Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 68 (всего у книги 349 страниц)

– Как они могли?! – негодовал царевич.

– Зачем так кричать, братец? – шикнула Тамина, ощутив, как дернулась от голоса царевича сестра. – Ты ее пугаешь!

Тамина, пристроившись рядом на мягкой небольшой кровати, обнимала плачущую девочку, время от времени ласково поглаживая красиво убранные, чуть вьющиеся волосы.

Таммуз не слушал:

– Ничего не сказав нам, не сказав самой Танире! И теперь отсылают ее за тридевять земель! Обращаются так, будто она вещь! Грязные выродки!!!

– Таммуз, пожалуйста, тише, – просила Тамина. – Разве ты не видишь, ей плохо?! Прекрати! Танире и без тебя слишком трудно с нами расставаться!

– Так ты думаешь, ее слезы?.. – зашелся царевич. Ярость неуправляемым сгустком шарахнулась в висок и мерзким кровавым цветом расползлась по всему черепу, шее и позвоночнику, раскаленными железными зубами схватилась за желудок и печень и, наконец, осела в дрожащих, плотно сжатых кулаках.

– Мы же едва начали привыкать жить вне дома, без сестренки Джайи, а теперь снова отъезд! А ведь Майя была к нам очень, очень добра! – убеждала Тамина.

Таммуз сжал зубы при упоминании имени очередной поганой суки из семьи Салин.

Мысленно в сердцах выругался. Он приметил еще в детстве, что, хотя сестры-близнецы похожи как две капли воды, Тамина все же немного изящнее, но Танира однозначно умнее.

– Отец наверняка ничего не знает! Уверен, как только мы сообщим ему, он тут же предпримет меры!

– Ты смеешься, братец? – оторвалась от сестры Тамина. – Как же царь Тидан мог выдать ее за своего сына, не спросив разрешения нашего отца?

«Легче, чем ты можешь себе представить, дура!»

– С поверженными не церемонятся, глупая!

– Я вовсе не глупая! – вспылила девочка, вскочив и сжав кулачки. – Не смей обзываться!

– Пожалуйста, – тихонько, всхлипывая, попросила Танира.

– Глупая, и еще какая, если не понимаешь, что Таниру пугает не расставание, а то, что ей придется спать с нашим врагом и плодить его ублюдков!

Тамина раскрыла рот от удивления и негодования: он мало того что подливает масла в огонь, так еще и сквернословит! Отец никогда не допускал подобного в присутствии женщин. Разнуздался, значит.

– Ну, знаешь, братец, это тебе не мужицкая пьянка, – завелась Тамина, – где ты можешь…

– Замолчите! – звонко прокричала Танира, по-детски кулачками размазывая по лицу вновь брызнувшие слезы. – Замолчите вы оба! Тамина, уйди из спальни! Сейчас же!

– Что? – опешила та. – Но ведь я… но ведь это он первый начал!..

– Выйди! – пронзительно завыла девочка.

Когда Тамина громыхнула дверью на весь этаж, Таммуз, пятнадцатилетний, среднерослый, сероглазый, подошел к сестричке, взял ее лицо в ладони, поцеловал в лоб и крепко-крепко обнял:

– Я сегодня же напишу отцу. Прямо сейчас! – Ухватив девочку за предплечья, Таммуз чуть отстранился и уставился на сестру круглыми от решимости глазищами. – Да, еще до твоего обеда! Я все успею, все сделаю! Вот увидишь, отец вступится за тебя! Он снова начнет войну с Адани, если понадобится, но спасет тебя! Вытащит нас всех! – Он еще раз коротко поцеловал сестру и выбежал из комнаты так, будто поймал вожжу под хвост.

Ну, вот все и вышли, подумала девочка и вновь села на кровать, утирая капли с лица. Сердечко в груди колотилось, как бешеное. Как в детстве, когда они с Таммузом играли всюду, тайком от матери убегали в сад, к пруду, прятались за стенами Библиотеки, носились, как сумасшедшие, пока стражники не поймают и не отволокут на выговор царице-матери, которая только для виду хмурила аккуратные рыжие брови. А потом на ее месте возникла и Джайя, и ее черные брови, немножко тоньше, чем у Джаннийи, тоже хмурились напускно.

