией во время недуга была жена.

– Не верю, что тебе не по нраву.

– Напротив. Благодарю. – Берад потянулся из кресла в сторону, взял жену за руку и поцеловал ее ладонь. – Но ты потратила на меня уйму времени и сил, и, должен признать, мне любопытно – для чего?

«У тебя ведь был такой отличный шанс избавиться от меня и вернуться на свой остров», – услышала жрица то, что Берад побоялся озвучить.

«Да тебе не просто любопытно – тебя который день этот вопрос изводит, как зуд от комариного укуса», – мысленно усмехнулась женщина.

– Хорошие люди не должны уходить раньше срока, – высказалась жрица. – Кэй еще не готов занять твое место ни в замке, ни в воинстве.

Берад молчал, не зная, что говорить.

– Шиада, тебе совсем неинтересна судьба отца? – Да, кажется, нашел тему, куда можно увести разговор.

– Я знаю, что он погиб.

– И ты…

– Мне все равно. Он был просто инструментом для пришествия в мир другого инструмента. Да упокоит его душу Богиня Умертвия. Хотя бы на время, – проговорила женщина. – Ну и дай ему Праматерь в следующий раз родиться приверженцем истиной веры, а не ее извращенного осколка.

– Ты иногда бываешь страшным человеком, Шиада, – глухо проговорил Лигар, глядя на жену не моргая. – В свое время я плюнул бы в того, кто сказал, что из той пятнадцатилетней девчонки, в которую я влюбился, выйдет то, что вышло.

– Жалуешься? – ехидно протянула жрица.

– Нисколько.

«А как еще можно ответить?!» – в сердцах подумал Берад. Так, чтобы опять не услышать что-то вроде «ты знал, на что шел».

Шиада ухмыльнулась, выдав мужу, что прекрасно его слышит.

– Вот и правильно. Я тоже не жалуюсь, – отвела глаза от собеседника и встала. – Уже поздно, Берад, пора отдыхать.

Берад ощутил послевкусие горечи во рту: Господи, она всегда заканчивает разговоры своим словом, не считаясь с другими. Еще бы, Вторая среди жриц жила в Шиаде в полной мере, даже если сама жрица порой думала иначе.

К концу апреля дядя Бану Тахбир, оставшийся охранять родные пенаты, прознав о положении племянницы, прислал ей небольшое подкрепление – отрядил окольными тропками несколько маневренных и неприметных отрядов общей численностью в пятьсот человек.

В окрестных лесах обложенной крепости на севере Оранжевого танаара уже вовсю сновала дичь, питавшаяся молодой травой и первыми назревшими цветами. Теперь фуражировка стоила пурпурным войскам меньше усилий и приносила больше результатов. А заодно – непреодолимой ненависти и зависти со стороны осажденных.

К этому же сроку в Оранжевый танаар пришли вести, что Русса-Акбе попал в плен к Дайхаттам. Знал ли об этом сам «Яввузов бастард», который преспокойно стоял лагерем на озере Сатусан, оттягивая часть черного воинства от армии Сабира, Бану в курсе не была.

Тем не менее по приказу Бансабиры слушок распространили бойко. И когда молва сделала свое дело, тану отвела войска от стен осаждаемого города – якобы на помощь брату. Приказа к атаке ждали в любой момент.

Бану отошла как раз вовремя – обозленные, доведенные до предела отчаяния горожане и защитники крепости предприняли вылазку, готовые умереть в бою, нежели «подохнуть подобно крысам». Сквозь открытые ворота просочились наиболее стойкие и крепкие, однако, завидев открытый доступ к лесам, полным хоть какой-то снеди, бойцы утратили ярость. Вслед за ними выступили те из горожан, которым хватало сил двигаться – бежать, нестись вперед за едой. Вразнобой летели оранжевые к лесам.

