Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Глава 12

Огнями и сыростью горел февральский закат Западного Орса. Алай из древнего рода Далхор, царь и правитель земель, стоял на балконе и смотрел на полуразрушенный город. Внизу, в раскинувшемся море гостиниц, пекарен, виноделен, гильдий, борделей, церквей и всякого прочего строительства рабочие все еще вели ремонтные работы. Зима в здешних широтах не останавливает тех, кому надо где-то жить и что-то есть. Усталые и недовольные, сцепив зубы люди работали за краюху и кров. Гнев и жажда возмездия всем южанам – аданийцам, архонцам и предателям-ласбарнцам – крепли в их сердцах с каждым часом. Алай не сомневался.

Стражник, глядя в пол, сообщил, что прибыл его высочество царевич Халий. Голос вывел царя из раздумий, он велел сыну войти.

– Отец. – Халий, наследный царевич, не похожий на отца ни рыжим оттенком волос, ни серебристым отблеском глаз, ни нравом, вошел с глубоким поклоном.

Алай жестом пригласил сына приблизиться, сверкнув при этом крупными рубинами в тяжелых золотых браслетах. Халий замер у стола – разумеется, стоя: в присутствии Стального царя не сидят. Напряженно потер руки, ожидая. Так уж улыбнулся Бог: один из них обладал завидной выдержкой от природы, другой осваивал этот дар как ремесло, которое ему нисколько не давалось. Алай встал, прошелся по комнате. Покрутил браслеты.

– Я принял решение.

«Страшно спросить какое», – подумал Халий.

– Мы заключим союз. И, с Божьей помощью, не один.

Халий непроизвольно сжал кулаки и осторожно спросил:

– С кем?

– С Ясом, – отозвался царь.

Халий выкатил глаза на лоб.

– Чем вас так удивил мой выбор? – скупо поинтересовался Алай.

У Халия дергался тонкий рыжий ус над губой, но слова с языка не шли. Яс. Это ведь Яс. Могущественный Яс, морская громада, которая лишь последние годы чего-то притихла, но тысячелетиями наводила ужас на все Великое море неуемной флотилией под управлением двенадцати безумных танов, что сильнее всякого шторма опрокидывали неугодные правителю корабли и разносили в щепки портовые и прибрежные постройки. Великодержавный Яс во главе с Кхазаром IV, раманом государства, весь, до последнего человека, чтил Богиню Матери-Земли, склоняя голову перед династией Сирин, и Бога Воды, Владыку Морей и Ураганов, Акаба, склоняя головы соседних островитян перед своими жрецами. И этим могучим иноверцам Алай вознамерился предложить союз?!

– Они язычники пуще варваров! – разгорячился царевич.

Алай прошел к столу, сел по обратную сторону от сына, налил вина в серебряную чашу.

– Они все язычники, и никаких «пуще» быть не может. Зло – одинаково зло, когда оно заключается в воровстве или предательстве. Порок – всегда порок, будь то гордыня или зависть. А язычники есть язычники, и в этом они грешны в равной степени.

– И зная это, вы желаете союза с ними?

Алай прошелся по царевичу изучающим взглядом глубоко посаженных крупных глаз. Да, ненадолго хватило его чувства вины за проигранную войну. Вновь обнаглел. Неисправим.

Халий ждал ответа отца и вскоре сообразил, что напрасно. Попробовал зайти с другого бока.

– Но что вы можете предложить Ясу? Торговлю? Мы и без того торгуем с Гаванью Теней, а если ради альянса мы пойдем на уступки, то…

– Свадьбу, – осек царь.

Царевич тихонько сглотнул и через паузу спросил еще осторожнее:

– Чью именно?

– Не тряситесь, вас я женю на христианке. Но Яс нам необходим – они давно с жадностью смотрят на Ласбарн, мы сможем объединиться и захватить этих предателей снова.

– И поделимся при этом с Ясом? – выкрикнул Халий.

– Жадность – один из семи смертных грехов, царевич.

– Да Яс сам в состоянии захватить Ласбарн, без посторонней помощи! Он же занимает целый континент!

