Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Девушка-секретарь вскинула голову и посмотрела на нас. Встретилась взглядом с моей провожатой и кивнула.

– Проходите, ждёт, – сказала она.

И мы прошли. За второй дверью, слегка поменьше и попроще первой, оказался непосредственно кабинет.

Шикарный ковёр под ногами, высокое и широкое окно, с белыми занавесками и тяжёлыми красными шторами по сторонам, сейчас открытыми. Большой дубовый Т-образный стол с креслами вдоль него. Шкафы с книгами, папками и бумагами. Оружие, развешанное по стенам. Аквариум с рыбками. И непосредственно сам хозяин кабинета: среднего роста мужчина с полностью лысой головой и пышными чёрными «гусарскими» усами, одетый в военную гвардейскую форму с полковничьими погонами. То есть: с двумя полосками на золоте и без звёзд.

Да-да, я, в своё время, успел ознакомиться с местной военной иерархией и «цветовой дифференциацией штанов», как это называли в старом и странном советском фантастическом фильме «Кин-дза-дза», и погоны читать умел. Правда, после собственной многолетней службы, они всё одно казались мне весьма странными. Но, не суть.

– Долгорукий по вашему распоряжению прибыл! – приняв стойку «смирно», совершенно хамски построил свой доклад я.

– Долгорукий… – хмыкнул полковник, не поднимаясь из-за стола. – Что ж, вижу, отцова наука тебе на пользу не пошла…

– Так точно, – подтвердил я и чуть-чуть, совсем слегка прищёлкнул каблуками. Да – я нарывался. И делал это сознательно. Была у меня надежда на то, что, вот сейчас, меня быстренько отчислят, и я, свободный, как ветер, уйду на вольные хлеба, оставшись без звания и без Фамилии (отец ведь такого позора точно не стерпит – из Рода окончательно изгонит… или убьёт).

– Хами-и-ишь, – протянул полковник. – Надеешься на отчисление…

– Так точно, господин полковник! – подтвердил очевидное я. Причём, фразу построил уже ближе к допустимым нормам обращения при соблюдении субординации, в её общепринятых правилах и рамках.

– В таком случае, лицеист Долгорукий, я тебя огорчу, – усмехнулся лысый хозяин кабинета и подкрутил один свой ус. – Твой отец – мой старый боевой товарищ. Он зашёл ко мне, перед отбытием обратно в Москву. И мы имели с ним разговор, предметом которого, как сам догадываешься, был ты. Так вот, для тебя, лицеист Долгорукий, такого варианта, как отчисление, не существует. Можешь даже не надеяться. Зато, карцер и весь спектр возможных телесных наказаний за провинности и несоблюдение Уставов, в твоём отношении не только разрешён, но и рекомендован… – проговорил он, внимательно глядя на меня. Я… я же в лице не поменялся. Догадывался о чём-то подобном. – Молчишь… сбежать надеешься? Зря. Найдут и вернут. Можешь не сомневаться. Ты меня понял, лицеист Долгорукий?

– Так точно, понял вас, господин полковник, – ответил ему я на заданный им прямой вопрос.

– А за хамство твоё и нарушение субординации, прямо сейчас пойдёшь и получишь пять плетей, дабы уразуметь серьёзность своей ситуации, – хмыкнул полковник. – Не слышу ответа?

– Вас понял, господин полковник, – раздался мой ответ.

– Не «вас понял», а «есть, разрешите исполнять»! – исправил меня он.

– Вас понял, господин полковник, – упрямо ответил я.

– Десять плетей!..

* * *

Глава 2

* * *

– Десять плетей! – произнёс он, внимательно глядя на меня. Внимательно и изучающе.

– Вас понял, господин полковник, – спокойно ответил я, выдерживая его взгляд. Действительно спокойно. Плетей бояться тому, кто под сотню раз умер и помнит ощущения, сопутствовавшие каждой из этих смертей? Да и, кто сказал, что я эти плети принимать собирался?

– Пятнадцать плетей, – медленнее проговорил лысый усач.

