Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Так или иначе, Маатхас ждал, а поскольку никого из охраны, кроме Таира, столь же замерзшего, как он сам, на корабле не было Кхассав предпочел не игнорировать танскую руку. Другой Маатхас по-прежнему поддерживал за талию Бансабиру. Та сияла.

Сагромах переменился с их последней встречи, прикинул раман. Будто весь обветрился, немного посмуглел, но выглядел довольным. Его волосы, похоже, немного отросли, и теперь он зачесывал их со лба, заплетая позади в короткую косу. Щеки он брил по-прежнему, но теперь оставлял усы и небольшую бороду.

За спинами танов по перекидным трапам на корабль Бану перебралось еще несколько человек из команды Сагромаха: худосочный Илкасс; угрюмый и коротко стриженный Мантр, с улыбкой – как поперечная рана и с сердцем – как весь Этан; рослый и темновласый Аргат, который был верен своему тану с детства, и знаком с Матерью лагерей – с Бойни Двенадцати Красок. Рулевой тоже теперь спустился. Началось бурное поздравление друг друга с таким солидным уловом.

– Стало быть, ты решил…. – Маатхас, глядя на Кхассава, не договорил.

Бансабира перевела глаза в сторону случайно, повинуясь шороху или даже предчувствию шороха, которое в опасности всегда возникает у людей, выросших в темноте или среди зверей.

– Са! – тревожно и командно одновременно кликнула Бансабира, а в следующий миг вместе с мужем и раманом полетела в сторону. Сагромах, как мог, попытался прикрыть её от столкновения с корпусом корабля собой, но не вышло – Бану ударилась рукой, собственный локоть больно уперся в бок, засаднило ребра. Корабль, накренясь, встал почти на борт.

– ЕЩЕ ОДИН! – крикнул кто-то из северян.

Бансабира только успела переглянуться с Сагромахом, как в следующий миг тан уже мчался к штурвалу, а она, сориентировавшись, бросилась в сторону.

– Шухран! – гаркнула танша. Тот стоял впереди и уже отвязывал от креплений один из тросов кливера. Она поймала его на бегу, схватилась крепко, бросилась с борта вниз и, сделав дугу над открытым морем, резко перевернула кливер, ловя воздушный поток и наводя на основной парус.

– Поворачивай! – крикнула Бану. Шухран побежал к управлению основным парусом, Маатхас начал медленно, но неуклонно вдавливать штурвал в нужном направлении, наваливаясь всем весом, но и этого не хватало, чтобы совладать с подводным течением.

Кит ударил снова – позади Бану. Таншу тряхануло от инерции удара, она перекрутилась вместе с тросом и опасно упала спиной на борт, чувствуя, как трещит позвонок вместе с ребрами. Сагромах видел, скрипнул зубами, но руль не выпустил.

– Гарпуны! – ревел один из местных моряков, Бьё, проследив, как дернулся Сагромах, и как непросто мотнуло таншу.

– Вал! – Сагромах мотнул головой, и Вал кинулся помогать Бану.

Хабур в другой стороне от Бану быстро сориентировался и, чуть сдвинув судно, которое вел, велел команде немедленно браться за оружие.

– Давай, ребята! Еще одного!

«Еще один» был огромен – видимо, престарелая самка, уже не способная давать потомство, возрастом у – и дался непросто. Они бились с ней почти час, и еще без малого три таскались по волнам, как всадник, объезжавший самую дерзкую из непутевых кобыл. Но, наконец, успокоилась, притихла в последней агонии и эта благородная матрона, угасла и замерла.

Когда туша была закреплена к кораблям тросами, а легкие зверя высвобождены от скопления крови, команды перевели дух. Три корабля как-нибудь дотащат такую громадину до берега, хотя, видят Боги, она воистину необъятного размера. Редко попадаются такие особи. Мясо, конечно, старовато, но зато наверняка богатая прослойка подкожного жира, а это бесценный элемент в жизни всех северян, включая и тех, кто жил к югу от хребта.

Когда все, наконец, успокоилось, и рулевой сменил у штурвала тана, Сагромах кинулся к жене.

– Тут? – предположила Бансабира, ткнув в грудь мужа аккурат напротив сердца.

