Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

– Я не соглашаюсь. Это несколько другое. Мне нужна гарантия, что, если я отдам вам Ниильтах или Иттаю, я действительно получу взамен безопасность Гайера. И потом, что значит, пока вы живы? Моя сестра останется женой Этера и после вашей смерти. Не думаете ли вы, что обмен несколько неравен?

Каамал наконец рыкнул. Все-таки стоило поверить прежде: даже в удрученном событиями состоянии Маленькая танша способна вполне трезво вести дела.

– В любом случае, – будто между прочим продолжила Бану, – мне нужно для начала поговорить с Тахбиром. Только если он не против, я подумаю над вашим предложением.

– К чему это? – Каамал забеспокоился. – Уже больше месяца ты – глава дома Яввуз, тебе и решать.

– Но нельзя же не спросить отца, решая судьбу его дочери. К тому же в ближайший год все равно, согласно традиции, никто из членов дома в знак почитания и уважения к почившему тану не может вступать в брак. Я смогу хорошо обдумать ваше предложение.

Настало время смеяться Каамалу.

– Полагаю, тебе это время тоже весьма на руку? Мне тут давеча пришло весьма интересное послание от молодого Дайхатта. Ничего особого он не писал, но, кажется, успел подбить клинья, да? Надеется заручиться моей поддержкой и хотя бы нейтралитетом со стороны твоего деда, справедливо полагая, что ты женщина умная и сумеешь выбрать наиболее выгодный вариант.

– И что вы?

Яфур расплылся в ехидном оскале:

– Я обещал хорошо обдумать.

Бансабира мысленно усмехнулась: ожидаемый ответ. И от этого не менее неприятный. Ставит ее на место?

– Полагаю, тот, кто оставит за собой право первого хода, должен сообщить вовремя, – обронила Бансабира будто невзначай.

– Само собой. Сейчас ты растеряна, и тебе непросто принять такое ответственное решение, оценив все его достоинства. – В голосе Яфура неожиданно появились заботливые интонации. – Мы вернемся к этому разговору позже, думаю, у нас будет отличный шанс совсем скоро.

Брови Бансабиры поползли вверх. Тан неторопливо объяснил:

– Вот, – протянул, достав из-за пазухи, сверток. – Думаю, тебе пришло такое же.

Бану быстро проглядела бумагу под сломанной печатью дома Яасдур и едва не вздрогнула: к началу лета танам Яввузу, Каамалу, Вахиифу, Луатару и лаванам Яхмаду, Баину и Удау из подданства дома Аамут полагается прибыть в столицу, чтобы оттуда выйти делегацией на Восточный континент: один из местных царей, Алай Далхор из Западного Орса, прочит свою дочь в следующие раману Яса. Быть переговорам.

Бану уставилась на Яфура с таким лицом, будто он только что сознался, что не знает, как звали его жену.

– А что, без нас обойтись нельзя?

Каамал, в душе посмеявшись, пожал плечами:

– А ты это у раману спроси, когда приедем.

– Вы что, собираетесь откликнуться?

– Ну, дочка, посмотри еще разок: это не просьба.

– Да это вообще бумага, – безапелляционно заявила Бану. – И что?

– А какой смысл в открытом неповиновении, если к всенародному бунту это не приведет, а всех подчинившихся приказу Светлейшего и Светлейшей обозлит против свободолюбивого гордеца. И потом, Яввузы слишком часто твердили в этой войне, что бьются за традиции, старый уклад и порядок. Откажись ты сейчас подчиняться Теням Богов, как велит традиция, – и всем будет ясно, чего стоит честное слово тана Яввуз.

Все-таки язык у Яфура и правда длинный, недовольно думала танша, признавая правоту свекра.

– Хорошо. – Бансабира поднялась из-за стола, давая понять, что намерена закончить разговор. – Я поеду в Гавань Теней и Орс, если все это не затянется на полгода. Сейчас попрошу вас, тан: мне надо прийти в чувство после поездки, решить ряд вопросов и немного отдохнуть – завтра важный день.

– Конечно-конечно, – отозвался Яфур, поднимаясь следом. Бану видела, что, несмотря на слащавость тона, выглядит тан не особо довольным тем, как закончилась их беседа.