Танира всхлипнула горько: она любила игры с братом и сестрой-близняшкой. Таммуз, правда, иногда заносился, выигрывая в пятнашки или салки, выигрывая наперегонки или просто хвастаясь, что он старше, сильнее, быстрее. Иногда – дразнил и задирал Тамину, но все равно всегда непременно находил время на сестер, веселился с ними от души и хохотал заразительно.

До оплеухи кого-то из отцовских начальников над порядком.

Танира скукожилась и заскулила совсем уж жалобно: вот и сейчас Таммуз нашел время, взялся помогать, как всегда. Только происходящее почему-то совсем не похоже на детскую игру.

«Или это что же? У взрослых такие игры?» – горестно подумала девочка.

Когда обед, смазанный в памяти Таниры и Таммуза как чернильное пятно во весь рост, закончился, невесте дали время проститься с родными. Обнимая брата, девочка шепотом спросила, написал ли он письмо. Таммуз ответил, что сообщение уже движется в Аттар.

– Я буду тебе писать, – пообещал царевич громко.

Никто из присутствовавших не думал возражать – чего уж там, маленький ребенок, едва стал осваиваться в чужой стране, опять переезжает черт-те куда. «Может, вообще следовало отрядить с ней на юг и сестру-близняшку?» – думал Тидан. Но Данат советовал пока не торопиться, как и Сафира. Царь прислушивался к их мнению.

– Буду ждать, – отозвалась Танира.

Салман подал жене руку и помог сесть в повозку. Раздался удар хлыста возницы, и колеса повозки заскрежетали, как расстроенные низкие гудки. В качестве провожания молодоженов зазвенели торжественные гимны труб и флейт.

«Так вот как трубят в аду», – мрачно подумала девочка.

Шиада и Ганселер по настоянию Берада двигались исключительно прямыми мощеными дорогами везде, где было возможно. Подольше, зато безопаснее. Шиада не возражала. Так она, конечно, дольше будет разлучена с Тайрис, но, наверное, это к лучшему – прекрасная возможность выехать за пределы герцогства Бирюзового озера представилась ей впервые со дня замужества. В былые времена она вела более подвижную жизнь, приуныла жрица.

Жрица спешилась. Второй день их дороги подходил к концу, и путники вышли к опушке перелеска, оставляя за ним разросшуюся деревню. Бросившийся под ноги волей Праматери проток оказался кстати – Ганселер наудил мелкой рыбы и взялся за костер, а Шиада за ужин. Она почистила и выпотрошила улов, надела на ивовые прутья, наломанные здесь же, у кромки рощицы близ тракта. Разломала лепешку на двоих, отвязала от седел мехи с медовой водой, развернула тряпицу и высыпала на нее с горсть ягод, которые собрала днем в роще. Когда попутчик наконец вернулся с охапкой сухих веток, он изрядно удивился:

– Вы сделали? – указал на рыбу колючим подбородком.

Шиада кивнула.

– Я говорил, что вы замечательный попутчик? – «Для женщины», – улыбнулся он про себя, усаживаясь перед костром.

– Уже дважды.

– А моя младшая сестра, как правило, визжит, когда видит сырую рыбу.

Шиада никак не отреагировала на это признание. Отложила снедь, поднялась, отряхнула штаны и тунику.

– Срок Шиады, надо помолиться, – огляделась Вторая среди жриц. Голос быстро, буквально за пару слогов утратил окрас и зазвучал отстраненно. – Поджарь рыбу.

Жрица отошла чуть в сторону, оставив Ганселера при вопросах. Сложила руки в приветственном жреческом жесте и опустилась на колени…

Когда она вернулась к Ганселеру, рыба была уже готова.

– Никогда не видел, как вы молитесь, миледи, – невпопад отозвался мужчина.

Несмотря на то что Шиада испытывала к стражнику нечто сродни приязни, поддерживать беседу сейчас не было никакого желания.

– Госпожа, – осмелился Ганселер. Дождавшись, пока Шиада оторвется от созерцания жареной рыбы и обратит внимание, мужчина продолжил: – Вас что-то беспокоит?

Шиада оценивающе ощупала взглядом собеседника.

– Да, – отозвалась кратко.

Ганселер поерзал, сгрыз очередную половину рыбешки и попробовал еще раз:

– Может, я могу чем-то помочь?