– Который десять лет дерется внутри себя. Если раманы предложат танам какую-то другую цель, они перестанут со скуки вести гражданскую войну.

– Вы считаете, всему виной скука?

– Всему виной женщина. Лет пятнадцать назад раман Кхазар IV стал отходить от государственных дел из-за какой-то глупости вроде поклонения идолам, и вот что вышло: у трона оказалась баба. Я всегда говорил, что нельзя позволять бабам править!

Предугадывая, куда может завести разговор, Халий быстро перевел его в другое русло:

– Разве гражданские войны сильных соседей – это не то, к чему стремятся все государи?

– Из двух зол всегда выбирают меньшее. Если мы не поможем раманам управиться со своими ордами и не сделаем их своими союзниками в борьбе за общую цель, гражданская война настигнет и нас. Надо отвлечь людей мыслями о неминуемой победе, чтобы те, кто нас поддерживает, и те, кто осуждает, не сцепились меж собой. Когда станет известно, что нам поможет Великодержавный Яс, люди поверят, что им нипочем любой враг. И когда мы снова укрепимся в Ласбарне, сможем беспрепятственно двигаться дальше. Крепости Шубры и рудники Мермнады – существенный пункт в списке доходов царской казны.

– Не вы ли сказали, что жадность – грех? – окончательно осмелел царевич.

– К сожалению, царь всегда вынужден брать на свою душу самые тяжкие грехи. Таков наш удел, – с достоинством поведал Алай. – Потому что голод вверенного вам населения – перед Богом грех еще больший. – Алай строго посмотрел на сына исподлобья. – Ваша сестра Джайя будет следующей раману.

Стальному царю не перечат, но подобное равнодушие со стороны отца задело Халия серьезнее, чем он сам ожидал.

– Вы назначили сестре нового жениха через сорок дней после казни Заммана Атора. Неужели в вас нет ни капли сочувствия к родной до… – Взглянув на каменное лицо владыки, Халий замолчал. Бессмысленно. Царевич сменил тон на более сдержанный и выпрямился под стать отцу. – Джайя помолвлена. Она не согласится.

Показалось, что брови Алая нависли над глазами тяжелее прежнего.

– Джайя послушная дочь. Вам следует у нее поучиться.

Царь сделал глоток, а Халий безмолвно опустил глаза, сжал зубы. Алай никогда не был им отцом. Иногда Халий начинал сомневаться в непорочности покойной матери – так холоден был с детьми Алай.

– Теперь что касается вас. – Алай, не глядя на сына, выдвинул ящик стола и достал сложенное конвертом письмо. Печать с медведем Страбонов была сломана.

– Это пришло два дня назад. – Он положил послание на стол. Халий приблизился к столу и взял бумагу. – Из Иландара, от королевы Гвендиор.

Халий развернул документ и пробежал глазами. Потом посмотрел на отца и перечитал послание заново.

– А ее муж, король Нирох? Он знает об этом?

– На конверте стоит печать дома Страбонов – полагаю, да.

– А если нет?

– Думаю, она убедит Нироха, что это необходимо. Женщины при желании могут быть убедительны.

– Вы отлично понимаете, что королева Гвендиор действует за спиной мужа!

– Вы не в силах этого доказать, потому не обвиняйте ее напрасно. Нирох веротерпимый язычник, с его точки зрения королева может делать все, что заблагорассудится, а Гвендиор действует во имя Христа, и только. Отнеситесь с уважением – должен же хоть кто-то следовать за истиной в правящей семье.

Халий стих, оставшись при своем мнении.

– Так или иначе, Гвендиор обещает, что, если мы удовлетворим ее просьбу, союз против язычников будет заключен и Иландар окажет нам поддержку в войне с Адани и Архоном.

– Это я прочитал, – ответил царевич неосознанно в тон отцу. – Но здесь нет ни слова о моей свадьбе.

– Я решил дополнить союз веры вашим браком, – проговорил Алай, едва уловимо подняв уголок губ.

– Вы находите это смешным? – огрызнулся Халий, презрев опасливость. Бешенство от самоуправства отца поднималось в груди волнами.