Спрятавшиеся по приказу тану в окопах вокруг стены пехотинцы по сигналу Гистаспа хлынули внутрь, как только поток устремившихся к еде стал иссякать. Завидев, что бьют своих, оторвавшиеся вперед воины-защитники крепости устремились обратно, проклиная на чем свет стоит, Бану Злосчастную и ее бабскую хитрость. Часть солдат Гистаспа уже сражалась внутри – приказ был по возможности ограничить кровопролитие и, исключая только крайние случаи, щадить женщин и детей. Разбойничать на пике ярости не имело смысла – ослабший от голода и жажды враг (Бану еще в самом начале осады приказала засыпать отходящий в город рукав местной реки) не представлял существенной угрозы.

Обезумевшие защитники с остервенением рванули к воротам на выручку оставшимся в крепости. Сразу за воротами, щит к щиту, выстроились четыреста тяжеловооруженных пехотинцев, ощетинившихся копьями. В спины оранжевым тем временем врубились топоры многочисленной пурпурной конницы, которая летела подобно ветру. Один удар конной волны – и весь отряд рыжих оказался на грани гибели от «столкновения друг о друга двух скал».

Сообразив, что к чему, рыжие запросили пощады. Бану не свирепствовала.

Вечером того дня Бансабира отослала из числа сдавшихся горожан пару посланцев с одинаковым донесением тану Ююлу:

«У тебя остался один действительно значимый форт на севере, многоуважаемый тан Ююл. Как ты отблагодаришь меня за то, что я столь ревностно обороняю оранжевые рубежи от коварных предателей Шаутов?»

Несколько командиров из числа собравшихся в приемной зале цитадели гоготнули. Но когда гонцы исчезли из виду, Гобрий буркнул:

– Вам не кажется, что это слишком?

– Не кажется. Пусть рыжий хоть немного почешется.

– Шутка мне нравится, но Ююл действительно не простит вам такого плевка, – согласился с товарищем Гистасп.

– В том и суть – плевала я на прощение рыжих.

Такул позволил себе нечто непредвиденное:

– Праматерь богов и людей и Владыка вод Акаб все же не одобряют воинской заносчивости, та…

– Только не надо мне тут разводить беседы о богах, Такул, – предупредительно перебила Бану. – В моем мире существует только одно божество – Мать Сумерек, и, чтобы заручиться Ее поддержкой, достаточно целенаправленно принести кровавую жертву. Как думаешь, сколько человеческой крови за неполный минувший год я подарила Всесильной Госпоже Ворон?

Поскольку ответа вопрос не требовал, Бану повела рукой в воздухе:

– Ладно, идите, празднуйте со своими людьми. Сегодня надо отдохнуть.

Командиры поднялись с мест и, прежде чем выйти, вразнобой обронили «Благодарим, танша». Гобрий задержался с выходом.

– Тану, – сухой скрежещущий голос прозвучал на редкость учтиво, – вы… позволите мне сообщить тану Сабиру о ваших успехах?

Вот так вопрос. Бану притушила блеск в глазах и прочистила горло:

– Позволяю.

Поклонившись, Гобрий вышел. Сидевший поодаль и сохранявший прежде молчание Юдейр, не тая благоговения, спросил:

– Вы всегда знаете, что должны делать, не так ли, тану?

Бану задержала у губ бокал с водой. Попробуй она не знать или не делать, вся армия уже удобряла бы землю.

– А ты всегда знаешь, когда можно говорить, а когда стоит молчать, – улыбнулась женщина. – Ни один из них не понимает и не ценит своего места лучше тебя.

– И тем не менее они идут за вами, госпожа. Вы не позволяете себе сомневаться, и это не дает сомневаться им.

– В этом суть лидерства.

– Вы хороший лидер. Вы ведете людей к победам, и они уже почти полгода болтают о вашей избранности Матерью Сумерек, – с гордостью заговорил оруженосец.

Бану смерила его снисходительным взглядом: яды Шиады, да велика ли цена такой преданности? При первой же ошибке найдется куча народу, которая повесит на нее все грехи Этана, включая развал Ласбарнской Империи силами Западного Орса и Адани, который случился черт-те когда.