Шиада поглядела на мужчину заинтересованно. Он хорошо к ней относился, с самого начала, кажется. Правда, ума это ему не добавляло, но почему не попытаться.

– Ты знаешь, какой сегодня день?

– Двадцатое мая, – отрапортовал начальник замковой стражи.

– А какой срок?

– Срок? – Лицо Ганселера чуть вытянулось, уголки губ опустились. Он помотал головой молча.

– Ну… – Шиада покопалась в голове, думая, как лучше объяснить. – Какой знак сейчас проходит солнце? Кто царствует в небесах?

Ганселер вновь мотнул головой, выкатив глаза:

– Единый, что размыт переменами. Говорят, он самый легкий из всех Небесных Владык, непостоянный, яркий и солнечный, как незамужняя дева, купающаяся в прелести собственной юности. Но непостоянство – лишь беспечная сторона перемен. И то, что не находит выхода в шалости, часто приводит к трагедии.

Жрица поплотнее обхватила себя руками, поджала плечи, вдыхая глубоко. Медленно выдохнула, облизнулась и, словно катая слова по языку, проговорила:

– В сумерках Шиады срок Близнецов пахнет особенно остро. И он заканчивается.

– Вы любите сумерки, – зачем-то сказал Ганселер, пристально следя за женщиной. Про еду оба уже и думать забыли.

Шиада качнула медноволосой головой.

– Я пытаюсь их понять, но так и не могу, – вздохнула жрица. – И никто не может разобраться в хаосе, кроме Того, кто его создал. Заря, срок Девственницы Тинар, дает надежду. Полдень, время Илланы, сулит благоденствие. Беспросветная ночь Нанданы-Смерти приносит мудрость. А с Шиадой все иначе. Она очень похожа на Близнецов: Госпожа Ворон едина, однако даже отдельные Ее облики не всегда имеют четкие контуры. В сумерках рождается ложь, за которой прячется что-то подлинное, истинное. Но сколь ни копайся, как ни ищи, все, что тебе удается, – поймать за хвост Тень Силы. И не больше.

Величественному разочарованию Шиады, казалось, не было предела. Она печально улыбнулась и глянула на Ганселера.

– Это беспокоит меня, Ганселер, – с легкомысленной иронией отозвалась жрица. – Это как если бы я просила лекаря вылечить больную ногу, не зная, что у меня за хворь, и потому опасаясь, как бы он не сказал, что следует отсечь.

Ганселер поморгал, оторопело глядя на госпожу, не нашел, что ответить, и в душе глубоко-глубоко посочувствовал Бераду. Да он, пожалуй, святой!

– Погода меняется, – вновь подала голос Шиада, заговорив совершенно другим, будничным тоном. – Надо побыстрее доесть и укладываться. Оденься теплее.

Ганселер не задавал лишних вопросов, но совету последовал. Ночью действительно резко похолодало, поднялся страшный ветер.

Утром они выдвинулись почти с рассветом: нормально поспать в таком холоде все равно не удалось; путники ежились, кутаясь в не по сезону тонкие плащи и стуча зубами. Вскоре достигли мелкого городка, где остановились на ночь в одной из гостиниц, спрятавшись от вечернего дождя. Ганселер настоял, чтобы Шиада не снимала покрывала, – с ее внешностью непросто затеряться в толпе, так что лучше поскрытничать. Шиада не имела никакого желания противоречить: за ужином не поднимала лица от тарелки и бессмысленно глядела в собственные ноги, когда Ганселер вел ее по ступенькам в жилые комнаты второго этажа. Какое ей дело до ступенек, если от тревог уже деться некуда?!

В следующие несколько дней сухое теплое пристанище встретилось дважды. Сначала хилая лачуга фермера с семьей. Шиада оставила им за ночлег два золотых, чем привела в восторг женщину и в недоумение – мужчину. «Надеюсь, ты позволишь нам остановиться у вас на обратном пути?» – улыбнулась жрица на прощанье. Еще встретилась таверна, где они, как в прошлый раз, старались держаться скрытно и неприметно. Покинув пристанище на следующее утро, Шиада вздохнула с облегчением, а Ганселер, подобравшись, наоборот: до Ладомаров отсюда оставалось рукой подать.