Сагромах нахмурился на мгновение, потом трогательно улыбнулся и расцвел так, что на миг даже ледовитые вершины вдалеке вдруг показались теплыми.

Они еще переглянулись между собой, потом с остальными – и вдруг счастливо захохотали всем кораблем. Одни вскидывая голову к небу, другие, как Бану, от усталости, складывались пополам.

Удары китов таковы, что без привычки даже на ногах не устоять. Удерживать при этом здоровую парусину или пытаться прицельно бросать гарпун сложно, особенно при сильном ветре и большой волне. Поэтому среди охотников женщин много меньше, чем среди воительниц. Задумываясь над этим время от времени, Сагромах приходил к мысли, что его жена любит браться за то, что иные предпочитали скидывать на чужие плечи. Ей нравится борьба со стихией, и вместе с тем Бансабира всегда с детской наивностью надеется на ничью, прекрасно зная, насколько нестабилен сей шанс.

– Ты цела, – выдохнул Сагромах облегченно.

– Тан и тану! – крикнул кто-то один на корабле, и окружавшие их моряки подхватили.

– Точно, – подтянув Бану за локоть поближе к себе, Сагромах, наклонившись, шепнул ей на ухо, когда корабль, наконец, встал на мель. – Тан и тану, – не слушая замечания (впрочем, теперь подобное было скорее редкостью, и Бану уже привыкла не возмущаться публичной заботой мужа), Маатхас подкинул Бансабиру на руки. Как если бы она не весила ничего, легкой походкой, будто ему не мешали меховые плащи на них, понес по сходням на берег.

Преодолев несколько метров на берегу, Маатхас, смеясь, все-таки выпустил выбивавшуюся из рук Бану. Кто еще ждал на берегу, кинулись помогать втаскивать на сушу последнюю рыбину. В убитой самке кита было добротных шестнадцать метров длины и в полтора раза больше тонн веса. Люди не суетились: на текущие нужды была разделана еще первая вытащенная особь, так что теперь разбирали улов про запас.

Бансабира быстро шла по берегу, ей на встречу с корабля Хабура уверено шагала молодая северянка. Кхассав, наблюдая, мог сказать только, что она очень высокая. Девушка кратко склонила голову:

– Тану, – а потом они, смеясь, сильно хлопнули друг друга в плечи и, обнимаясь, поцеловались в щеки.

Моряки мало-помалу оставляли туши на попечение селян и танских телохранителей – и пурпурных, и лазурных. Подданные двух танааров именно в этой лютой полосе сплотились быстрее и крепче всего. Тот, кто видел исконную силу природы, не воюет с людьми.

Часть танаара Маатхаса, совсем небольшая, захватывала хвост Снежного Змея, и небольшое поселение на его землях тоже вело китобойный промысел. После бракосочетания таны проложили пути сообщения между всеми заастахирскими селениями на континенте, а также островитянами из синего, как самые зрелые сапфиры в фамильных реликвиях Маатхасов, Северного моря. Поэтому на последние недели китобоя, когда Бану и Маатхас после уборки урожая в танаарах прибывали на север, для охоты с берега континента собирались отборные команды моряков. Тех, кто за жизнь наверняка загарпунил не одного зверя.

От щедрот более южных мест таны старались разделить равные доли. Чтобы у тем, у кого эти щедроты отняли, не казалось происходящее несправедливым, китобои переправляли с Бану пахучий рыбий жир, столь нужный в простуду – а, значит, особенно ценный для детей на севере. Китовое и моржовье мясо переправляли с тем же трепетом, с которым встречали грузы овощей и фруктов по эту сторону гор. Те и другие товары по разные стороны Астахира были диковинными, желанными, и являлись не только редким угощением, но и жизненной необходимостью. Бану и Маатхас, после долгих переговоров, взяли на себя транспортировку, избавив поселенцев от лишней нагрузки во времени и деньгах.

– То есть как, просто так? – уточнил Кхассав у одного из моряков, расспрашивая о дальнейшей судьбе огроменных туш. Они с Таиром стояли у последней китовой самки, наблюдая разделку.