Танша усмехнулась, а потом и вовсе захохотала:

– Юдейр… – поднялась, обошла стол, взяла немного вяленого мяса с дальнего блюда – ближайшее к ней было уже пусто. – Сиди, – остановила вспружинившего Юдейра.

Поразмыслив, пододвинула к своему креслу все блюдо с едой и вернулась на место. Из-за закрытых дверей и приоткрытых ставней доносились звуки всеобщего гуляния и празднования очередной победы, перемешанные с воем взбудораженных волкодавов в передвижных псарнях.

– Садись рядом, поговорим по душам.

– Ч-что вы! Я не могу есть с вами вмес…

– Садись, сказала, – для пущей убедительности ткнула пальцем в сторону соседнего стула.

Юдейр сел. И опять покраснел.

– Секрет побед совсем не интересен, поверь. Самое главное, что ты должен понять, – прежде чем повести и обучить отряд или воинство, надо самому стать непобедимым. Потому что на самом деле, Юдейр, это единственное, что зависит от тебя. Возможность победы заключена только в противнике. Ты можешь не дать победить себя, и твой враг тоже может не дать одолеть его; соответственно победу можно знать, но ее нельзя сделать. В этом парадокс войны.

– Хотите сказать, вы никогда не были уверены в успехе, ведя людей? – Недоверие в голосе Юдейра размером сошло бы за тяжелую колесницу.

– Нет, – Бану ухмыльнулась, отрицательно качнув пальцем. – Ведя людей, Юдейр, я всегда знала, что не допущу их гибели, а это другое.

Приметив глубокую складку над переносицей молодого мужчины, Бану терпеливо вздохнула:

– Объясню подробнее, Юдейр. Скажи, ты понимаешь, почему я взялась за осады именно весной?

– Да, госпожа, – честно ответил юноша.

– Отлично. Тогда ты должен понимать, почему вчера вечером я приказала отойти от города. – Юноша кивнул, давая госпоже возможность продолжать. – Оранжевые нуждались в еде и воде, которые были у нас, грязных ублюдков, что пришли в их мирные дома и довели несчастных рыжих до форсированной фуражировки – поистине отчаянного шага, – заверила женщина. – Вместе с тем Сцира Алая или еще кто из Шаутов сейчас могли бы с легкостью врезаться нам во фланг в надежде по старой памяти, так сказать, раздавить нас на пару с рыжими. Но алые этого не делают – потому что знают, что союзы заключаются трудно, а распадаются легко. И как бы оранжевые ни ненавидели нас, Шаутов они ненавидят куда сильнее. Верна древняя истина – нет врага страшнее, чем вчерашний друг, поэтому Шауты знают, что оранжевые помогут не им, а нам. Мы с самого начала были честны в намерениях, а как это ни смешно, Юдейр, стоит изобразить из себя поборника честности и справедливости – и все мигом кидаются тебе помогать, даже если ты пытаешься разрушить весь привычный миропорядок. Ну или хотя бы перестают ставить палки в колеса и говорят, что ты безусловно во всем прав.

Юдейр таращился на таншу в таком недоумении, будто вообще только две минуты как проснулся и совсем не понимал, что происходит. Бану продолжила:

– В этом вся тайна: противника заманивают выгодой и удерживают вредом. Запомни, утомляется даже тот, кто исполнен сил, заставить голодать можно и сытого, а сдвинуть – прочно засевшего. Всегда ясно представляй, когда стоит биться, когда – отступать; когда брать числом, а когда – хитростью; всегда соблюдай осторожность – до тех пор, пока соблюдать ее не надоест противнику.

В голове Юдейра мелькнула яркая, как искра, мысль: «И ведь правда, она порой до тошноты терпелива».

– И самое главное, если хочешь побеждать в битвах, никогда не позволяй государю руководить тобой. Тем более нашему, – скривилась танша. – Будем честны, государи Яса, раман и раману, плевали на то, что делается в стране. Предоставленные сами себе, таны грызутся, а династия и в ус не дует. Но речь не о том.