Алай затянул мышцы спины так, что едва не хрустнул позвоночник. Как это могло случиться? Если есть на свете хоть какие-то боги, в конце концов?! Или мало им было, что отняли у него любимую женщину и троих детей?!

Пальцы царя, узловатые, широкие, в тяжелых перстнях с рубинами той же огранки, что красовалась на массивных браслетах поверх атласного камзола, медленно и неуклонно, как щупальца спрута, смяли пергамент в клочок. Алай зло усмехнулся: следовало ожидать подобной подлости, да он и ожидал, но все же надеялся на лучшее. Видно, не такая уж и живучая штука эта надежда. Царь швырнул свертыш в конец стола.

Таммуз не подвел его, изыскав способ отослать голубя в Орс. Славный отпрыск. Только вот недальновидный. Таммуз просил привести войско, если потребуется, и боем отбить Таниру. Войско. Войско, скрипнул зубами царь. И где его взять?! Армия, которая осталась царю, конечно, обладала какой-то силой, но ее ни за что не хватило бы, чтобы сокрушить легионы Адани. Начинать военные действия сейчас – абсурд. Таммуз не может не понимать. Из трех его сыновей он, безусловно, наиболее подошел бы на роль наследника: не такой вспыльчивый, как Халий, и не такой мягкосердечный, как Аман. При этом решительный и, судя по письму, в аданийском изгнании-пленении вполне отчаянный.

Алай сел писать ответ. Закончив, вручил письмо Змею с приказом доставить Таммузу лично в руки. Гор поклонился и чуть ухмыльнулся, глаза светились заверением, что все будет как надо. Алай немного переживал, но, по сути, не сомневался – Змей имел удивительное свойство выполнять сказанное.

Взять хотя бы то, как расторопно и тихо Змей после войны разграбил половину церквей и соборов в стране. И до сих пор методично обчищает священников. Что поделать, если вооружение и выучка сейчас важнее.

К слову о церквах, стоило бы поговорить с дочерью. Дать совет перед отправкой на чужбину.

Царевна аккуратным жестом заправила за ухо тонкую прядь и поглядела на воду. Она любила весну – весной они часто с Замманом катались верхом, гуляли, весной Замман приносил ей первые полевые цветы. Джайя любила пруд во дворцовом саду: они с Замманом много раз кормили водившихся в водоеме рыб; обнявшись, глядели, как в воде отражаются звезды и полумесяц; рядом с прудом Замман впервые сказал ей важные слова. Джайя любила зелень: свежую траву, по которой гуляла босиком, когда Замман, рискуя головой, вывез ее на луга за столицей; блеск изумрудного кольца, что подарил ей Атор; шелест зеленого шелка, который, как Замман любил повторять, удивительно ей шел. Джайя страшно любила свои воспоминания, потому что везде, в каждом из них, всегда только он один. И до него ничего не было.

Сколько времени прошло? Год? Чуть меньше? Чуть больше?

Наверное, она сошла бы с ума, если бы не тот нахальный тип, которого она по приказу отца выпустила из темницы в ночь осады и который быстро стал первым советником Алая Далхора во всех делах. Джайя не знала, за какие заслуги и почему, и не хотела знать. Достаточно было того, что он, чуть посмеиваясь, обращался с ней одновременно почтительно и легко, как когда-то Замман. Джайя больше не питала иллюзий: Змей никогда не заменит его, к нему у нее никогда не будет подобных чувств. Змей не станет ее женихом и мужем и никогда не посмотрит на нее влюбленными глазами. Но пока Змей мог говорить до ломоты в суставах дорогими, нужными интонациями, пока, обращаясь к ней, вел себя так, будто никого больше и нет вокруг, Джайе он был по-своему дорог. Как хворому дорого лекарство.

Кажется, от появления во дворце Змея царевна сходила с ума даже сильнее, чем до того. Джайя чувствовала себя по-настоящему, по-страшному больной и не находила сил выздороветь: отсечь все напоминания, отбросить прошлое. Лишь крепче цеплялась за все, что причиняло нестерпимую боль.

Когда один из стражников сообщил, что ее зовет государь, Джайя отозвалась не сразу. Сделала жест, будто опять заправила за ухо волосы, хотя те находились в порядке, поднялась со скамьи, отряхнула чистую изумрудного цвета юбку совершенно безотчетно.