– Понял вас, господин полковник, – начали непроизвольно изгибаться губы в кривой, саркастической и неприятной усмешке. Прямой конфликт и повышение ставок, значит? Ну-ну.

– Катерина, ты свободна. Можешь идти, – повернулся он ко всё ещё стоящей рядом со мной женщине в белом халате, которая меня сюда привела.

– Но, Вадим Саныч… – начала возражать женщина.

– Не волнуйся, найдётся и без тебя, кому его проводить. Иди, – чуть-чуть надавил на неё полковник.

– Хорошо, я поняла, – неглубоко поклонилась ему женщина и всё ж покинула кабинет, не забыв затворить за собой дверь.

Дождавшись её ухода, полковник спокойно произнёс, всё так же внимательно глядя на моё лицо.

– Двадцать плетей, – прозвучал его голос.

– Разрешите вопрос, господин полковник?

– Разрешаю, спрашивай, – кивнул он.

– А, если я их убью? – так же внимательно и серьёзно рассматривая самого полковника, задал свой вопрос я.

– Кого убьёшь? – недоумённо переспросил он, слегка сбитый с толку такой неожиданной и не совсем понятной формулировкой.

– Исполнителей. Тех, кто попытается выдать мне назначенные вами плети? – спокойно и серьёзно спросил я, всем своим видом демонстрируя, что эти слова не шутка. Совсем не шутка. Вообще, ни разу, не шутка.

– Та-а-ак… – протянул усач. – А, если исполнителем буду я сам? Тоже убьёшь?

– Попытаюсь, – спокойно ответил я. – Возможно, не получится. Всё же, Ранг у вас должен быть соответствующий должности. Пестун, не меньше. Но, не сейчас, так позже. Когда вырасту и окрепну. У меня хорошая память на врагов, господин полковник.

– Враг… – попробовал на вкус услышанное слово он. – Не слишком ли?

– Не слишком, – мрачно ответил я. – Если что-то сын может простить родному отцу, то это совершенно не означает, что он может простить и позволить подобное постороннему левому херу, господин полковник.

– Враг… – повторил он, нахмурясь.

– Так, что будет, если я убью исполнителей, господин полковник? – повторил свой вопрос я.

– Под суд пойдёшь, и поедешь за полярный круг, пользу обществу приносить, – проворчал он.

– Разрешите исполнять, господин полковник? – щёлкнул каблуками я.

Он замер и с подозрением уставился на меня.

– Что исполнять? – уточнил он.

– Убивать исполнителей, господин полковник, – ответил я совершенно серьёзно, без стёба, шуток или сарказма. С действительной внутренней готовностью именно так и поступить. – Быстрей убью, быстрей осудят, быстрее уеду…

– Так, стоп! – прихлопнул он ладонью по своему столу. – Достаточно. Время остановиться и начать сначала. Иди сюда, садись, – велел он мне, указывая на ближайшее к нему кресло, стоящее возле «ножки Т» его стола для совещаний.

Я не стал противиться. Спокойно прошёл и сел.

– Давай ка остановимся, выдохнем и попробуем начнём знакомство с начала, – сказал он, другим уже тоном. Меня зовут Вадим Александрович. Я третий сын Князя Булгакова. Ранг имею, как ты верно предположил – Пестун. Исполняю должность Директора Царско-сельского лицея, – подал он мне пример и, после этого, выжидательно посмотрел на меня, предлагая теперь представиться мне.

– Юрий, – подумав, ответил я.

– Просто, Юрий? – уточнил он.

– Да, просто – Юрий, – кивнул я.

– Ладно, – вздохнул полковник. – Пусть будет, пока просто, Юрий. Не знаю, что у вас там с Петром Андреевичем произошло, из-за чего вы оба на таком взводе, что готовы кидаться на окружающих и драться до смерти. Но это, наверное, меня и не касается. Я понять не могу, почему у тебя такое отношение к моему заведению? С чего ты готов даже на каторгу пойти, лишь бы только не быть лицеистом?