– Подождите, госпожа! – Юдейр замахал руками. – Простите, – тут же извинился за дерзость. – За… зачем вы выговариваете мне такие… это?

Бану, несмотря на предшествующее радушие в голосе, проговорила неожиданно холодно:

– Потому что у меня большие планы, в том числе и на тебя. Постарайся не задираться и не забывать, что ты знаешь обо мне больше, чем другие. Если хоть один поступок или одно просочившееся слово всколыхнет во мне даже тень сомнения на твой счет, мне не придется гадать, чью голову сечь. Ты верно сказал, Юдейр, я всегда знаю, что должна делать.

Юдейр не дрогнул, продолжая прямо смотреть госпоже в лицо.

– Если однажды по какой-нибудь неведомой мне причине такое случится, тану, я сам подам вам меч и даже не помолюсь перед смертью, – заверил юноша.

– Почему? – внезапно спросила Бансабира, почувствовав насыщение и отодвигая от себя блюдо с мясом ближе к Юдейру.

– Что – почему? – заморгал оруженосец, вцепившись правой кистью в левое плечо. Инстинкт самосохранения безошибочно учуял подвох.

– Почему ты так предан? Я знаю, почему за мной идут Гобрий с Гистаспом и почему за отцом идут Видарна с Отаном и толпа других, – все они, как ни крути, алчут славы и золота для себя лично или для семей. Но почему за мной следуешь ты, Юдейр? – Смотрела строго, даже надменно. Слова хлестали жестче, чем кнут Шавны Трехрукой. – Оруженосец. Рядовой. Безродный.

Пальцы на предплечье юноши сжались сильнее. Он вмиг оробел, голос охрип:

– Вы сами знаете, тану. – Юдейр встал, виновато опустив бирюзовые глаза.

Бансабира, гордая и прямая, отвернулась, опять поднесла к губам бокал с водой.

– Любишь меня? – спросила не глядя и сделала глоток.

– Люблю, – ответил еще глуше.

«Я тоже любила когда-то, – подумала женщина, посмотрев на воду в сосуде. – Лет сто назад».

Глотнула, громыхнула бокалом о столешницу и, поднявшись, вцепилась в оруженосца взглядом:

– Бросай это. Любовь превращает человека в размазню. Да благословит тебя Кровавая Мать, – и ушла.

Ушла, не позволив последовать за ней – Юдейр почувствовал.

«Неправда, – подумал мужчина, уставившись на закрывшуюся дверь. – Неправда! Любовь делает невероятно сильным! Любовь делает сильным!!!»

Крупные кулаки напряглись до белизны суставов. Юдейр качнулся, сотрясаясь всем телом, и почувствовал свинцовый ком в горле. Все бы отдал, чтобы поблизости не было стражников, а за стеной не почивала возлюбленная госпожа, – выл бы, что тот волкодав, которому не давало спать веселье солдат.

Бансабира переступила порог выбранной спальни – через комнату от приемной залы небольшой довольно старой, ветхой цитадели из камня и дерева. В глубине комнаты стоял человек, укутанный в черное, – только полоска для глаз видна. Бансабира закрыла дверь, не оборачиваясь, остановилась и замерла. Незнакомец медленно поднял руку и потянул повязку, скрывающую лицо, вниз до подбородка. Бану прищурилась:

– У тебя есть двадцать секунд, чтобы доказать мне, что ты от Рамира, – спокойно произнесла женщина, твердо положив руку на рукоять меча.

Мужчина скинул капюшон плаща и заправил за ухо волосы, оголяя мочку с серьгой. Видимо, на ней было выгравировано «Рамир», но с такого расстояния и в полумраке Бансабира точно сказать не могла. Танша качнула головой:

– Ничего не доказывает – ты вполне мог добыть серьгу, убив Рамира. – «Прокалывать себе уши, конечно, мерзко, но в жизни приходится делать и куда более решительные вещи».

– Рамир один из лучших воинов…

– Но не лучший. Десять секунд.