Едва за Каамалом закрылась дверь и Бану уселась на место, потирая лоб, в комнату вихрем ворвался Русса.

– Что за въедливый старик! – разошелся он прямо с порога. – Думал, он никогда не свалит! – Ворча, бастард размахивал каким-то очередным пергаментом. – Вот, сегодня днем привезли, не успел передать тебе.

Русса вложил в протянутую ладонь сестры конверт с черной печатью. Гнилое предчувствие закралось в душу Бану мгновенно.

– Честное слово, – сокрушался Русса, потрясая пятерней, – этот седобородый кретин приехал только утром, и ты посмотри – достал уже всю родню и всю прислугу! То не так, это не тут, тот не так сказал, эта не так посмотрела! Даже Ниильтах – Ниильтах, Бану! – заявил, что она «смеется так, как не все танин могут себе позволить, что, конечно, не очень ценится»! Тьфу! Никакого сладу! Бану, – брат почти грозно поглядел на таншу, вперив кулаки в стол, – он тут признает только тебя и Маатхаса! Сделай что-нибудь!

Бансабира лениво поглядела на брата и, вновь взглянув на конверт в руках, сломала печать.

– А Маатхас что? Никак за день себя не проявил?

Русса махнул рукой:

– Маатхас, едва его увидел, заявил что-то вроде: «Ох, сто лет не видел Яфура Каамала. И еще не видел бы столько же». Поэтому, как только они поздоровались, я опять втюхал Сагромаха Гистаспу и заслал на верфь. Пусть проветрится.

Бану с серьезным видом скользила взглядом по строчкам письма. Руссу одинаково раздражали и складочка меж сестриных бровей, и то, с какой надменной рожей танша сейчас внимала тому, что он говорит.

– И соответственно Яфур тут же свалился на ваши с Тахбиром головы? – бесцветно поинтересовалась женщина, не отрываясь от послания.

– Да не то слово! – с новой силой вспылил Русса. – Предлагали ему отдохнуть – нет, говорит, давно не был у Яввузов, осмотрюсь, погуляю. Нам за ним по пятам ходи, а он как кого увидит, тут же замечания делает. Пробовали сбагрить на него внука, в конце концов, ни разу не видел, – куда там! Старика хватило всего на полтора часа. В храм помолиться он не захотел, в склеп, сказал, слишком рано, в военную академию за таншей – слишком далеко, так что пришлось просто отправить его шататься по закрытым псарням. В сопровождении Лигдама и с надеждой, что наши собаки его съедят, – поспешил шутливо объяснить Русса, видя, какую неожиданно недовольную физиономию скорчила сестра. Несмотря ни на что, взгляд Бансабиры ни капельки не подобрел. Бастард постарался оправдаться: – Но, Бану, сама посуди, а что еще мы могли сделать?

Тану, всерьез занятая посланием, коротко возвела глаза на брата и вернулась к повторному чтению письма.

– Это же очевидно, – проговорила женщина с видом совершенно безмятежным, – вы могли сбыть Каамала в руки Гобрия.

Русса помолчал, выпучив на сестру глаза, потом решительно отфыркнулся и заявил, что толку от компании Гобрия для Яфура Каамала было бы немного.

– Гобрий, конечно, в отличие от большинства к тебе приближенных, не занят по восемнадцать часов в день и вообще практически ничего не делает. Но все-таки…

– Дело не в том, что у Гобрия много времени. – Бану наконец отложила письмо и настойчиво подняла глаза на брата. – Дело в том, что у Гобрия нет недостатков, – внушительно объявила она. А потом, отведя глаза, вполголоса заметила: – Кроме занудства.

Русса озадаченно поморгал, глядя на сестру, прыснул, а потом не удержался и загоготал в полный голос. Бансабира только мимолетно вздернула уголки губ. Когда мужчина взял себя в руки и смахнул проступившие от хохота слезы, он поинтересовался, отчего у сестры такое серьезное лицо. Танша кивнула на стул с обратной стороны стола, приглашая сесть, и протянула письмо брату.