– Ну, так, – объяснил моряк, пожимая плечами. – Просто так, приходят, берут и все. Мы не берем денег за мясо, без которого все тут умрут от голода или холода за несколько часов.

– За несколько часов?! – влез Таир.

Моряк оглядел столичного гвардейца презрительно, хоть и был ниже того на голову.

– Видно, что вы южане. Не бывали у нас в январь, да? Хм, – он усмехнулся почти брезгливо и с сочувствием поглядел на таншу. – Чего им только не приходится делать, видимо, будучи танами.

Кхассав от такой наглости побелел бы, если бы не был пунцовым, как стыдливая девица, от мороза.

– Ну, – проходя мимо замершего Кхассава, который с отвисшей челюстью наблюдал, как ловко и уверенно орудуют ножами мясники, танша остановилась. – Теперь видите, почему я не горю желанием, чтобы эти люди платили какие-то там еще подати в столицу?

– Эм… – Кхассав растерянно посмотрел на Бану, пожамкал губы, чтобы хоть что-то сказать. – Это не…

Он так и не сообразил, что сейчас хочет сказать. И хочет ли вообще. Столько часов, проведенных в ледяном хаосе вконец его доконали. Видимо, именно это Джайя называет адом. Хотя, если верить её словам, в аду чудовищно жарко. Значит сие место определено еще хуже, твердо решил Кхассав.

– Бану! – позвал Хабур. – Тебя Сагромах потерял.

– Иду, – Бансабира заторопилась вместе с Хабуром, а Кхассав застыл недвижно и неотрывно глядел ей вслед. Потом, наконец, отмер, стал оглядывать остальных, всякий раз возвращаясь взором к Матери лагерей.

Замерзшая, в промоченном до нитки плаще под выстуженными ветрами с ледяного моря… Такому она точно не могла выучиться в Багровом храме! Храм Даг чаще отсылает воспитанников в Ласбарн или в Мирасс, или в южный Яс, или на Бледные острова – куда угодно, но не на север Яввузов и Маатхасов. Так неужели она стала своей в доску и вместе с тем госпожой, уважаемой настолько, чтобы без вопросов принять какого-то её знакомца, всего за несколько лет?

Кхассав сжал челюсти и кулаки. Он точно был проклят за грехи отца и матери, если Джайя Далхор в Гавани Теней не смогла добиться и десятой доли этого признания. Сагромах – баловень.

– Не поторопитесь, останетесь без ужина, – подсказал Шухран, уталкивая вагонетку с мясом в сторону туннеля, в котором даже летом, в середину июля, стены и своды объяты ледяной коркой.

Кхассав кивнул и, сбросив оцепенение, увидел, что произошло. Меньше, чем за час от многотонной туши остались только позвоночник и челюсти. Раман оглядел берег по-новому: он был пуст – только ветер и громадное кладбище китов.

* * *

Вопреки ожиданиям рамана, Таира, и оставшейся части их братии, вечер оказался сравнительно теплым. Сопровождению Кхассава хозяин усадьбы выделил ночлег в пристройке для охраны. Даже тут нужны бойцы – отбиваться от непрошенных гостей с моря, от здоровенных северных волков и медведей, забивать моржей на зиму.

Так что в их обиталище южанам выкроили немного места. «Зеленого китобоя с дружком», как жена местного старосты Аргерль, смеясь, нарекла рамана и Таира, расселили в доме. В общих комнатах, оно понятно, но все-таки.

Охотники и моряки собрались в просторном зале усадьбы и расселись за небольшими круглыми столами в окружении четырех каминов и нескольких жаровень, расположенных и по периметру, и частично в центре помещения. Когда-то тут, в этой части танаара, были свои, ненамного отличные от прочих северных традиций, обычаи приветствия гостей и правления. Например, круги столов, призывающие к равенству перед лицом грозных сил Зимы и Стужи, все-таки обозначали ясное разделение между местным правителем, многоопытными капитанами, морскими волками-китобоями, охраной, которая всегда по обязанности состояла из лучших охотников, и новичков в этом непростом деле. Самый молодняк рассаживали за дальними столами, со статусом повыше – ближе к капитанам и героям зверобойни.