– Свой первый шрам, вон тот, над бровью, вы получили до клейма.

– Уже что-то. – Бансабира размеренно и немного величественно прошла в глубь комнаты, не позволяя посланцу расположиться. – Говори.

– «За мной следят днем и ночью после вашего сражения. Чтобы все вышло, как вы хотите, я прошу не меньше восьми недель, – отчеканил странник, вытянувшись по струне. – В благодарность за терпение я вручу вам редкий подарок».

Бансабира кивнула, не задумываясь, что имел в виду шпион в последней фразе сообщения, – когда явится, сам расскажет. Или подарок вручит.

– Надеюсь, не надо напоминать, что в твоих интересах не знать, о чем речь? – уточнила Бану.

– Я не ношу клейма, в отличие от вас, мне не понять, что и как связывает вас с Рамиром. Но ему я предан, и он велел не задавать вопросов.

– В таком случае вот ответ: «Я даю тебе два месяца, Рамир. Ты найдешь меня по цвету, что носишь на левой руке. Да благословит тебя Кровавая Мать Сумерек». Запомнил?

Посыльный повторил слово в слово.

– Тогда свободен. Пусть и тебя благословит Госпожа Войны. – «В конце концов, это самое нужное сегодня благословение».

Бансабира расположилась ко сну, стараясь побыстрее заснуть и отдохнуть: утром перво-наперво нужно устроить обход раненых. Удивительно, но в сегодняшнем сражении пурпурное воинство не потеряло ни одного бойца. А вот пострадавших, в том числе со смертельными ранами, – добротное двузначное число. И кто знает, все ли они доживут до утра?

Из числа раненых от кровопотерь и болевого шока за ночь скончалось шесть человек. Остальные раненые сильно задерживали Бану, но выбора не было – пришлось загоститься в захваченном городе на неделю. Ох, и непозволительная роскошь, корила себя Бансабира, промедление.

Тем не менее людям давно пора отдохнуть и залатать дыры в рядах. А заодно – пограбить. Так лихо и много, как только удастся.

Темнобровый тан Ююл сжал в левой руке кубок с вином, замер, швырнул его в стену.

– Да когда уже сдохнет эта кровожадная баба?! – прогремел мужчина, заставив приближенных вздрогнуть. Заметив, как в страхе вжал голову в плечи самый младший из его сыновей, любимец от водной жены Миин, тан постарался умерить пыл: – Кто бы знал, что от такой маленькой танши будут такие большие проблемы?

Никто не посмел ответить. Гонца казнили.

Бансабира потратила всю первую половину пятого дня стоянки, наблюдая за учениями воинства: построения и маневры, маневры и построения. После обеда потренировалась сама, а вечером собрала пятерых командующих в приемной зале, раскинув перед ними карту и объясняя следующий бросок. Цель ясна, подтвердили мужчины. Тогда завтра нужно донести суть действий до отрядов и подразделений и начать муштру.

– Это правда? Она согласилась? – вместо приветствия спросила Сцира, влетая в шатер капитана разведки. Рамир едва сдержался, чтобы не кинуть в женщину нож со стола или хотя бы металлический кубок. Нервы были ни к черту, за последнее время Сцира доконала его окончательно. Ночью она превращалась в невероятную любовницу, но днем…

Днем Рамир не мог сделать и шагу, чтобы не наткнуться на какого-нибудь соглядатая молодой генеральши. Сцира больше не обременяла себя необходимостью оповещать о визитах – просто бесцеремонно вторгалась в шатер, как сейчас, не то опасаясь, не то надеясь застать возлюбленного за чем-то таким, что однозначно доказало бы его измену. Сцира требовала отчетности по каждой случайной мелочи. Сцира расспрашивала, где Рамир был и что делал, всякий раз, как ее шпионы, половина из которых даже не пыталась как-то себя скрыть, упускали его из виду. Сцира читала почти всю его переписку, а самого использовала в качестве писца, заставляя составлять послания для ее отца-тана и наблюдая за эмоциями Рамира, пока он пачкал бумагу.