– А ведь даже сорокоднев не прошел, – протянул тот после чтения, помрачнев: дух отца еще не достиг залов Нанданы, а Дайхатт уже просит заслать сватов!

– Думаю, гонец не рассчитал. Или день перепутал, когда надо отдать. Скорее всего, предполагалось, что я увижу эту бумагу только завтра.

– В любом случае, Бану! – разозлился Русса. – Ну должно же быть хоть какое-то почтение!

Бану пожала плечами:

– Чему удивляться, если тело отца едва успело остыть, как он уже был в нашем лагере с намеками.

– Вот сволочь, – озлился Русса.

Бансабира забрала бумагу и убрала в стол.

– Что ты ответишь?

– Правду, – отозвалась сестра. – Раману Тахивран требует моего участия в какой-то сомнительной кампании в Орсе, поэтому вскоре я просто уеду из танаара. А до той поры у меня дел полно.

– Что еще за кампания?! – вскинулся командир «меднотелых».

Бансабира коротко рассказала, в чем дело. Русса недовольно надулся:

– И когда?

– Скоро.

Повисло напряженное молчание.

– Да ты рехнулась, – наконец резюмировал Русса. Бансабира не стала спорить. – И зачем оно тебе надо? Скажешь, не смогла отказать государыне? Ты-то?

– Много причин, – уклончиво ответила Бану.

– Да хоть одну назови! – Упершись кулаками в столешницу, Русса вскочил.

По традиции на роль раманин избиралась одна из дочерей танских домов, реже кто-то еще. Сейчас, кого бы раману Тахивран ни выбрала, может выйти себе дороже: таны озлоблены, раздражены, и многие ненавидят друг друга. Того гляди, осадят в полном цвете Гавань Теней – и делу край. Остаются только чужестранки.

Было смешно и думать, чтобы перепуганная и мнительная государыня не надеялась каким-нибудь образом убить двух зайцев, поэтому Бану правомерно ждала подвоха. Если бы она хоть что-то знала о родине Гора, можно было бы строить какие-то предположения, что-то прогнозировать, пытаться разгадать замысел раману. Но поскольку наставник в свое время ничего, по большому счету, не рассказывал о стране, в которой вырос, приходилось устраивать разведку боем.

Русса все еще ждал ответа. Бану вальяжно повела в воздухе рукой.

– Хочу посмотреть на страну, в которой родилось одно немыслимое чудовище.

Русса выпучил глаза: что за ерунда такая? Пришлось объяснять.

– Русса, ну не будь дураком. Если царевна Орса станет раманин, значит, быть союзу этого Орса и Гавани Теней, и, значит, однажды мы можем стать союзниками. Но если север восстанет против Яасдуров или ахрамад Кхасав не женится на иноземной царевне, мы можем стать и врагами. В обоих случаях стоит узнать их получше. Не переживай, много времени мне не понадобится.

– Не переживать?! – взвился Русса, но, не найдя ни слов, ни смелости для признания, примолк. Бану и не требовалось, чтобы брат говорил, – хорошо, что он измучен чувством вины. Совесть – единственный способ держать в узде тех, у кого слишком сильные руки, прямая спина и вечно хорошее настроение.

Русса осел, не зная, что сказать, и больше не решаясь поднять на сестру глаза.

– Прошу прощения, госпожа, – постучали в дверь посреди затянувшейся паузы. – Прибыл командир Бугут, просит вашего разрешения.

Тану попросила брата пока молчать о разговоре и велела пустить Бугута. Им есть что обсудить. К тому же в обсуждениях подобного толка у Бану всяко больше уверенности.

Бану обрисовала планы дальнейших дел Бугута в нескольких скупых фразах. Деталям свой час. Выставив за дверь командира, танша кликнула Лигдама и наконец освежилась с дороги. Пока служанки помогали госпоже с ванной, оруженосец сбегал за ужином на двоих. Когда Бансабира в присутствии последнего облачалась в платье (Лигдам все еще учился правильно шнуровать корсажи, впрочем, как и Бану. И трудно сказать, чьи успехи были более плачевны), молодой мужчина поинтересовался, кого надо пригласить к трапезе. Ответ изрядно удивил:

– Иттаю, мою кузину.