– Я ненавижу офицеров! – на секунду прорвалось то, что было в душе. Настоящие, истинные, искренние чувства, живые и сильные, эмоционально заряженные настолько, что под моим взглядом, а произнеся это, я резко развернулся всем телом на кресле к нему и посмотрел точно в глаза, полковник даже вздрогнул и поёжился. – Я не хочу иметь с ними, и с военной службой совершенно ничего общего. Мне хватает той крови, которая уже пятнает мои руки, чтобы идти убивать ещё и по непонятно чьему приказу. Надо мной нет и больше никогда не будет командиров, которые будут решать за меня! Моя жизнь – моя Воля, мои решения, моя ответственность. И ничья больше.

– Серьёзное заявление, – медленно откинулся на спинку своего кресла полковник.

– Идти на каторгу и на смерть я готов только за это. И это будет только моей волей, моим решением и моей ответственностью, – уже гораздо спокойнее, взяв себя в руки и вернув самообладание, ограничения и эмоциональные щиты на место, добавил к сказанному я.

– Позволь, но какая ж «воля» на каторге? – подкрутил другой свой ус полковник.

– Моя, – пожал я плечами. – Можно быть свободным и в кандалах. Свобода – это то, что внутри, а не снаружи. А «срок» не вечен – после «отсидки» я вернусь, не имея уже никаких долгов ни перед кем.

– Как же, ни перед кем? А Семья? А невеста?

– Семья от меня один раз уже отказалась, откажется и ещё раз. А невеста… это я её выбирал? Нет. Это был выбор отца, а значит, я тут тоже никому ничего не должен. Найдут ей другого жениха – не впервой.

Я говорил, а сам понимал, насколько же дикая мешанина из чувств, комплексов и психологических травм писателя и Княжича сейчас из меня лезет. Хм, пожалуй, даже этот разговор сейчас больше был нужен мне самому. Как бы иначе мне бы удалось узнать, насколько у меня серьёзные проблемы с психикой… опять. Проблемы, которые придётся решать. Голову – лечить. Опять.

– Но, если же возможно быть «свободным и в кандалах», то, почему нельзя быть свободным в форме?

– Потому, что зеку, в отличие от военного, никто не прикажет убивать. И зек не обязан идти самому приказывать другим убивать. Единственное, что требуется от зека – выполнять распорядок и ждать конца своего срока, который точно определён и известен. Больше ничего от него не требуется: просто не доставлять проблем.

– Понятно, – хмыкнул полковник. – Идейный, значит… Это сложнее.

– Какой уж есть, – равнодушно пожал плечами я.

– Но, Юрий, а ты знаешь, что лицей – это ещё не Военное Училище? После лицея идут не только в армию?

Я молча показал пальцем на своё плечо, где красовался золотой погон армейского образца. Обер-офицерский погон, золотой, с одной красной полоской по центру, только вместо маленькой звёздочки, поверх этой полосы крепилась «золотого» цвета вышитая буква «Л». У «унтеров» и рядовых в этом мире, «золота» на погонах не было.

– Да, ты прав, – вынужденно согласился полковник. У него самого на форме красовались точно такие же погоны, только красных полос на них было две, а не одна. Да и буква «Л» отсутствовала, что явным образом указывало на полностью «армейский», а не «гражданский» характер его звания. – Обер-офицерское звание Прапорщика присваивается всем лицеистам сразу по факту зачисления. И это звание остаётся с тобой, даже в случае отчисления. Но именно в армию, после окончания учёбы, идти никто не заставляет. Многие наши выпускники идут по линии гражданской службы, научной деятельности, либо возвращаются в свои Княжества, в Дружины или на иные важные для Рода места. Так что, поздно отнекиваться от «офицерства»: каждый проявивший Дар в Империи – офицер. Все Одарённые, обоего пола – военнообязанные. Все имеют звания. И Дружинники, и учёные, и Князья. Твой отец, кстати, имеет звание Полного Генерала. Собственно, как и любой Князь или Генерал-губернатор в Империи. Других вариантов просто нет.

– Есть другие варианты, – не согласился с ним я. – Уверен, у тех наёмников, которые, раз за разом, с упорством, достойным лучшего применения, пытались меня убить, Имперских званий не было точно.

– Это ещё, кстати, не факт, – ухмыльнулся полковник. – В наёмники, вообще-то, обычно именно бывшие военные чаще всего попадают.