Сегодня Гед, староста и управленец поселением, господин древо-каменной усадьбы, сидя за главным столом с восточной стороны зала, чуть подвинулся вместе с женой. В дни, когда гостили таны, почетное место всегда оставалось за ними. Пока еще Бансабира и Маатхас не переоделись в сухое с охоты, но скоро они выйдут.

Явятся на роскошный запах горячего прогревающего супа из китовьих плавников, на запах жаркого из забитого вчера тюленя. На аромат горячего вина, приправленного специями, на привоз которых танша никогда не скупилась. А теперь и тан помогал, как мог.

Сказителям, которые пели охотничий молебн тоже отвели высокие места – по левую сторону от стола старосты. Здесь непринято было звать их жрецами, но Бансабира, глядя на них, все чаще вспоминала друида Таланара из своей далекой юности, понимая, что эти сказители смыслят в Богах не меньше, чем он – и больше, чем все остальные.

Девушки из усадьбы разносили блюда с едой, кубки с напитком. Повсюду вдоль стен зажигали лампы и факелы на китовьем жиру. Они коптели, отчего стены залы давно почернели, и уже, кажется, лет двести никто не пытался их выскоблить. Но они грели вместе с жаровнями, погружая комнату в потрескивающий удушливо-уютный полумрак, который здесь был дорог, как нигде, едва вспомнишь, что за дверью ночью опять заметет вьюга.

Таны спустились еще до того, как вся еда появилась на столах. Однако их не ждали: раньше, в дни первой совместной охоты, было дико начать ужин, не дожидаясь хозяев двух танааров, которые, как теперь знали все, однажды станут единым. Но Бану почти сразу заявила, что для тех, кто выжил в борьбе с морем, не самая лучшая благодарность – ждать возле еды, изнывая от голода, только потому, что она «не умеет переодеваться быстрее».

Со временем статная Аргерль предложила очевидное решение этой проблемы, и все нашли его уместным. Вскоре такие встречи после охоты окончательно приобрели домашний характер.

Моряки скидывали плащи, стягивали сапоги, закатывали штанины, рассаживаясь за столы боком, чтобы можно было вытянуть затекшие ноги ступнями к жаровням, и как следует отогреться. Единственное, на чем непременно настаивали хозяева усадьбы, чтобы сапоги китобои стаскивали в боковой комнатенке от главной трапезной залы и мыли ноги в горячей воде. А то были случаи, смеялась как-то Аргерль, когда люди «от этих раздвательств в обморок падали».

Кхассав, которого с Таиром пригласили за столы среди малоопытных китобоев, разинул рот, увидев, как Сагромах заявился в зал только в штанах, а Бану – в полотняной тунике до щиколоток с боковыми разрезами выше, чем до колена, чтобы удобно было и ходить, и сидеть. Её чуть потемневшие от влаги и сумрака волосы явно были недавно вымыты, но уже потихоньку подсыхали и висели растрепано. А глаза… Не обладая по-настоящему выразительной красотой, Бансабира отличалась невиданной магией обаяния и аурой доверительного почтения. Даже Кхассав, государь, как ни старался, не смог это отрицать.

Девушки, наконец, закончили с разносом еды и горячего вина и расселись рядом с мужчинами. Комнату заполнили многочисленные запахи, чадящие ароматы, потрескивание факелов, мягкий гул голосов. Харо, один из капитанов с примыкающих к владениям Бану северных островов, сегодня особенно отличился, и теперь пожинал свою долю похвал. Одна из девушек усадьбы, Анаис, разливала прогретое вино, сидя за столом, и поглядывала на Харо с интересом. Она ему тоже приглянулась, и теперь Харо казалось, что в этом году вылазка за китами вместе с танами принесла ему особенную удачу. Анаис была крепкой, рослой, с белоснежными, как склоны Астахира, зубами и светлыми, как молодая пшеница, волосами, струящимися почти до ягодиц. Она прямо разворачивала плечи, держалась уверенно, а её руки явно знавали и котел, и меч. Ладная, хозяйственная, воинственная – чего еще желать от женщины, которую хочешь видеть в своем доме? Харо знал наверняка, что вступит с Анаис в связь еще до следующего выхода на кита. И знал, что в этот раз покинет усадьбу Геда женатым человеком.