– Брак – нет, а ваше лицо и поведение в данный момент – необычайно.

– Мой дед, видимо, тоже счел смешным показать вам мою мать только в день свадьбы.

В лице царя не дрогнула ни одна черта. Речь ведь о браке Халия, а не о его. Но даже будь это не так, ради союза с Иландаром Алай сам женился бы хоть на Гвендиор, хоть на ее древней матери, будь та жива. Орсу нужна свобода от Адани и Архона.

– Вот увидите, – заключил царь, – пока мы не сбросим их, они будут протирать нас чреслами, как седло, и загонять плетьми, как гнедых.

Халий, сцепив зубы, с дерзостью усмехнулся.

– И кого из дам Гвендиор мне предложит? Престарелую служанку или заикающуюся девочку, которая расчесывает ее седые космы?

– Не скальтесь.

– Отец, весь Этан знает, что у них с Нирохом только один законный ребенок – Тройд! Племянниц у нее нет, так кого она может мне предложить?

Царь подлил себе вина. Зря он отослал сегодня чашницу – приходится заниматься непонятно чем.

– Если вас это так заботит, смею надеяться, вскорости у нее будет внучка. Жена Тройда на сносях.

– А если сын? – Халий поднял брови немного выпятил губы.

– Невестка Нироха родит еще. – Алай был все так же прям, строг, суров и сдержан.

– Вы так серьезно намерены просватать за меня ребенка, который будет младше на двадцать лет и которого я смогу взять в жены, когда мне стукнет тридцать пять?

– Это уже не ваша забота.

– То есть вас не волновало, когда вы вели мою мать к алтарю, ни разу до того не увидев?!

– Нет, – отсек царь.

Царевич тяжело дышал, сцепив зубы, но возражать не смел. Он и так позволил себе лишнего, а отец явно не из тех, кто церемонится с людьми.

– Когда вы скажете Джайе? – с трудом спросил царевич, стараясь перевести разговор куда угодно, лишь бы подальше от собственного брака.

– Как только доставят ответ, – невозмутимо ответил Стальной царь.

– Вы уверены, что Яс согласится?

– Абсолютно. У нас всегда были неплохие отношения.

– Яс всегда любил силу. Сейчас они знают, что нас разбили, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, зачем мы ищем этого союза.

– Яс не останется в обиде: я отдам Кхазару половину Ласбарна, если он согласится помочь и устроит это династический брак. Я слышал, его жена пристрастна к богатству.

Халий неотрывно смотрел на отца: в сорок два года царь Алай все еще сохранял стать. Руки его были мозолисты и по-прежнему крепко держали меч и щит. Прямая спина, будто насаженная на булатный стержень позвоночника, никогда не знала сутулости. Узкие, четко вычерченные, заточенные как клинок черты его лица по сей день привлекали какой-то скрытой опасностью. Жесткие, коротко остриженные черные волосы, вполовину подернутые сединой, точно волчий мех, и суровые, всегда холодные черные глаза под густыми бровями выдавали кровь древнего народа горцев, из которых происходил род Далхоров. Сам Халий пошел в мать, леди Джанни́йю из восточных орсовских земель, с волосами цвета средней осени и глазами, как серебро. Халий сильно отличался от царя и знал это.

– Иногда я задаюсь вопросом, – сказал он и едва не закрыл рот ладонями: надо же, дурень, брякнул вслух. Придется договаривать, отец не любит недосказанности. – Задаюсь вопросом, как такой человек, как вы, мог проиграть войну с Адани? В конце концов, Тидан – всего лишь занудный старик во власти эмоций, не больше.

Этот занудный старик знал, на кого ставить. И не прогадал, мысленно ответил Алай.

– Пути Господни неисповедимы. Идите к себе, беседа окончена.

Халий встал, поклонился и едва слышно попрощался.

Алай дождался, когда за сыном закроется дверь, и сплел пальцы в замок. Ожидание угнетало его. И теперь ему придется ждать, как никогда раньше.