– Вариант каторги вы так и не отбросили.

– Почему же? Суд назначает наказание, но званий не лишает… да и… суд у Дворян свой. Императорский. Признаюсь, я немного слукавил: за убийство пары-тройки Бездарей, тебя бы точно на каторгу не отправили. Максимум, виру назначили бы. Бездари же.

– А, если убить Одарённого? – нахмурился я. Всё ж, настолько откровенное социальное неравенство всё ещё царапало по воспитанному «общечеловеческими ценностями» его мира чувству справедливости писателя.

– С Одарённым всё, конечно, сложней, – признал полковник. – Там каждый случай разбирается отдельно: была то дуэль, защита жизни, Кровная Месть или Княжеская междоусобица. Там уже действительно может Императорский суд подключиться… если, конечно, Князья сами не разберутся между собой.

– Понятно, – медленно протянул я, начиная осознавать глубину той зад… кроличьей норы, в которую угодил.

– Знаешь, Юрий, я не знаю, что у вас произошло с отцом, и откуда у тебя такая жгучая ненависть к офицерству, как таковому, но я – Директор учебного заведения, в которое ты, так или иначе, зачислен. И варианта отчисления для тебя нет – я Петру Андреевичу не раз жизнью обязан, сам понимаешь – его просьбу исполню. Не хочешь в армию – никто не неволит. Учись, сдавай экзамены, поступай в Университет, занимайся наукой. Но – после окончания лицея, – спокойно и разумно говорил полковник. Он говорил, я молчал, обдумывал. – Однако, пока ты находишься здесь, в подответственном мне учебном заведении, будь добр – прояви уважение к его правилам. Пусть даже только к форме, а не к духу. Ты ведь учишься не один. Твоё поведение зримо другими и влияет на их поведение. Если ты продолжишь открыто демонстрировать норов и нарушать субординацию, я, для сохранения дисциплины и порядка среди других студентов, буду вынужден вмешиваться и применять карательные меры. Я вижу, ты – достаточно разумный человек, и можешь меня понять.

– «Живи по уставу – завоюешь честь и славу», – пробормотал себе под нос я, но полковник расслышал и улыбнулся.

– Золотые слова! – похвалил он, не уловив сарказма, или уловив, но проигнорировав. – Решайте свои дела с отцом, а не со мной – возможности у тебя будут: Лицей – не тюрьма, есть и увольнения, и отпуска, как очередные, так и внеочередные. Разберёшься. Дальше: обучение в Лицее, вообще-то, начинается с четырнадцати лет. Ты – редкое исключение, твой Дар проявился поздно. Тебе сейчас сколько? Шестнадцать?

– Пятнадцать. Шестнадцать будет в следующем месяце.

– В любом случае: программа есть программа. Ты зачислен на первый курс. С четырнадцатилетними. Отсюда моя личная просьба. Понимаю, что с твоим ершистым характером, требование только раззадорит дух противоречия, так что просьба: никаких дуэлей!

– А, если вызовут? – уточнил я, хотя, так-то был вполне согласен и с самой «просьбой», и с тем, как именно полковник её сформулировал. Вообще, в мужике чувствовался серьёзный педагогический опыт. Причём, в хорошем смысле этого словосочетания: взгляд у него был намётанный, и подходы он явно умел находить к разным психотипам подопечных разные. Это вызывало некоторое уважение.

– Сошлёшься на мой прямой запрет. Пусть вызывальщик ко мне сам подойдёт, я ему сам объясню… чем ему заняться, чтобы на глупости времени не оставалось.

– А, если не дуэль? А, допустим, драка?

– Разбирательство и выводы в полном соответствии с Уставом Лицея, – пожал плечами полковник. – Убийства без дуэльного вызова… разбирать буду уже не я, так что думай сам. Но ничем хорошим это не светит. Возможно, без плохого обойдётся, но хорошего точно не будет. Сам понимаешь.

– Понимаю, – кивнул я, всё ж, не став ничего обещать.