Лигдам молча кивнул и метнулся за танин. Бансабира, напряженно хмурясь, разглядывала себя в зеркале: ну и о чем, скажите, полагается болтать с женщинами? Ладно, Гистасп же как-то нашел с ней общий язык, так что и она, Бансабира, сумеет. А ведь Гистасп далеко не Серт. Просто всегда улыбается, ведет себя вежливо и немножко заискивающе – так, как свойственно сильным людям, робеющим перед еще более сильным противником. С его бледной физиономией не удивительно, что командующему удается поддерживать обманчивый образ середнячка с такой убедительностью. Настолько сжился с собственной маской, что и не заподозришь, насколько однозначны его взгляды, крепка вера в себя, неколебима воля. Настолько, что и не заподозришь, что он, Гистасп, едва ли не храбрейший в ее армии воин, а его самообладание стократ тверже, чем у самой Бану.

– Звала, Бансабира? – спросила Иттая в дверях. Она говорила все еще робко, называя Бану по имени с неуверенностью. Сестра она тебе или нет, а Мать лагерей – это Мать лагерей. К тому же титулы танин и ахтаната применялись к боковым ветвям основной линии «защитников» исключительно для краткости, об этом не следовало забывать.

– Да, Иттая, заходи, – улыбнулась Бану вполне искренне. Кто знает, может, сестру, которую в свое время Бансабира сумела найти в Шавне Трехрукой, она сыщет и здесь, в этой учтивой северянке? Ведь даже возраст у Иттаи и Шавны совпадал – обе были старше Бану на четыре года.

– Располагайся, – пригласила танша, мягко поведя рукой в сторону стола с ужином. – Поболтаем немного…

Гистасп сопротивлялся, как мог. Отнекивался, приводил разные убедительные доводы. Маатхасу было все равно. В оконцовке он скрутил альбиноса в захват и по дороге с верфи затащил бедолагу в кабак.

Не то чтобы Гистасп был трезвенник – таким он не грешил лет с пятнадцати. Просто пить с таном, за которого отвечаешь головой, явно грозило неприятностями.

Маатхас знал Гистаспа дольше и немного ближе, чем Бансабира. Вполне подходящая компания. Поэтому, злоупотребив своим превосходящим положением, он настоял на самом крепком эле. Гистасп исправно заговаривал зубы Маатхасу, пил меньше, ел больше – кто-то должен остаться во вменяемом состоянии, а судя по действиям тана, тот отчетливо вознамерился напиться до отключки. О чем они в итоге говорили – если вообще говорили – и сколько выпили, Сагромах так и не вспомнил. Понял только, что лежит в кровати, свернулся калачиком и заснул. Была глубокая ночь.

С трудом отконвоировав отяжелевшую от хмеля ношу в отведенный тану покой, Гистасп закрыл за собой дверь и выглянул в коридор.

– Ну и что это такое? – строго спросила Бану. Танша стояла одна и явно поджидала командующего. Тот мгновенно понял, что влип.

– Это не то, что вы думаете. – Гистасп от таких слов чувствовал себя крайней степени идиотом, но ничего лучшего на ум не шло.

Бансабира мгновенно учуяла подпитие подчиненного, грозно нахмурилась, сверля взглядом, а потом вдруг коротко и почти незаметно улыбнулась.

– Ладно. Ничего не хочу знать, – все еще с недовольным лицом буркнула танша. Впрочем, Гистасп слышал, что она не злится. – Просто пожми плечами и скажи, что, мол, с кем не бывает.

Гистасп даже это несложное поручение выполнил запоздав – сначала таращился на таншу, ища подвох. Потом улыбнулся, пропев привычное робко-нахальное, смиренное и снисходительное одновременно «Как прикажете». И вдруг посмотрел на таншу так, как ей меньше всего хотелось, чтобы на нее смотрел он.