Он вновь перечитал послание королевы Гвендиор, брошенное Халием на столе, и вспомнил то, что отослал в ответ пару часов назад. Да, он согласен на ее предложение при известном условии. Благочестивая христианка из самых высокородных дам Иландара.

Алай позвал Змея. Того самого брюнета, которого продержал в темнице несколько месяцев. Того самого, который пообещал помочь с реваншем у Адани. Того самого, который в первую очередь настойчивее всего рекомендовал Алаю обратиться за помощью в Великодержавный Яс. Тамошние таны знают толк в войне.

Когда Алай признал, что этот подозрительный тип может быть полезным, встал вопрос о том, как его звать. Тип был язычником и веры менять не желал. Алай позадавал несколько вопросов об этой сомнительной вере в Праматерь богов и людей, или иначе Мать Сумерек, сообразил что-то про круги и змей и наскоро состряпал мужчине прозвище. Вышло удачно – Змей и впрямь был хитер, с виду ленив, но неизменно впечатлял Стального царя результатами работы и, казалось, все обо всем знал.

Царь спросил о новостях из города. Тот, кто официально не занимал никаких постов, но очень быстро стал негласным советником и правой рукой Алая Далхора, с легкой иронией поведал, что люди стали особенно болтливы. Одни говорят, что ласбарнцы предатели, другие – что всему виной ошибка в расчетах орсовских полководцев, третьи – что стражники жрут от пуза, а простой люд голодает, четвертые – что в борделях полно солдат и что если бы царь гонял их сильнее, то вместо того чтобы плодить ублюдков, они бы защищали крепость, пятые твердили, что царь совсем зарвался – если бы взялся за дело сам или назначил покойного Атора руководить боями, а не шел на поводу у взбалмошного отпрыска, разрухи вообще не случилось бы. А так Стальной царь уже никакой не стальной, потерял хватку. Гордится и кичится собой, как прежде, а на деле все бегает вокруг детей, как курица-наседка. Короче, разное болтают.

Алаю стоило терпения научиться молча слушать правду от Змея, который имел мнение по любому поводу и совершенно неуправляемую волю. С непривычки вышло не сразу, но царь был старательным по природе человеком.

А еще, продолжил Змей, Алая обвиняют в том, что он дал сбежать архонскому принцу. Здесь Алай взметнул брови: Железногривый мертв, этому была масса свидетелей. И все видели, как увозили его тело, чтобы похоронить в Архоне. Правда, на что надеялись, неясно, почесал подбородок Алай, провозя летом смрадный разлагающийся труп по южным землям. Змей в ответ тихо хмыкнул: почему же до сих пор нет вестей о похоронах? И почему Удгар до сих пор не назвал во всеуслышание имя нового преемника?

Алай не ответил. Он и сам в глубине души признавал, что Змей задает хорошие вопросы.

Сагромах Маатхас всегда был глубоко верующим человеком. Но никогда прежде он не чувствовал такого доверия к богам, такой легкости, такого полета в душе. А все почему? Во-первых, конечно, потому что Госпожа Войны помогла Хабуру без потерь продвинуться через земли золотых, а еще одному генералу его армии – сделать хороший крюк и зажать в тиски ахтаната дома Раггар. Во-вторых, потому что тан Мураммат Раггар согласился на переговоры. А в-третьих – и это была главная причина его окрыленности – Бану овдовела.

Маатхас не был бы самим собой, если бы за столь долгий срок пребывания рядом с маленькой таншей не обзавелся парочкой заинтересованных людей неподалеку от ее шатра. И сейчас эти доверенные лица сообщали, что Бану успешно вышла к границам Зеленого танаара, разбив перед тем главные силы Шаутов, отчего оставшиеся разбросанные отряды либо капитулировали, либо, совсем уж отчаянные, обратились к партизанской тактике. И еще – что она овдовела.

Сагромах корил себя – совсем недостойно благородного северного тана радоваться чужому горю. Но ничего поделать не мог. Образ гордой, даже немного высокомерной, но безупречно верной и проницательной, таинственной и непредсказуемой, как водная гладь, танши с по-особому горящими глазами и вытянутой, словно струнка, спиной давным-давно глубоко врос в самую грудину Маатхаса. Только на днях он отследил, что безотчетно помнил о Бансабире всегда: утром, вечером, на биваке, в битве – напоминание о том, что Бансабира Изящная все еще не дала ответа, не сделала выбора, просто не погибла, постоянно грелось на задворках сознания.