Время от времени Кхассав стал замечать, как весело болтает Сагромах с какой-то рыжей незнакомкой, и Бану это отчего-то совсем не смущает. Вместе с тем, рядом с Бансабирой теперь тоже отирались какие-то морячьи физиономии, а один парень из её собственной охраны пару раз, краснея, что-то шептал танше на ухо.

Кхассав отвел глаза.

Бьё Водяной Бык, полного имени которого никто не знал или не помнил, прибывший с островов, входящих в подданство Маатхаса, вместе с двумя братьями, тремя зятьями и сестрой, что-то увлеченно рассказывал мужчинам и женщинам за столом. Это был бывалый китобой с плечами, на которые вместо воротника можно было кинуть взрослого северного оленя. Сейчас, разгорячившись от вина, тепла, хороших шуток и приятной компании, Бьё скинул рубаху, обнажая гранитные мускулы.

Арл был похож на Бьё чертами и густой щетиной, но превосходил старшего брата в росте, уступал в плечах, а темные отросшие волосы носил хвостом.

Благородная Дагди, дочь старого морского волка с островов, который не мог в силу возраста участвовать в охотах, его кровь и наследница, выпив третий кубок вина, завалилась на Арла плечом. Тот заботливо приобнял.

В охоте Дагди была несравненным гарпунёром: била без пушек, с одного броска обычно попадая киту в глаз, в подреберье, в легкое. Но сейчас эта складно скроенная молодая женщина чуть старше двадцати весело хихикала над чем-то, что рассказывал Бьё. Арл смотрел на Дагди с нежностью и в какой-то момент будто случайно чуть отклонился, смеясь над шуткой брата. Дагди свалилась головой ему на колени. Замерла, напрягаясь. Но Арл осторожно, почти робко провел по тяжелым распущенным волосам цвета густого меда. Потом еще раз, задев большим пальцем складку на лбу. И Дагди заметно расслабилась.

Присматриваясь к ней, Кхассав понял, что именно с этой женщиной Бансабира обнималась на берегу.

Приличия за ужином в главной зале не переходили никогда, но скрываться от собственных привязанностей было глупо. Битвы с природой примиряют людей, объясняя, как дорого всякое мгновение радости, и научая, что, если человек хочет быть счастливым, достаточно им быть.

Кхассав смотрел на это все едва ли не с благоговением и первобытным трепетом. Он привык к излишней, пресыщенной роскоши мирассийских борделей, на один из которых сделал похожим столичный дворец. Он привык к охране из самых разномастных бойцов со всей южной полосы Этана. Он привык распоряжаться людьми и деньгами, на которых не скупились ни его мать, ни когда-то дед. Он привык отдавать приказы о казни и о помиловании. Он привык обнаруживать какие-то бесконечные междоусобицы промеж своих жен – земной и водными, между матерью и остальной родней, между приближенными, рвущими его одеяло на куски – каждый на себя. Он привык слышать за версту ложь, читать за изысканной вежливостью и угрозы, и лесть.

Но он не привык видеть среди людей естественность, открытость и такие вот отношения, которых ему никогда не узнать, не постичь, не создать и частью которых не стать, сколь ни лезь из себя вон!

Товарищество.

Преданность.

Порядочность.

Честность и в любви, и в ненависти.

Он обводил глазами северян и понимал, что здесь и сейчас никто не забывает о статусе Сагромаха и Бану, Геда и Аргерль. И он понимал, что сейчас и здесь нет ни тана с тану, ни старосты с женой, ни пурпурных, ни лазурных, ни островитян, ни «астахирцев». Они были северяне – готовые мгновенно убить любого, кто обидел бы их соседа справа или соседа слева, или сидящего напротив, или за спиной, или вообще в другом конце гостиной. Они были северяне – одинаково сильные и бескомпромиссные во всем, что касалось чести.

Он посмотрел на Бансабиру. Её волосы просохли. Вина она выпила совсем чуточку, в начале, чтобы согреться быстрей, но в остальном обходилась теплым воздухом залы и объятием Сагромаха, который полвечера обнимал жену то за талию, то за бедро.