– Надеюсь, мы договорились? – спросил он. – Со своими заморочками и с отцом решай сам, но в Лицее соблюдай хотя бы видимость лицейских правил. Плети отставим. Будим считать, что мы поняли друг друга, лицеист Долгорукий.

– Так точно, Ваше высокоблагородие, господин полковник, – встал я с кресла и выпрямился в положенную стойку. Без спешки и без подобострастия, но в полном соответствии с «соблюдать форму и правила субординации».

– Вот, сразу бы так, – довольно погладил ус Директор. – Провожатого тебе я сейчас вызову, дождись его в приёмной.

– Разрешите исполнять, Ваше высокоблагородие, господин полковник?

– Выполняй, – кивнул он, и я вышел из кабинета, спокойно и аккуратно притворив за собой дверь.

* * *

Глава 3

* * *

Карцер. Очень напоминает белую комнату. За парой исключений: он меньше, в нём нет душа и нет мебели. Такая себе коробка без окон два на два метра. С дверью в одной стене и парашей в нише другой стены. Больше ничего нет. Хотя… как же, ничего – есть же ещё потолок в четырёх метрах над головой, в центре которого негаснущий светильник холодного белого света. Гадостная вещь – на глаза и мозги давит. Ещё что сказать про этот каменный мешок? В нём холодно. Градусов пятнадцать, не выше. Стены отделаны белым кафелем, пол – керамогранитом. Дверь толстенная, стальная, с закрывающимся смотровым окошком, выкрашенная в белый цвет.

Такая вот обстановочка. Идеальное место для медитаций и для того, чтобы лучше разобраться со своей силой. Хотя, тут это называют Дар.

Как я вообще здесь оказался? Ну, довольно просто, на самом деле. И, в чём-то, даже закономерно. И нет – это не было мелкой местью за дерзость в разговоре от Директора Лицея. Хотя, конечно, не без его участия.

После разговора в кабинете, я прождал в приёмной минут двадцать, сидя на заботливо установленном там для посетителей диванчике. Не сказал бы, что ожидание было для меня тяжёлым. Я бы и больше прождал, если честно. Много о чём надо было подумать. Да и тело всё ещё довольно сильно побаливало после отцовских побоев. Двигаться не очень-то и хотелось. Хотелось гонять и гонять послушную воду по телу, наслаждаясь благостным эффектом от её перемещения.

Очень кстати пришёлся кулер, стоящий как раз, рядом с диваном. Кулер и пластиковые одноразовые стаканчики. Я, не спрашивая разрешения у секретарши, взял один, наполнил из холодного крана, поднёс к губам и начал «пить». Точнее, не столько пить (хотя это тоже – жажда начинала одолевать), сколько аккуратно, не привлекая внимания, проливать воду на подбородок, по нему – на шею и дальше вглубь, на грудь, под одежду. Добавляя эту воду к той, что итак там уже скрывалась, что было, буквально физически приятно.

Сначала, один стаканчик, потом второй, потом третий… К тому времени, как в приёмную, предварительно вежливо постучавшись, вошёл стройный, подтянутый высокий мужчина в форме с погонами капитана или ротмистра (сложно сразу сказать, так как зависит от рода войск), девятнадцатилитровая бутыль кулера, бывшая ранее почти полной, опустела больше, чем на половину!

Восемь литров! Блин, да мне самому было на эту пустеющую бутыль смотреть стрёмно! А секретарше Директора – хоть бы хны. Или… это здесь не такая уж редкость и дикость? И Водники все такие же водохлёбы? Надо бы попозже этот вопрос прояснить как-то.

– Долгорукий? – с вопросом обратился ко мне вошедший мужчина.

– Так точно, Ваше благородие, господин ротмистр, – встал с дивана и принял подобающую докладу и случаю стойку я. – Лицеист Долгорукий.

– Ротмистр Вазагов – начальник курса, – коротко сказал он. – Полковник Булгаков распорядился принять тебя на первый курс Лицея. Следуй за мной.

Развернулся и, не оборачиваясь, пошёл на выход. Я, помня о договорённости с Директором, выделываться не стал и пошагал за мужчиной.