Умом тан понимал: надо отправить Бану и Каамалам письмо с соболезнованием, но сердце ликовало так безумно, что мужчина с трудом мог заставить себя просто сидеть на стуле, чтобы хоть как-то скрыть от окружения истинные чувства. При первой же попытке взяться за перо его дрожащие руки наверняка перепортят всю драгоценную бумагу, но ни одной ровной, вразумительной строчки не выведут. Того гляди, офицеры сочтут его слабоумным.

Сагромах делал медленные вдохи и выдохи, чтобы хоть как-то успокоиться. Мысленно пообещал себе даже не прикасаться к хмельному в ближайшую пару месяцев, чтобы ненароком по пьяни не выдать себя. И вскоре в том же окрыленном состоянии пораньше лег спать. Уснуть, конечно, не удалось. По лицу непроизвольно расползалась неприлично довольная улыбка до ушей: пусть все еще идет война, пусть они находятся в разных концах страны, пусть Бану вынуждена соблюдать годовой траур – у него, Маатхаса, все еще есть шанс.

Как ни изворачивался Дан, Бану упорно делала вид, будто совсем не понимает его твердолобых намеков насчет повышения. Серт, который пару раз по случайности оказывался свидетелем обрывочных фраз, похихикивал, наблюдая за потугами товарища. Уболтать таншу на что-нибудь эдакое – не кирасу полировать, заявлял блондин, трепля Дана по отросшей и потому слегка вьющейся темной шевелюре. Тут нужна практика в переговорах, да и без таланта не обойтись.

Дан отмахивался, злясь, скидывая руку Серта и мрачнея, как предгрозовая туча. Если он, Серт, такой умный и талантливый, пусть сам возьмет и поговорит с таншей! Это, в конце концов, и в его интересах тоже! Серт улыбался в ответ со словами: «Хорошо-хорошо, когда момент представится».

Но, сколько бы ни проходило времени, момент упорно не желал представляться. Серт не торопился, танше намеки Дана изрядно поднадоели, причем довольно скоро. Так что как-то раз она коротко одернула его подколом, а через день и вовсе прикрикнула, велев выметаться из шатра, пока она его за провинности вообще не распределила под исправительное начало Ула. Опечаленный Дан обиженно дулся и нет-нет да и срывался на подчиненных каким-нибудь очередным бестолковым приказом.

Бансабира отрядила нескольких человек из плененных красных, оставив в клетках их родичей, чтобы по всему Ясу разнесли весть о поражении Алого дома. Стоило ждать многозначной реакции на все это дело.

И события начали опережать друг друга. Союзы стали распадаться один за другим. Многие были просто не в силах воевать дальше – ведь теперь стало очевидно: сколько ни мсти, как ни злись, ни упорствуй – исход решен. На карте страны северяне начертали жирный неровный крест своих завоеваний и альянсов: вертикальная сабля соединяла линию от Раагаров через Ниитасов до Наадалов, горизонтальная тянулась от бежевых Вахиифов на западе, где сейчас с войсками сидел Сабир, до разбитых годом раньше Ююлов на востоке.

Те, с кем еще вчера воевала вся страна, стали самыми желанными союзниками; объединиться с Яввузами значило выйти победителем. С поражением старого Ранди Шаута не осталось больше ни одного альянса, способного дать Пурпурным отпор. Яс забился в агонии, и больше других – раманы, владыки страны, Тени Богов, которые теперь дрожали перед людьми.

В предвкушении финального аккорда Бансабира подошла к рубежам Зеленого танаара, оставив небольшой зазор в пограничье. Земли тана Аамута, отца царствующей раману Тахивран, соприкасались на юге со столичным округом Гавани Теней, на северо-востоке – с владениями Ююлов, на северо-западе и западе – с танааром Идена Ниитаса. И только на севере располагалась незначительная зона, которая прежде, до войны, особо не оспаривалась танами, условно принадлежа Ююлам, но в которой проживали уроженцы всех окрестных земель.