Бансабира поторопилась уйти. Гистасп недолго поглядел ей вслед и нетвердо направился в комнату, которую занимал сам. Сравнительно большая, светлая только в первой половине дня, она идеально подходила неоднозначному характеру, каким обладал альбинос. Следовало как можно скорее лечь спать, Гистасп понимал, уже предвкушая погружение в хорошо взбитую постель. За время похода он истосковался по таким незамысловатым удобствам, как конь по майской траве за зиму. До Бойни Двенадцати Красок он, окончив военную академию Яввузов, жил в городе неподалеку от фамильного чертога. Будучи с самого начала перспективным бойцом из тех, кого обычно стараются заполучить в штабы, Гистасп был назначен Свирепым наставником тринадцатилетнего Руссы. Неплохое начало, как ни крути.

Обучение молодого бастарда он вел дотошно и требовательно, чем тогда заслужил доверие покойного тана. Позже, еще до того затяжного перерыва, который северяне сделали в Бойне Двенадцати Красок, его положение существенно изменилось. Гистасп стал действительно опытным, провел несколько успешных кампаний. Именно это, когда военные действия со стороны Яввузов возобновились, помогло ему примкнуть к лагерю Бану.

Увидев дочь Сабира Свирепого на ужине, посвященном воссоединению семьи Яввуз, Гистасп сразу почуял нутром – девчонка не промах. А присмотревшись, увидел в ней свой путь к силе. Пользуясь благоприятными обстоятельствами и доверием за былые заслуги, Гистасп испросил дозволения тана «присмотреть за тану в делах».

Ему потребовалось полгода, чтобы, развеяв опасения и подтвердив домыслы, распознать Бану получше. Потом, задумываясь, он часто хмыкал самому себе: что за идиот! Стоило сначала, увидев поединок Руссы и Бансабиры, догадаться, что нрав у танши окажется именно таким. Стиль боя всегда отражает характер бойца. Расчетливая и непредсказуемая даже тогда, когда кажется, что ты уже знаешь все ее представления о совести, чести, честности и справедливости и мастерски умеешь на них играть.

Гистасп сумел к ней приблизиться. Это не удалось Гобрию, Дану, Юдейру, Одхану, Раду, даже Руссе, если подумать, сколь бы дружелюбный и любовный тон ни носили их отношения. А он, Гистасп, смог. Сейчас, во времена мира, ясно, что Бансабира полагается на него больше, чем на брата. А уж про роковые случаи и говорить нечего! Это он видел ее слабость у Ниитасов, он обнимал и утешал ее тогда; он подсаживал ее в седло, зная, насколько рискованным может быть его промах; он прошел с ней осаду, он бился с ней плечом к плечу десятки раз, он привел ее к победе в том бою, когда она по юной дурости, беременная, бросилась в авангард, доверив ему командование. Он, в конце концов, принимал ее роды.

Не Русса, не Сабир и никто другой.

Гистасп хмыкнул: надо же, каким стал чувствительным. Того и гляди прослезится.

Командующий не прогадал: по возвращении ему одному из четырех генералов было дозволено поселиться в фамильном чертоге танов Яввуз. Его заботы теперь касались не бастардов, а законных детей семьи, пусть и не от прямой ветви Сабира. Единственным соперником ему, Гистаспу, в значимости для Бану теперь мог стать только Сагромах Маатхас. К счастью – надо же быть таким дураком! – этот мужественный и серьезный воин, никогда на памяти Гистаспа не знавший жалости к себе, совсем отчаявшись, потащил его в таверну и, напившись, выдал, как на духу, больше положенного. Нет, говорил тан мало, но строить смешливую физиономию, будто все вокруг происходит воистину забавно, спьяну не удавалось.

Гистасп не глуп, ему этого хватит.

Полный воодушевления от осознания того, как планы, задуманные прежде, теперь складываются подобно мозаике, командующий толкнул дверь спальни.

На мгновение замер на пороге, потом наглухо заперся и злым шепотом выругался: в комнате царил разор. Разворочена кровать, изодран гобелен с волком Яввузов, личные вещи и одежда выброшены из шкафов и комодов на середину комнаты; стол в дальнем углу покрыт перемешанными и помятыми бумагами. Первым делом Гистасп метнулся к ним.

Комнату освещал только догорающий камин, Гистасп наскоро зажег несколько потушенных на столе свечей, принялся рыться в записях, надеясь понять, кому это было нужно. Поиск не дал ни одной зацепки: документы и записки были смяты, разбросаны в беспорядке, но ничего не пропало.