А привёл он меня… в казарму. Совершенно стандартную такую, с классической поэтажной планировкой. Где каждый этаж под одно отдельное подразделение отводился. Наш оказался первым.

Лестница, дверь, напротив двери – тумбочка с проводным телефоном, рядом с тумбочкой – тумба, на тумбе – дневальный, над дневальным Герб. Через весь этаж, слева направо тянется центральный коридор. Или «взлётка», как её ласково в войсках именуют. В правой половине здания, по обе стороны от «взлётки» ряды двухярусных коек. В левой – канцелярия, кабинеты начальства, туалет, комната для умывания, бытовка, сушилка, комната досуга. Посередине – каптёрка. Всё настолько… просто до боли знакомо.

С единственным, но вполне существенным отличием: «оружейки» нет. Совсем нет. Вообще не предусмотрена. Что вызывало некоторый когнитивный диссонанс. С другой стороны, а на хрена она тут нужна, если каждый из лицеистов – Одарённый, а значит – сам себе и сам по себе оружие, страшнее любого автомата, пулемёта или гранатомёта? Логично, что ей не стали заморачиваться.

Ещё внимание царапало состояние казармы. Оно было идеальным! Паркет вместо линолеума или крашеных щербатых досок. Плинтуса ровненькие, лакированные, без единой щербинки. Потолок белый, монолитный с хорошими, новенькими потолочными светильниками. В торце коридора, со стороны расположения личного состава, огроменная крутая плазма почти во всю ширину коридора размером. Она была даже больше той, которая стояла в моей квартире при «пробуждении». Совершенно ровненькие, одинаковые, идеальные табуретки, прикроватные тумбочки, сами кровати, платяные шкафы… Крепкие дубовые лакированные двери с металлическими чеканными табличками и номерами… красота!

Хотя, чего ещё ждать от лучшего учебного заведения Империи, где учится элита элит Дворянства? Отодранных пластиковых кабельканальных плинтусов с вырванными крышками и сбитыми уголками? Драного линолеума? Дырок в полу с кулак размером?

В общем, привёл меня Ротмистр в казарму, сдал с рук на руки поручику-взводнику, поручил принять и заниматься. Сам ушёл в свой кабинет.

Взводник представился, объявил, что приписан я теперь к первому взводу первой учебной роты первого курса Лицея и теперь проживать буду здесь, а он – мой прямой и непосредственный командир. А дальше… сдал на руки уже зауряд-прапорщику, который являлся кем-то вроде ротного старшины здесь.

Что интересно: звание зауряд-прапорщика в табели ниже прапорщицкого, уже по факту самого поступления в Лицей мне присвоенного, да и сам человек, это звание носивший, не имел ни Дара, ни Дворянского достоинства. То есть, чисто формально, любой здешний первокурсник мог ему банально приказать или даже убить, выплатив в результате, после разбирательства, малую виру. И это было для меня очень странным: в мире писателя-то, в ВС РФ, старшина – второй человек в роте после ротного, прямой командир всему личному составу в его отсутствии, в порядке внутренней службы в роте, может даже взводникам задачи ставить… офицерам. При этом, являясь прапорщиком… Непонятная ситуация.

Хотя, с другой стороны, если так подумать: а какой Одарённый согласится трусами-портянками заниматься? Если они все, по умолчанию, офицеры? Обер или штабс – без разницы, главное, что не унтер.

А так – да: зауряд-прапорщик – это наивысшее звание, на какое в здешних войсках, может претендовать Бездарь. Дальше – всё, потолок. Не раскрыв в себе Дара, не переступишь. Никак. Хоть поперёк себя извернись. Так что, крепкий и лихой пышноусый дядька, которому я оказался в результате «спуска по команде», в конце концов передан, был дядькой серьёзным. Ведь, насколько я понимаю, при той численности населения, которая была в здешней России, и при том мизерном проценте Одарённых в их составе, конкуренция в войсках Бездарей за звания и должности должна быть просто дикой. Он должен был огонь и воду пройти, чтобы получить к своим сорока годам (на вид) свою единственную маленькую серебряную звёздочку поверх одной широкой галунной нашивки в длину погона.