По этой полосе проходила самая длинная в Ясе дорога, соединяющая юг и север, столицу и Астахирский хребет. Относительно молодая, неплохо мощенная – она была куда лучше других дорог в Ясе. Ее проложили, только когда наконец в единую коалицию танов удалось включить и северян. От этого пути, подобно Долине тысячи рек, ответвлялись в стороны пути в земли соседей. И именно по этому тракту совершалось сообщение между домом Аамут и владениями тана Шаута.

Бансабира держалась от нужного пограничья чуть поодаль. Разделила неполные восемь тысяч солдат на три равные части. Две расставила с востока и запада от тракта, на почтительном расстоянии. Третью разбила на незначительные группы и раскидала между основными армиями, будто «начертив» дугу длинного лука. Сама встала с тремя сотнями в центре растянутой сети и замерла, зная, что теперь уже и впрямь никто не посягнет на нее в здравом уме. Разве что женщины дома Шаутов обозлятся и нахлынут внезапно, со всей яростью, но этим ее не проймешь. Поэтому Бану не сдвинется с места и будет ждать. Как ждет паук, когда дрогнет сигнальная паутинка.

Несмотря на то что переговоры Сагромаха увенчались успехом – в первую очередь для Лазурного дома Маатхас, – победа, казалось, не приблизилась ни на шаг. Потому что, когда, казалось, подступ к северу оказался чист, обозленные Шауты, Ююлы под предводительством жен, водных детей, племянников, даже частично Дайхатты и Вахиифы, которые ради этого сделали приличный бросок через полстраны, устремились на север. В большинстве не сговариваясь, кинулись к рубежам ненавистного альянса серебряных, голубых и пурпурных в надежде опрокинуть их наделы, пока хозяева заняты войной на югах. Раггары, стоило Сагромаху отойти от их столицы, перечеркнули соглашение, заключенное всего несколько дней назад, и набросились на приграничные земли Яввузов вместе с остальными.

Маатхас, предвидя такую возможность, решил пробираться на помощь Бану длинной петлей через собственные земли, чтобы пополнить запасы провизии и подлатать войска. К тому же такой ход воодушевит тех, кто держится уже из последних сил. Но существенного продвижения не вышло: пришлось, растянувшись тонкой, как истертая веревка, нитью, расположиться вдоль границ. На помощь подоспел Тахбир Яввуз, младший брат Сабира Свирепого, вышедший из ставки по первому запросу Сагромаха. А к Раггарам с диким рвением преданного ворвался Этер Каамал.

Иден Ниитас, чьи владения располагались в самом центре страны, обозначил четкий нейтралитет, заняв серьезную оборонительную позицию. Поскольку обозленные таны в силу местонахождения Сиреневого танаара с наибольшей легкостью могли окружить именно его (и не без причин: ведь именно Иден виновен в том, что проклятая Мать лагерей жива и полна сил!), старый и осторожный лис максимально укрепил гарнизоны, прекратив все прочие действия и отозвав войска из Желтого танаара. Никто не мог безнаказанно пересекать границы Сиреневого дома. «Защитник» отринул все договоренности, не отвергая их официально, и не принял ни одной новой, хотя предложения поступали регулярно. На запрос о помощи со стороны Сабира помочь «если не мне, то хотя бы Бану» Ниитас отозвался и вовсе не сдержанно:

«Не жди, что я стал тебе другом. Ты был мне врагом десять лет, и это никогда не изменится! Тебе хватило совести наплевать на мою дочь и использовать ее смерть ради давней амбиции объединить север. Не надейся, что теперь тебе удастся использовать собственную дочь, чтобы убедить меня помочь».

Бансабира.