Джайе отворили дверь в покой отца. Царевна поздоровалась, прошла чуть вглубь и замерла в ожидании. Алай поднял глаза: какая же она удивительная… Тихая, как вода, прекрасная, как луна, – его хорошая нежная дочь. Когда он договорился об ее браке с покойным Атором, она приняла его волю скромно и с достоинством. И со временем стала счастливой. Засветилась, как самая яркая звезда на небосклоне, расцвела, как самая редкая роза в его саду. И, кажется, даже к нему, своему отцу, стала чуть добрее, благодарнее, хотя он ничем этого не заслужил.

Замман в свое время уверял его, что относится к царевне со всем уважением и терпеливо ждет назначенного по ее шестнадцатилетии венчания. Стражники тоже не оповещали царя о чем-то совсем уж предосудительном. И если эти двое и зашли дальше, чем он разрешил, думал тогда царь, пускай остается на их совести.

Потом Замман был казнен, и Джайя опять померкла, утратив краски жизни. Из сиявшей звезды превратилась в утонченную фарфоровую куклу искусной работы под прозрачным стеклом – как ни старайся, не дотянуться и не дотронуться.

Алай мысленно вздохнул: он очень хотел оставить Джайю в покое. Возможно, после смерти Атора она предпочла бы стезю монахини или старой девы. И он, Алай, пожалуй, позволил бы ей такую роскошь. Если бы ему оставили Таниру или Тамину. Хоть кого-то, кого он мог бы сторговать в Яс.

Проклятые аданийцы оставили только Джайю, не дав альтернативы.

Царевна покорно ждала, но по тому, как тихонько дрожало ее дыхание, Алай уловил опасливое нетерпение.

– Вы плохо выглядите, – сказал царь сухо. – Усталость вам не к лицу, Джайя.

– Со мной все хорошо, – скромно отозвалась девушка.

– В таком случае я хочу дать вам совет для вступления в династию Яасдур.

Царевна замерла, как немая. Алаю не осталось ничего, кроме как продолжить:

– Забудьте Христа. Верьте в то, во что верит Яс.

Джайя отшатнулась так, будто отец был страшно заразным. Щеки вспыхнули, глаза округлились непроизвольно.

– Вы призываете меня отречься от Бога?!

Алай посмеялся бы в душе на такую реакцию, если бы ситуация не была столь печальной.

– Какого Бога? – спросил он грустно.

Джайя сделала еще шаг назад, поджавшись всем телом. Воздух в комнате отяжелел, как предгрозовое облако.

– Ваши ли это слова, государь? Вы ведь были едва ли не самым горячим поборником Господа!

Алай счел нужным не ставить дочь в известность, что по его приказу головорезы Змея разоряют церкви уже не первый месяц.

– Неужели?

Джайя глядела на всегда сухого, как бумага, отца и боялась поверить тому, что он говорил.

– Джайя, я никогда не верил в Бога. И в какого еще Бога? Скахиры поклоняются коню и траве, саддары – горе Куват, архонцы молятся Праматери, Яс и Бледные острова – Иллане и Владыке вод, мы молимся Христу, мирасийцы и ласбарнцы – вовсе чудовщным идолам.

Джайя всматривалась в лицо отца и не узнавала его. Мир в глазах начал переворачиваться вверх дном. Привычные цвета и запахи будто одномоментно изменились, и подозрение, страшнее всех в жизни, червем закралось в девичью душу. Отец, похоже, не намеревался продолжать. Можно попробовать, осмелилась Джайя.

– Могу я спросить?

– Вы можете все, – твердо отозвался Алай. – В том числе сесть, – жестом пригласил дочь к одному из стульев по обратную сторону стола.

– Если вера в Христа никогда не была для вас чем-то важным, почему вы напали на аданийцев? Вы же сами говорили мне, что все дело в том, что Тидан отказал в требовании крестить свою дочь, после чего и вовсе разграбил церкви в наших южных землях! Вы ведь…

Прозрение стоило царевне почти всей выдержки. Она замолчала, чтобы не сорваться на крик. Алай видел смятение дочери и все-таки увиливать не стал.

– Мне нужен был повод начать войну, и я его получил.