Бансабира Изящная.

Джайя не стоит не то, что десятой – даже сотой доли её достоинств.

Пышногрудая Аргерль, которой в этом году минуло сорок, поглядела на Геда – мужчину лишь немного старше Сагромаха, черты которого смутно напоминали Бану отца. Тот улыбнулся.

– Ну, пора бы и спать, я думаю.

Бансабира благодарно кивнула – их с Са обычно оставляли прямо тут, раздвинув в стороны столы и постелив одну на другую несколько медвежьих и оленьих шкур. Занимать покой старосты было совсем невежливо, а ютиться в небольших комнатках им не позволяли хозяева. Возможность танам ночевать в гостиной тоже предложила Аргерль, шутившая, что так ближе идти до завтрака.

Начали сворачиваться. Арл подхватил заснувшую на его коленях Дагди на руки и понес в гостевую для женщин. Он точно знал, что если и намерен что-то предпринять, то лучше сначала поговорить с Дагди, когда та будет не такой уставшей. Потом, если разговор удастся, с её отцом. Это так она – рослая красавица, а с гарпуном или мечом и щитом кости целыми не оставит. Арл нередко глядел на Дагди и ей подобных женщин, в том числе и таншу, с одним вопросом в сердце: как им удается биться наравне с мужчинами, если руки их остаются изящны и тонки, а ноги и бедра привлекательны?

Искать ответ на такие извечные вопросы сейчас явно было не лучшей идеей, и Арл просто отнес Дагди спать. Шухран, сидевший поодаль, поманил за собой Кхассава и Таира – из охраны Бану только он, Вал и Ниим теперь относились к числу опытных китобоев и держались недалеко от стола старосты. Кхассав явно о чем-то хотел переговорить с Бану, но сейчас случай был неподходящим. Видимо, так или иначе, ему придется дождаться утра.

Согласившись с тем, что ожидание неизбежно, Кхассав дошел до места, куда его поселили с Таиром на двоих. Быстро освоился на одной из небольших кроватей. А потом вдруг вскочил: сейчас он решит дождаться утра, а утром опять какой-нибудь кит или этот… как они его называют? Морж! Или какие-нибудь гарнизоны. Или что-нибудь начнется про детей? Кстати, почему их дети не здесь? – вдруг задумался раман. Впрочем, это сейчас не главный вопрос. Он, Кхассав, подождать, конечно, может, но вот поход на Мирасс явно не будет. Пора. Пора! Тахивран на пороге кончины, и совсем скоро предстоит выдвигаться на запад.

Праматерь! – воодушевился Кхассав, вспоминая увиденное за день. Да имея такое подспорье в армии, как эти северяне, можно из Мирасса в два счета сделать колонию вроде Ласбарна!

Мечты нахлынули на Кхассава безудержной волной. Он уже в красках представлял, как Маатхас и Бану займут положенное им высокое место – сначала в кругу его первых генералов, потом – в кругу друзей, потом – в кругу первых приближенных, как нового императора объединенной державы Яса и Мирасса.

Кхассав улыбнулся. Да, пожалуй, так – было бы идеально. Есть люди, с которыми хочется стать другом, едва узнаешь их. Бансабира была в их числе с тех пор, как Кхассав увидел в Багровом храме запись, что Изящная является танин его страны и, значит, подданной. А про Сагромаха и говорить нечего – он просто стал для Кхассава примером мужества и, к сожалению, предметом зависти.

Дружить с подданными, конечно, труднее, чем спать, признавал раман Яса. Но Кхассав всегда знал, что справится. А, стало быть, он согласится на условия, которые Бансабира поставит в обмен на использование её ресурсов.

Жажда свершений обуяла его совершенно неконтролируемо, не говоря о том, что выпитое горячее вино настойчиво требовало выхода. Подскочив с места, Кхассав перво-наперво кинулся на улицу, а уже затем отправился в трапезную, где, как он надеялся, еще не спала Бану.

Бансабира действительно не спала, как обнаружил раман, застав отголосок её разговора с Сагромахом. Он уже потянулся к ручке двери, но вдруг замер: быть не может…

* * *

Бану и Маатхасу постелили в зале.