Бансабира осталась на карте Яса единственным генералом и единственным таном, которому Иден позволил перемещаться по своим землям согласно достигнутой раньше договоренности. Он тщательно следил за продвижениями внучки с помощью своих воинов в ее армии и не уставал едва заметно улыбаться – то ли от радости, то ли от гордости. Ему приятно согрело душу и то, что Бану прислала письмо с благодарностью – победа над Шаутами принадлежит им обоим и еще Маатхасу. Только удар и взаимоподдержка трех танских домов позволили ей полноценно смыть позор бесчестной гибели матери, Эданы Ниитас.

Анализируя случавшееся, Иден часто приходил к мысли, что, даже не будь у Бансабиры такой навязчивой одержимости отомстить Шаутам, он бы пошел ей навстречу. Все равно, как его поступки выглядели со стороны, на самом деле для них не было никакой причины – Бансабира просто ему нравилась. То ли потому что имела его глаза цвета зрелой листвы, то ли потому, что Идену льстило, насколько Бану похожа на него в другом.

Прочитав донесения о разъяренной атаке остаточных сил некоторых домов на северные земли, Сабир прикинул в уме расклад, смял послание старшего разведчика и велел сниматься с места.

Самое время идти в Гавань Теней. Правда, если Бану шла туда петлей через север, Сабир, уходя от разгоряченных и еще не лишенных сил Дайхаттов, пошел дугой через юг. Желтый дом Луатар пропустил его безо всяких сражений – Сабир только подписал бумагу парламентера, обещая не жечь деревень и не убивать людей.

Впрочем, молодой тан Дайхатт неделей раньше, оставив войска на попечение двоюродного брата и проверенных генералов предшественника, сам отправился в столицу Яса. Когда в недавнем сражении погиб его отец, он наконец получил возможность действовать по своему усмотрению и спросить раманов Яса в лоб: что, в конце концов, происходит?

Всего за три недели отрядам Бану удалось перехватить несколько караванов дома Аамут, двух ахтанатов, пару лазутчиков с ценными сведениями, а разведка под командованием Юдейра смогла проследить тайные пути сообщения и вызнать несколько тайных мест в Зеленом танааре, включая особенности ландшафта, столь ценные для планирования битв. Если прежде ситуация напоминала Бансабире паучью сеть, то теперь, скорее, львиную охоту. В одних ситуациях на поимку врага или добычу сведений были нацелены все отряды в отдельности, в других (например, в случае с ахтанатами) группы бойцов действовали как единый отлаженный механизм. Неудивительно – ведь во главе мелких отрядов Бану поставила оставшихся сотников собственного подразделения, Ула с его умением видеть выходы в безвыходных ситуациях и Бугута с его быстроногими бойцами. Все они отлично координировались через таншу, занявшую позицию в центре с летучей сотней Дана Смелого.

Бану Кошмарная применяла все, в чем была действительно хороша, распространяя излюбленные навыки на масштаб целой армии: молниеносную жалящую технику ножей, гибкость построений, легкость бросков, скорость подмоги. Она использовала все, чтобы задрать последнюю жертву – самую большую и жирную в этой войне. Так львицы кидаются на громадного буйвола, нанося ему меткие смертельные раны, падая, вновь взметаясь в прыжке кошмарной силы, цепляясь клыками и когтями за твердую толстую шкуру, и наконец, отдирая куски от умирающего, но еще живого туловища.

Сунуться в земли Зеленого танаара, который все десять лет сторонился битв, избирая только оборонительную тактику, поддерживая Шаутов продовольствием и деньгами и предлагая убежище в разное время для алых и оранжевых, Бану в нынешнем положении не решалась. В судьбоносном рывке нельзя надеяться на удачу – ее надо сотворить своими руками, поострее заточив меч и понадежнее укрепив щит.

Именно поэтому Бансабира, собрав все необходимые «трофеи», отослала приглашения десяти танам: кажется, настало время встретиться в Гавани Теней и унять все споры, разрешив тяжбы за земли, реки, войска, крепости. К тому же у нее на руках неоспоримые доказательства причастности ко всему этому разбою раману Тахивран и рамана Кхазара, которые она с радостью предоставит другим танам.