С другой стороны, сколько лет, на самом деле, могло быть (не смотря на его моложавый внешний вид) поручику-взводному, я даже близко не представляю: тридцать? Шестьдесят? Сто? Двести? Любой из этих ответов может оказаться верным.

Так вот, Зауряд-прапорщик (к нему я, по статусу своему, мог обращаться уже без всякого «благородия» и на ты, что он мне сразу и сообщил) уже занялся мной, как следует. Сводил к местному парикмахеру (а здесь такой, оказывается, был. Весьма умелый, профессиональный и в специально оборудованном помещении, классом не уступавшем московским салонам красоты, которые я успел увидеть и посетить), который привёл мою причёску в соответствие здешним Уставным нормам, сотворив мне стандартный «сержантский полубокс», от которого я, если честно, усел порядком отвыкнуть…

Потом Семёныч (а зауряд-прапорщик представился Денисом Семёновичем Сизовым, но разрешил называть просто Семёнычем) отвёл меня на склад, где ещё один зауряд-прапорщик мне подобрал кучу вещевого имущества, как то: пару спортивных костюмов, две пары кроссовок, комплект формы полевой, обувь полевую с высоким берцем, обувь офисно-парадную утеплённую, комплект утеплённого белья, комплект зимней формы, зимнюю шапку, ранец патрульный, ранец рейдовый, налокотники-наколенники, перчатки тёплые, перчатки рабочие, перчатки тактические, перчатки белые-парадные, кашне и ещё кучу всего, что даже только перечислять замучаешься, а мне это всё ещё перемерить и подобрать надо было. Утомительное занятие.

Потом был другой склад и другой зауряд-прапорщик, выдавший мне респиратор, противогаз и защитный противохимический костюм вроде знакомой писателю «эльки», то есть «Л-1». Потом следующий склад и следующий зауряд-прапорщик, который мне бронежилет с каской, аптечку и разгрузкой выдал… ума не приложу, за каким хреном это всё Одарённому, от которого и так пули отскакивают, и который в эпицентре ядерного взрыва выжить может… в теории… когда-нибудь потом. И я, кстати, вопрос этот прапорам задал. На что получил абсолютно синхронный и слаженный ответ, который объяснял сразу всё, всем и сразу – «Положено!». Про котелок, кружку, ложку, рыльно-мыльное и прочее уже и вовсе молчу.

И вот, возвращаюсь я весь нагруженный, как тот верблюд, всяческими обновками в казарму, подползаю к указанной мне Семёнычем койке, скидываю на неё всё своё барахло… и тут ко мне подваливают четырнадцатилетние шпиндели – сослуживцы мои теперешние. Или сокурсники?

Четырнадцать лет и так-то – самый говнистый возраст. А тут ещё Дар, гонор, Дворянская спесь и привычка к вседозволенности.

И я такой – просто, как плевок им всем в лицо: великовозрастный слабосилок… более популярный и распиаренный, чем они все вместе взятые! Как такое можно пропустить мимо своего внимания? Никак!

Вот ко мне самый борзый и, видимо, родовитый, как раз и подвалил. Представился: Княжич Иван Черниговский, старший сын Василия Черниговского, Князя Рязанского… сосед, блин. Знал я его раньше. Да и он меня знал… до «пробуждения». Нахальный малолетка…

Подвалил с «группой поддержки» из ещё двух парней покрупней и повыше себя самого. Подвалил и чё-то быковать начал. Сперва словами себя разогрел. А после, осмелел видимо, от того, что я молча весь его бред выслушиваю, да толкаться полез. Двумя руками сразу. Ну я чуть довернулся, пропуская его влево от себя. А когда он проваливаться начал, увлекаемый собственной инерцией, толкнул его уже сам. Сверху вниз и от себя. Пацанчик не удержался на ногах и кулём грохнулся на пол. Я ждать не стал: шаг вперёд и два «крюка», один с правой, другой – с левой, точно по подбородкам прихлебателей. И вот на полу уже трое лежат. А барахтается один – не порядок, нечего отличаться. Вот я и вмазал ему ногой, не мудрствуя лукаво, «по-футбольном» в дыхло.