– Начать… войну? – Краем сознания Джайя пожалела, что села за стол отца: так был бы шанс попросту выбежать из палаты, а потом сказаться больной. Или упасть в обморок, чтобы не слышать слов Алая. А сейчас она могла разве что зажать уши, но где же такое видано?

– Ради бога, государь, зачем? – шепнула совсем тихо.

– Чтобы вернуть свое. Тидан ни за что не отдал бы южные рудники добровольно.

– Руд… ни-ки… – Глаза Джайи сделались почти стеклянными.

– Не только рудники, – пояснил отец. – Все северные земли и воды Адани, от Кадеша до Шубры, включая богатый Антейн, испокон веков принадлежали горцам. Наши деды правили там еще во времена, когда Салины были всего лишь мятежными князьями. Когда-то они отделились от Ласбарна и двинулись на юго-восток. Встав под Антейном, аданийцы спросили нас, можно ли им, беженцам от гнета Ласбарнской империи, занять приграничье Орса. Они умоляли о милости и клялись в ненападении на наши земли, богов и обычаи. Далхоры дали добро. Первые Салины были верны слову, но потомки их не знали ни чести, ни совести. Они провозгласили себя царями, по примеру Орса, и штурмом отняли часть владений. А ведь это Талау Далхор воздвиг красную крепость Мермнады; это Манат Далхор из младшей ветви нашего дома заложил первый камень в городской стене Кадеша; это Рат Талхур, твой предок, возвел земляной вал Аштам, на месте которого с годами выросла крепость Шубры, – жестко закончил царь.

– Крепость… Шубры? – бессмысленно повторила царевна. Так Замман умер за крепость Шубры? За земляной вал Аштам? За Мермнаду и Кадеш? За рудники?

ЗА ЧТО, ЧЕРТ ПОДЕРИ, ОН УМЕР?!

В бессильной злобе на отца, Джайя едва сдерживалась, кусая губы, чтобы не закатить истерику.

Алай, наблюдая перемену дочери, с мрачным удовольствием подмечал, что вот теперь все стало на свои места: в глазах Джайи больше нет ни почтения, ни благодарности. Одна только ненависть и злоба. Правильно. В конце концов, как отец он не дал ей ничего. Пусть и любил ее трижды сильнее других детей. Пусть и жалел, что она родилась не первой и к тому же не мужчиной.

Все правильно.

Теперь она будет ненавидеть его еще сильнее. И тогда легче покинет родной край. А в Ясе у женщины совсем другой статус, нежели в Орсе. Достаточно взглянуть на нахальную таншу Яввуз. В Ясе у Джайи может появиться еще один шанс.

– Могу я уйти? – дрожащим голосом спросила царевна, стараясь не поднимать на отца чернильных глаз. – Мне следует начать приготовления к отъезду.

– Разумеется. Только воздержитесь от наблюдений за Змеем. Это не приведет к добру.

– Хорошо, государь.

Джайя вышла, с трудом сдерживая поспешность и неистовое желание хлопнуть дверью так, чтобы дорогущие цветные стекла в окнах кабинета отца обрушились тысячей осколков ему на голову. Так же, как царь расколотил вдребезги ее недолгую несчастливую жизнь.

Отдышавшись, Джайя направилась к себе, торопливо перебирая ногами и порой смаргивая влагу в уголках глаз. А когда за спиной закрылась дверь собственной спальни, заскулила жалобно, попискивая и размазывая по лицу ручьем побежавшие слезы.

– Вам понятна задача? – спросил Алай Змея, после того как вкратце напомнил требования Гвендиор для союза с Орсом.

– Ничего сложного, кажется, – ехидно усмехнулся Гор, поджав краешек рта.

– У вас есть нужный человек?

– У меня? – Гор театрально возвел брови и ткнул себя пальцем в грудь. – Нет, что вы. Я скромный служащий. – И вдруг посерьезнел. – А вот у вас – есть, – веско закончил он.

Алай посмотрел на него с изумлением, но уточнять не стал. Другого варианта все равно не придумать.