Разобрав все, как было, Гистасп сел на пол, прислонившись спиной к столу, и задумался. Послание недвусмысленное – кому-то он стал сильно мешать. Но кому именно, Гистасп сообразить не мог. Если говорить о командовании армией, он, кажется, со всеми старался наладить как минимум нейтрально-вежливые отношения. Впрочем, были еще солдаты подразделений, у этих вполне может оказаться на него зуб – все-таки они куда чаще испытывали на себе силу генеральского приказа. Но дело в том, что обычный солдат и близко не может подойти к покою командующего, а уж войти внутрь без ведома последнего – и подавно.

С трудом подавив ярость, Гистасп выглянул в коридор и с устрашающим видом устроил допрос стражникам. Кто тут был, когда, зачем? Те только разводили руками – их смена настала в полночь, а с тех пор никого тут не было. Гистасп велел срочно позвать тех, кто был до этого. Те на вопросы командира ответили схожим образом. Гистасп вернулся в комнату и озадаченно вздохнул. Его не было в чертоге почти двадцать часов, караул у дверей сменяется каждые четыре. Народу не так много, можно опросить всех, главное сделать это так, чтобы танша не прознала. Лишний шум ни к чему. Вдруг выяснится, что все это случилось по ее воле, чтобы что-нибудь такое преподать Гистаспу за вольнодумство.

Уснуть командующий так и не смог, хмель из головы давно вышибло, он решил перебрать в уме все варианты, полагаясь на собственную логику и интуицию. И первым в списке тех, кто мог за что-то влезть к Гистаспу без умысла хищения, а только для того, чтобы навести страху, был Маатхас. Ревнивый тан имел все шансы и поводы учинить разгром в его обиталище. С его титулом обойти стражников у двери ничего не стоит. Но, к несчастью, будто нарочно Маатхас именно сегодня по дороге с верфи потащил Гистаспа пить, так что по всему выходило, что Сагромах тут ни при чем.

А может, внезапно осознал Гистасп, как раз наоборот. Ведь Сагромах именно сегодня намеренно ухлестался так, что его пришлось тащить до чертога почти волоком. Хотя сказать, чтобы Маатхас выпил чересчур много или легко пьянел, Гистасп не решился бы. Командующий принялся гулять по комнате, скользя взглядом по перевернутой кровати с рваными подушками и изрезанным одеялом, скошенным ставням окон, разбросанным и изодранным вещам, сломанному оружию.

Против этой догадки был только один аргумент: не Маатхас набился к нему в компанию, а его, Гистаспа, тану назначила ответственным за удобство гостя. Мало шансов, что за случившимся стоит Бану. Да, это могла бы быть она, но Гистасп сердцем чуял, что нет. К тому же, если на то пошло, сегодня утром его из чертога в компании Сагромаха выпроводил Русса. Правда, над этой догадкой Гистасп от души расхохотался: кто угодно, только не этот бастард! Гистасп его учил, Гистасп ему советовал, Гистасп, как и Русса, соблюдал интересы Бансабиры пуще собственных. К тому же, захоти командир «меднотелых» отомстить за что-нибудь или бросить вызов, сделал бы это давно.

Оставался только Каамал. Яфур мог чего-то прознать, за что-то взъесться, мог узнать (и наверняка узнал), насколько доверительна Бану с Гистаспом, и решил, что не может позволить выходцу из низов, командиру без роду и племени, влиять на решения танши, тем самым воздействуя на судьбу его единственного внука. Не надо быть жрицей Ангората, чтобы понимать, что у Каамалов свои планы на Гайера. Если так, то Яфур вполне мог убедить Руссу еще утром отправить Гистаспа с Маатхасом из чертога куда подальше. Сколь бы Русса ни строил грозную рожу, он довольно мягкий и внушаемый, Гистасп выведал это еще кучу лет назад. Сам Яфур тем временем мог без труда мозолить глаза всем присутствующим, надоедая до заикания, когда кто-то из его подкормышей учудил в комнате Гистаспа разгром. В этом случае и впрямь зацепок стоит искать у самых ранних караулов.