Собственно, на этом эпизод посчитал исчерпанным. Парней у меня из-под ног утащили, лезть больше не стали – дали спокойно вещи разложить, на ужин сходить (полдня по складам промотался, блин), помыться перед сном. Даже классическую «разборку в умывалке» устраивать не стали.

Я уж даже в их адекватность поверил даже. Расслабился. А зря: какая может быть адекватность в четырнадцать у дурака с Даром? У дураков?

Настала ночь. Отбой, погашенный свет, все дела. Ближе к первому часу ночи я резко полетел на пол, скинутый с занятой мной «пальмы». Да, я знаю, что «пальма», то есть, верхний ярус кровати считается местом… мягко говоря, не престижным, но так уж сложилось, что на высоте мне всегда больше нравилось спать. Вот и здесь, из предложенных на выбор Семёнычем вариантов, я выбрал тот, который повыше. Возможно, в этом состояла моя тактическая ошибка, так как двое тишком залезли на нижнюю койку, подняли вверх ноги и синхронно, на «раз-два», толкнули ногами моё тело сквозь пружины вверх так, что я сначала воспарил, аки птица, а потом грохнулся вниз, на пол. Хорошо ещё головой об тумбочку не уе… ударился.

А дальше злые шёпотки-ругательства-команды и тени пытающиеся меня запинать-затоптать на полу, раздвинув в стороны кровати. Расчёт, в принципе, верный, годами проверенный: упавший, ничего со сна не соображающий человек, численное преимущество, удобная для запинывания позиция – всё это правильно. И даже работает. Но не с тем, кто такие фокусы знает из опыта. Не с тем, кто по габаритам своим, как медведь. Не с тем, кто всякими видами борьбы всю свою сознательную жизнь занимается.

Одну ногу поймал, по другой своей ногой зарядил чуть ниже колена по внешней стороне, аккурат по надкостнице, третьему длиннющей своей рукой снизу между ног двинул, вызвав задушенный крик боли. Ещё, ещё и ещё.

У лежачего на спине человека довольно много возможностей, как для защиты, так и для нападения. Надо только голову беречь, знать эти возможности, хоть изредка тренировать ведение боя именно в такой позиции и не «перекрещиваться». То есть: правая рука и правая нога на левую сторону не суётся, а левая рука и левая нога – на правую. И можно уже черепашкой на панцире крутиться, раздавая и отоваривая.

А ещё надо уметь кувыркаться и быстро вставать. Я умел. Я встал.

А дальше… началась классическая безобразная ночная казарменная драка с табуретками и дужками от кроватей. Тут уж даже не сила решает, а напор и отмороженность. Со мной, по этим параметрам, сравниться тут было некому.

Да ещё и слой воды на теле, которая даже во время моего сна, от моей кожи не спешила отлипать, словно любовница, что так долго ждала в разлуке и, наконец, с любимым увиделась. Слой воды замечательно глушил, смягчал и отбивал случайные удары, всё ж иногда проходящие и по мне, что давало мне ещё конкурентных преимуществ. Сами ребятки что-то тупили и силу своего Дара не спешили использовать. Может, не сообразили. Может, побоялись казарму разнести или поджечь, самим же оказавшись погребёнными под обломками. Может, ещё чего…

Результат? Лежащие и стонущие тела на полу. Перевёрнутые койки. Разбитое табуреткой окно. Вызов дежурного по роте, вызов дежурного офицера, вызов дежурного по Лицею. Вызов медиков. Перетаскивание всех пострадавших в медпункт. Вызов к срочно вызванному Директору… Карцер. Достаточно простая и логичная цепочка. Трое суток «отсидки» мне назначили. Сижу теперь. Кайфую. Никто не лезет. Никто не мешает. Никто не грузит. Ничего от меня не требуют.

Вот я теперь медитирую и… качаюсь. Тренироваться-то и на двух квадратных метрах можно. А у меня тут их целых четыре – вообще роскошь. Идеальное место, чтобы выспаться, успокоиться и привести голову вместе с расшатанными нервами в порядок.

Да ещё и вода капает…

* * *