– Интересно, что он тут забыл? – спросил Маатхас, едва они остались наедине.

– Это имеет значение сейчас? – улыбнулась Бану, подсаживаясь к мужу ближе. – Не хочу о нем думать.

– Я тем более, – согласился Сагромах, обхватывая Бансабиру за плечи. Несмотря на тепло, от прикосновения кожа женщины покрылась мурашками, и Маатхас встревожился. Молча подтянул к себе один из пледов из войлока, принесенных на случай, если шкуры будут давить на грудь, обернул плечи супруги. Мазнул носом по виску, поцеловал над ухом. Праматерь Всеблагая, сколько времени ни проходит, а сердце у него по-прежнему вот-вот выпрыгнет из груди.

– Это точно, – заметила Бансабира, и теперь Маатхас понял, что обронил мысли вслух.

Как когда-то давным-давно, что и не вспомнишь сейчас наверняка, в склепе дома Яввуз накануне сорокоднева по Сабиру Свирепому, оговорилась сама Бану. Маатхас взял её лицо в ладони.

– Тогда, в склепе, – он на миг прикрыл глаза, – ты сказала, что я вру.

– Прости, – выдохнула Бансабира, отводя глаза. – Если сейчас оглянуться и вспомнить, насколько я была дурой…

Сагромах приложил палец к губам Бансабиры, качнул головой.

– В тот день, Бансабира, ты впервые сказала мне «ты».

У Бану перевернулось сердце.

– В тот день ты впервые назвал меня «Бану», и я поняла, что никогда, никогда, – подчеркнула она, положив руки поверх ладоней на своих щеках, – никогда, Сагромах, не смогу оттолкнуть тебя.

Он вдруг насупился, блуждая взглядом в глазах жены, потом просиял и с восторгом исторг:

– Всеблагая, Бану! Ты ведь и правда никогда… никогда с тех пор не отвергла меня.

Бансабира молча разулыбалась.

– Быть не может! Погоди! – Маатхас непроизвольно обхватил голову Бану крепче. – Это значит, что если бы я не был таким нерешительным и так не тянул…

Бансабира расхохоталась, отпустив руки Сагромаха. Потом распрямилась, коснулась его плеч и открыто сказала:

– Са, я ни разу не соврала ни тебе, ни себе в том, что касалось нас. Когда ты вытащил меня из осады и сказал все то, что сказал тогда, я… я долго думала над твоими словами. И именно поэтому больше всего боялась встречи с тобой на похоронах отца. Потому что знала, что жизнь, которую ты спас – ты присвоил.

– Бану…

Она закрыла его рот пальцами.

– С того момента ты мог делать со мной что угодно, как угодно, где угодно – я не нашла бы сил сопротивляться.

Сагромах легонько, почти невесомо поцеловал приложенные к губам пальцы, затем поймал их горячей ладонью, второй рукой приобнял Бану за талию крепче, и заглянул в глаза.

– Милая, ты… – он, отец двоих детей, почему-то не мог произнести то, что хотел.

– Сагромах, ты сокровище, посланное мне Илланой, и я люблю тебя. Это все знают, – теперь Бансабира обхватила голову мужа, встала на шкуру на колени, расставив ноги по обе стороны от вытянутых его. Сагромах перевел глаза куда-то за плечо Бансабиры, глянул на входную дверь в зал.

– Ты ведь знаешь, что мы не одни, – спросил он, возвращаясь взором к жене. Та только кивнула.

– Но…

– Неважно! – чуть возвышаясь, она заглядывала в черные, ни на чьи непохожие глаза. – Это все так не имеет значения, Сагромах, – сказала Бану, и Маатхас услышал в её голосе слезы.

– Он увидит, – в бессмысленной последней попытке шепнул мужчина.

– Значит, пусть видит, – так же тихо отозвала Бану у самых губ мужа. – Пусть смотрит и умирает от зависти. Пусть…

Сагромах больше не ждал. Он обхватил талию Бану, с силой подтянув к себе, отчего у Бану с дыханием вырвалось шипение.