За убедительность такой версии в душе Гистаспа не совсем логично, но неотвратимо говорило и отсутствие Бану в течение последних суток. Она, вероятно, вернулась совсем недавно. Вот черт, выругал Гистасп себя, скрипнув зубами, – он даже не поприветствовал госпожу, как положено!

Командир принялся вновь ходить из угла в угол. Завтра у танши непростой день, беспокоить не стоит. Но если нечто подобное повторится, Гистасп непременно поставит тану в известность. Заодно будет отличный повод поговорить, улыбнулся мужчина. А может, следует сообщить уже сейчас, чтобы переиграть противника? Просто попросить тану сделать вид, будто она не в курсе происходящего. Уж кто-кто, а эта девчонка – мастер строить непроницаемую физиономию! К тому же Гистасп ей всяко дорог, подыграет.

Впрочем, возможно, именно этого осведомления танши противник и ждет, и, если прознает, что Гистасп доложил Бану, может использовать это как-то еще. Как именно, Гистасп затруднялся представить, но вестись на удочку врага желанием не горел.

Ох! Гистасп потянулся, выгибаясь назад, похлопал себя по щекам, вздохнул, хмурясь: какая несвоевременная и серьезная головная боль! И ведь поди разберись, кому оно надо! Ярость в душе командующего вскипела с новой силой: очень трудно принять вызов, когда не видишь того, кто его бросил.

Когда иссяк поток церемоний и ритуалов, когда служители склепа придвинули громадную гранитную плиту, загораживающую вход в усыпальницу, когда Бану, стоя спиной к храму мертвых, сделала глубокий вдох весеннего чистого воздуха, она поняла: вот теперь закончился третий этап ее жизни. Только теперь, только сейчас закончилась Бойня Двенадцати Красок. В день, когда один из двенадцати ее столпов достиг Залов Праматери и воссоединился со своей собственной матерью, с отцом, братьями и сестрами, со своими женами и всеми своими предками.

Близился поминальный обед, и для Бансабиры и остальных Яввузов настало время сменить черные одежды. Властвующая тану спустилась в приветственный зал чертога в платье темно-серого цвета с шелковым лиловым поясом шириной в ладонь. Несмотря на теплую погоду, на плечи госпожи накинули тонкий свежевытканный плащ насыщенного пурпурного оттенка, скрепленный у горла тяжелой железной пряжкой в форме головы волка. В расслабленно-плетеной косе сияла золотая нить рубинов, с мочек вились длинные серьги, и только руки не знали иного украшения, кроме бронзового кольца из Храма Даг. За время, проведенное в чертоге, Бану сделалась краше: набрали сок впалые щеки, заблестели глаза, теперь обведенные черной краской; заалели аккуратные мягкие губы. Видно было, что именно сегодня Бансабира чувствовала себя уверенно не только как танша, но и как женщина. Одного этого облика, одного выражения лица хватило, чтобы понять: она знает, что может быть привлекательной, и давно ждала возможности вновь почувствовать себя таковой.

Танша явилась не одна – по обе стороны в чертог вошли два крупных выдрессированных волкодава из танских псарен, куда Бану по возвращении наведывалась ежедневно. Сопровождая хозяйку, эти звери поводили головами, будто бодая воздух, издавали глухое сопение, тяжело ступали по каменному полу мохнатыми лапами. Когда Бансабира устроилась на высоком помосте, собаки легли по обе стороны от кресла так естественно, будто им приходилось проходить этот путь каждый день.

Многим было что сказать тану Яввуз в такой судьбоносный день, и только Маатхас не нашелся со словами. Подошел, потянулся, чтобы коснуться женской руки, потом замер и едва слышно попросил прощения, не найдя на лице Бану ничего. Она бы с радостью, думала танша. Она бы с радостью, если бы не намеки Каамала и не стопка писем в спальне: от Яасдуров – с приказом, от Луатаров, Ююлов и Вахиифов – с соболезнованиями и вопросом о том, когда госпоже удобнее принять сватов.