Юдейр оставил послание из цветных камней, из которого было ясно, что шпионы проникли в Гавань Теней и в крепость тана Аамута, защитника Зеленого дома. Все приготовления оказались закончены. Бансабира взяла двести человек, часть из которых переодела в одежды последних захваченных караванщиков, нагрузила обозы и беспрепятственно вошла в Зеленые земли, оставляя открытыми проходы для оставшейся части армии.

Бансабира смотрела на окрестные цветущие луга с ненавистью. Мало того что здесь, в южной полосе, природные условия холят местных жителей круглогодично, согревая солнцем и сдобряя водами недалекого Великого моря, так еще и вид эти земли имеют, мягко сказать, пышущий здоровьем. Будто, перешагнув границу Зеленого танаара, Бану попала в совершенно другую страну. Так просто не может быть, мысленно терзалась танша. Как Праматерь это допустила? Как допустила существование этого не тронутого войной острова жизни среди руин и пепелищ целой страны?!

Если прежде Мать лагерей сомневалась в выбранном пути, коря себя за недостойность действий исподтишка, то сейчас все в ее груди пылало гневом. Абсолютно все равно, праведным или нет – она просто искренне верила, что люди, которые так бесстыдно наживались на чужом горе, не заслуживают права умереть в сражении, как велит Мать Сумерек.

Никаких поединков, никаких битв – заколоть во сне, отравить за ужином, пристрелить во время прогулки. От такого приказа Бану удержал только Гистасп. Она не говорила о планах и намерениях, но командующий знал таншу достаточно хорошо, чтобы прочесть это и по бесстрастному лицу, и в моменты, когда Бану думала, что ее никто не видит, по безумным глазам.

Вся спальня оказалась заполнена незнакомыми людьми: одни были в доспехах, другие в простой черной форме и сапогах с мягкими подошвами, которые не шумят при ходьбе.

Тан Тахив Аамут вскочил с постели, нервно оглядываясь, и кричал, надеясь узнать, что происходит. Тану Амиран подобралась и судорожно жалась к мужу, перепуганно обводя разбойников взглядом. Бансабира смеясь вошла в комнату. Уселась в роскошное мягкое кресло, обитое дорогим зеленым сукном и явно принадлежащее здешнему владыке. Тан Тахив велел схватить Бану, но не шелохнулся ни один боец. Стража, разбалованная деньгами, вином и женщинами, легко продается и покупается. Кстати, за их же, Аамутов, золото, которое Бану забрала в захваченных караванах.

Смекнув происходящее, Аамут – толстощекий, большой, лысый – зашелся в проклятиях, называя маленькую таншу продажной сукой, дрянью, мерзавкой. Бансабира, потянувшись, усмехнулась: неужели все дело в том, что она нашла среди людей Аамута тех, кого всегда обделяли при дележке? Или мерзавка потому, что те, кто был пресыщен щедростью Зеленого дома, перестали обращать внимание на то, из чьей именно руки им перепадают блага?

Тану Амиран только крепко хваталась за руку мужа, пытаясь сказать хоть что-нибудь. Бансабира наблюдала, наигранно подняв брови, – н-да-а, если именно такими немощными мышами раману Тахивран надеется со временем видеть всех танш этой страны, Яс за четверть века завоюют какие-нибудь жалкие Бледные острова или наемники из Ласбарна. Некоторых телохранителей это позабавило, они коротко хмыкнули.

– Знаете, я вот выросла вдалеке от дома, но все же имею представление, что значит быть таном, – сообщила Бану хозяевам замка. – Согласитесь, десятки тысяч людей платят вам налоги только для того, чтобы при атаке со стороны вы могли взять из них тридцать сотен и сокрушить вражеское войско числом в тридцать тысяч. Но, кажется, вы ни разу не дали им этого понять, так что некоторые оказались рады открыть моим людям ворота.

Мать лагерей размяла шею, поерзала в кресле, наслаждаясь его мягкостью, вальяжно закинула ногу на ногу. Несколько человек продолжали держать тана и тану под прицелом арбалетов. Остальные стояли с мечами наголо. Набравшись мужества, тан Тахив истошно стал звать своих командующих. Гистасп, хмыкнув, предложил Аамутам принести головы их генералов. На них еще наверняка даже глаза не ввалились.