Сагромах рыкнул: она же ударилась спиной о борт сегодня, там наверняка приличный синяк! Он попытался открыть рот и что-то сказать, но Бану тут же качнула головой, прижалась плотней. Она любила мощь его рук. Маатхасу самому нравилось показывать, с какой легкостью он может взвалить на себя её ношу – и вынести всю. С тех пор, как он в их первую ночь обвинил всех мужчин, с которыми Бану имела дело прежде, в никчемности и слабости, он делал все, что мог, чтобы она верила: в нем достаточно сил, чтобы в любую бурю стоять впереди неё.

Сагромах целовал Бансабиру, как одержимый. Ненадолго отстранялся от губ, утыкаясь лицом в шею, позволяя Бану ерошить его волосы, улыбаться в них. Он жадно вдыхал потрясающий, родной аромат тела; руки прошлись по бедрам, охватывая властно, сошлись на ягодицах. На крепких, упругих ягодицах, пьяный от наслаждения подумал Сагромах. Боковые разрезы туники сейчас оказались как никогда кстати, позволяя мужчине быстрее задрать подол, обжечь и обжечься об обнаженную кожу.

– Са, – горячим облаком доверия выдохнула Бану у самого уха. Сагромаха встряхнуло.

Окрыленный, взволнованный, Маатхас потянул руки вверх, стаскивая с Бану одеяние. Сбросил в сторону. Прижался губами к ключицам, накрыл одной рукой грудь – округлую, не вскормившую ни одного ребенка – другой продолжал поддерживать женщину под спину. Повалил на пол и сорвался окончательно.

Она забыла стыд еще в самом начале их брака. Она забыла смущение за свои шрамы и несовершенства. Она давно забыла все, что было до него.

* * *

Кхассав стоял и хватал воздух ртом от напряжения в собственном теле. Сагромах перед его глазами владел грозной Матерью лагерей, доводя Бану до исступления и сам доходя до того же, то возвышаясь над белоснежным распластанным телом, то чуть наклоняясь, чтобы охватить пальцами тонкую женскую шею, то усаживая к себе на колени.

– Чего? – раздался над ухом Кхассава смешливый бас. Тот вздрогнул, оглянулся. Перед ним стояли Бьё Водяной Бык и Арл с проснувшейся Дагди. Кхассав понял, что краснеет до ушей. Так, как не краснел даже когда был мальчишкой.

Хотя, замерев у двери в главную залу, Кхассав понимал, к чему все идет, он так и не ушел. И сейчас тело естественным образом реагировало на то, чему он по доброй воле стал свидетелем.

– Чужое счастье спать мешает? – спросил Арл. Сейчас Кхассав видел, что Арл много выше его самого, и Дагди, которую он обнимал за талию, достает северянину до подбородка.

Заметив его замешательство, громадный Бьё гулко загоготал, треснул Кхассава по сопатке, понятия не имея, что это за тип, и, тут же поймав голову рамана в захват, потащил от двери на улицу.

– Пойдем отсюда. Пусть таны уединятся.

Дагди по дороге швырнула ему плащ, подбитый горностаем. Несколько таких плащей всегда висело в проходной, чтобы всегда можно было наскоро выйти на улицу.

Как ни пытался Кхассав отнекаться, слушать его никто не стал, и Бьё с Арлом под две руки в конечном счете выволокли гостя на воздух. Но не к парадному крыльцу, а на небольшую веранду на заднем дворе. Здесь тоже горела жаровня, и было не настолько безумно холодно, как Кхассав опасался.

– Ну? – неопределенно спросил Арл, усаживаясь на скамейку рядом с Кхассавом. Бьё сел по другую сторону от южанина. Дагди попыталась сесть рядом с Арлом, но тот поймал девушку за талию и усадил к себе на колени.

– Холодно, – объяснил Арл. – Тебе еще рожать наших детей.

Дагди толкнула его в плечо открытой ладонью совсем легко – слазить с теплых мужских колен совсем не хотелось.

Кхассав нахмурился: кажется, за ужином Арл едва проявил интерес, а разговор уже о детях?

– Сначала уговори моего отца, – отозвалась девушка.

– Уговорю, вот увидишь, – весело пообещал Арл, но и Бьё, и Кхассав чувствовали, насколько он серьезен.