Вечер Бану, Яфур и Гайер провели втроем. Работать в такой день было кощунством, а вот пообщаться с родней – самое то. Кажется, Яфур и впрямь хорошо относится к внуку. То ли потому, что мальчик тоже входит в число его наследников, то ли потому, что он сын сына, которому Яфур слишком долго отказывал в должной заботе. А может, просто возраст брал свое.

На другой день Бансабира выпроводила из чертога Гобрия, а через день и свекра. Маатхас решил загоститься еще на пару дней, а Бану – сделать вид, будто она ничего не заметила. Избегать тана она не перестала, но вместо этого спихнула гостя на руки Руссы. Гистаспу женщина заявила, что для него скопилась куча дел, от которых «нечего отлынивать».

Раду так и не перебрался в военную академию, препоручив с позволения танши свои заботы одному из доверенных «меднотелых». Зато туда на время перебрался Бугут, которому было велено не только присматривать за формированием женских подразделений, но и тренировать выбранную часть бойцов именно в качестве первопроходцев по всем видам пересеченной местности. Парней с другими необходимыми способностями тану приказала направлять для проверки Валу и, если они подходили, рекомендовать в обучение на верфи Нома Корабела или в осадные мастерские. Главное, говорила Бансабира, что она вынесла из Храма Даг, – талантливые и умные ни в коем случае не должны пропадать даром. Им всего-то и нужно заплатить монету, зато взять с них можно порой и мешок монет, и корабль, и армию.

Ном Корабел, к слову, сопровожденный Сертом, явился в тот же день. С этим смешливым и по-простому мудрым старичком Бану просидела до поздней ночи: многое из того, что объяснял корабел, было в новинку. В Багровом храме ей доводилось иметь дело только с несколькими видами судов, здесь, в родном танааре, куда больше. Некоторые особенности строения и оснащения тоже вызывали удивление или заставляли напряженно вдумываться, хмурясь. Бансабира, разумеется, не преследовала цели стать кораблестроителем, но годы похода отчетливо обозначили ее пробелы в морском деле. Для тана во главе огромного воинства нужно больше, намного больше знаний и опыта. Дед Ном не отказывался, терпеливо, с шутками и прибаутками разъяснял госпоже «такие простые штуки» и забавно размахивал крючковатыми пальцами, активно жестикулируя. Бану была совершенно им очарована и, когда корабела устроили на ночь, сама легла спать с легким сердцем.

Ном Корабел заявил, что если корабли без присмотра оставить можно, то матросов – ну точно ну никак. Поэтому старикан уехал со следующим же рассветом после прибытия.

Бансабира сидела в столовой одна. Вся эта чушь с управлением, с воспитанием сына, с командованием, с женихами, с раману, с собственной бедовой головой, из которой никак не шел Маатхас, казалась такой же неподъемной, как длинный дубовый стол, за которым она сидела. Ей хотелось схватиться за голову и взвыть дурным голосом – настолько она не понимала, что надо делать. Но зная, что повсюду снуют родные, подчиненные и прислуга, танша ограничивалась тем, что барабанила пальцами по столешнице.

Уже, кажется, и сорокоднев прошел, и черное одеяние она сменила на более светлое, и позднее весеннее солнце теперь сияло высоко, а только в душе и в жизни светлее не стало нисколько. Бансабира все-таки не выдержала и распласталась по столу, уронив голову на сложенные руки.

– Эй, – позвал Маатхас, решительно приближаясь. Бансабира вздрогнула, перепуганно оглянувшись на мужчину. Он был облачен в белую рубашку и черные брюки и по обыкновению последних дней гладко выбрит.

Надо же так задуматься, вздрогнула Бану, не заметила даже, что он вошел!

– Вы чего?

Бансабира перепугалась еще сильнее: это что? Это… какие-то братские интонации в его голосе? Или ей опять чудится?

Маатхас тоже был обескуражен: прежде в любой ситуации, поняв, что застигнута врасплох в минуту слабости, Бансабира тотчас подобралась бы, приняла важный вид и чинно поинтересовалась, что привело Маатхаса к ней. А сейчас что? Только поглядела круглыми глазищами и, отвернувшись, опять уткнулась в сложенные на столе руки.