С тех пор как уехала Танира, Таммуз почти все время пребывал в одиночестве, если не считать соглядатаев царя Тидана. Те держались поодаль, но сопровождали всюду. Вот и сейчас шествовали следом за орсовцем по рынку Шамши-Аддада. Узкие, битком набитые улочки напоминали муравейник. Торговцы и торговки хвалили товар: мирасийские шелка, сахосскую парчу, изящные украшения и ткани из Архона, сочные ягоды с югов, кинжалы из черной ясовской стали, сапожки из змеиной кожи, сладкие финики из местных садов, сласти и всякую прочую разность. Аданийцы в рядах толкались, ругались, спорили, смеялись, ожидали товара, грозили воришкам и в целом гудели, как улей.

Таммуз шел вдоль прилавков с клинками, зная, что ему не позволят купить здесь ничего. Мысленно выругавшись, царевич свернул в соседний ряд, потом еще и еще, вышел на ряды со сладостями и специями, а затем – к торговцам золотом и камнями. Приобрел изящной работы ожерелье с аметистами, не думая ни минуты: у Тамины были глаза матери – светло-серые, немного дымчатые, но у Таниры другие – с легким просветом сиреневого. Говорили, что она унаследовала их от прабабки по матери, да и все равно было Таммузу, от кого. Аметисты, символ верной любви, подчеркнут их как нельзя лучше – это главное. Нужно поторопиться во дворец Салинов и отослать запоздалый свадебный подарок сестре.

– Твою ж!.. – Таммуз столкнулся с молодым человеком, который торговал финиками и сухофруктами с переносным лотком. – Смотри, куда идешь! – заносчиво бросил царевич.

– Простите, милорд, – извинился тот таким тоном, что стало ясно: быстро от него не отделаться. Сейчас наверняка начнет в качестве извинений пихать ему руки какие-нибудь сласти.

И действительно: торгаш уже свернул большой кулек и насыпал фиников.

– Вот, – протянул моложавый мужчина, – полакомьтесь. Сласти, они, знаете, как девицы в разноцветных нарядах: никогда не знаешь, что внутри, пока не попробуешь.

Торгаш подмигнул, взглядом указал Таммузу на лоток и слегка отогнул краешек скатерки под сухофруктами. На деревяшке, в уголке, был выжжен черный орел Далхоров.

– Змей шлет поклон, – шепнул продавец и, отвернувшись, вновь заорал: – Финики! Сладкие финики! Изюм!

Поводов поторопиться в ненавистный дворец Салинов, кажется, прибавилось. Таммуз без слов развернулся и быстрым шагом двинулся к своей клетке. Наскоро поднялся к себе, заперся и вытряхнул на стол содержимое кулька. На дне оказался маленький сверток с кратким текстом:

«Приветствую Вас, сын. Я признателен за столь важную весть. Жаль, что возможности сообщить о свадьбе Таниры не представилось. Я сделаю все возможное, но следует запастись терпением: сейчас у Орса нет сил на войну с Адани. И даже найдись они, боюсь, Танира для нас потеряна навсегда: женщины всегда остаются с детьми, и вряд ли мы сумеем подготовиться к вторжению до того, как таковые появятся. Храни Вас Бог, дорогой сын».

«Храни Бог? – возмутился Таммуз. – ХРАНИ БОГ?! Какой, к черту, Бог?!»

Злоба и ярость загрохотали в сознании царевича, будто сто кузнецов разом. Отец отказался помогать детям, которых сам и не уберег.

Не уберег, отослал и отказал в отмщении.

Ничего, он, Таммуз Далхор, не оставит сестру в беде. Ему не нужна грошовая милость никчемного царя, который не смог защитить собственную семью! Он сам отомстит за Таниру! Он царевич Далхор, даже если отец больше так не считает. И Далхоры всегда берут реванш.

Городских стен Хорсбрука достигли к полудню. Был торговый день, и большинство ремесленников и фермеров из окрестных деревень стремились в город. В воротах за подъемным мостом набилась толчея, однако встреченных по одежке Шиаду и Ганселера народ пропустил. До замка по заполненным улицам удалось добраться чуть больше чем за час. Вспоминая те два ладомарских города-вассала, где им доводилось останавливаться в предыдущие дни, женщина и предположить не могла, что крепость окажется такой – комплекс из громадной восьмиугольной цитадели (около семидесяти футов в высоту) и грузным приземистым донжоном выглядел угрожающе. Глядя на него, Шиада невольно вспомнила истории о династиях Этана, которые читала ночами на Ангорате, когда старшие жрицы заставляли учить длиннющие свитки наизусть.

Когда-то, когда Иландара еще не существовало, на месте сегодняшних южных границ страны образовалась община верующих, пришедших с востока и юга. Они осели почти там же, где Шиада находилась теперь, и со временем из поселения родился город Лад. Здешние торговцы были весьма прытки, политики сладкоязычны, солдаты – безжалостны. Через несколько десятилетий Лад стал столицей нового образовавшегося государства Ладдара. В течение почти двухсот лет Ладдаром правили князья и княгини Рахрис, удовлетворенные статусом, страной и сравнительно мирным образом жизни. Действительно, за долгое время царствования династии княжество обогатилось только тремя городами-государствами к западу от себя, одним из которых был Гудан.

При последних князьях династии случился переворот: к власти пришел амбициозный и недальновидный Раввен Батт, или Раввен Тупой Топор, как прозвала молва, разнесшая по всему Этану рассказ о казни последнего Рахриса. Раввен взялся за топор лично и заносил его трижды, прежде чем голова бывшего владыки слетела с плеч. Сев в княжеское кресло, Раввен объявил себя королем и увлекся экспансией. Быстро и размашисто прошел по карте вверх, без разбору маша обоюдоострым топором направо и налево, и прозвище Тупой Топор в народе стало иметь совсем другой смысл. Так или иначе, за двенадцать лет правления Раввен клином вонзился в северные земли, присоединив к державе еще семь свободолюбивых городов. Его дети, занявшие трон после смерти Раввена, взяли для именования династии не фамилию, а имя отца. Так в Ладдаре воцарились короли Раввены. На их долю Праматерь Неба и Земли и Ее Сын отпустили меньше ста лет.

Потом началось вторжение горских племен с запада под предводительством воинственных вождей Талхуров. В добавок Ладдар терзали набегами скахиры и саддары, а с Нимского и Сахосского морей едва ли не каждый месяц на берега королевства высаживались пираты. Страна не выдержала натиска и распалась почти до основания. Горцы с пиратами пришли и ушли, а вот племена, перегрызшись между собой, определили первенство и усадили на ладдарский трон своего лидера. Началось полуторастолетнее правление Хроггов.

Ладдарцы каждый день проклинали варварское владычество иноземцев и иноверцев. До тех самых пор, пока тысяча разрозненных мятежей и восстаний не объединилась в один громогласный бунт под предводительством Таса Оттилорна. За четырнадцать лет сопротивления ладдарцы скинули с себя иго варваров, как громадный валун со скалы. Сын Таса был провидцем, и, когда завоеватели покинули Ладдар, Тас заявил об этом во всеуслышание. Сама Богиня-Мать говорит с его сыном, он слышит Ее слова во снах и идет, следуя Ее воле. Под стягом Богини Воздаяния Оттилорн восстановил почти все города, крепости и памятники, разрушенные или уничтоженные Хроггами. Он действительно будто повернул Ладдар вспять, к славному прошлому под эгидой князей Рахрис, а его ближайшие потомки существенно расширили границы страны и закрепились в новых владениях. При их правлении Ладдар раскинулся даже шире, чем сегодняшнее государство, – дальше на север и больше на восток. При Оттилорнах начался Долгий Мир – почти полтора столетия из отпущенных трех без крови и сеч. Счастливое время в памяти людей. Тогда жители были честны, правители мудры, а Богиня добра. Наблюдая, как волею Всевластной возрождалось королевство, народ Ладдара уверовал в Праматерь даже больше, чем жрецы Ангората.

Историки древности говорили о трех волнах правления Оттилорнов. При первой держава росла, торговля цвела, строились новые города и старые укреплялись. Следующие поколения мудро и праведно удерживали то, что получили от предков. Но, как и большинство родов, Оттилорны начали вырождаться: были утрачены владения на востоке, потеряна часть земель на западе, где, отбившись от Ласбарна, обосновались будущие аданийцы. Последнего короля из Оттилорнов постигла и вовсе кошмарная кара – безумство. По воле голосов в голове он жег города, издевался над людьми, насиловал женщин на глазах их мужей, отцов и братьев. Люди дрожали в страхе от одного его имени и падали ниц, когда император проезжал мимо. В знаменательный день толпа растерзала монарха и его людей.