Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 349 страниц)

– Стало быть, тан Сабир приставил ко мне соглядатая? – «Не удивительно».

– Что вы, госпо…

Бансабира отрицательно покачала вздернутым указательным пальчиком той руки, которой сжимала края бокала. Заговорила легко, будто о будничном:

– Не трудись оправдываться. Все и так ясно. Твой выбор небогат, и твое мнение никого не интересует. Сказано смотреть за мной – будешь смотреть и докладывать, как велено. – Наконец полностью обернулась к мужчине лицом и заговорила совсем другим, не терпящим возражений тоном: – Но чтобы ближе двадцати шагов я тебя рядом не видела. Свободен.

Вот так, сразу! Вмиг переменилась… и где ее вчерашнее радушие?

– Что-то еще? – Бану вздернула бровь.

С чувством тысячекратного непонимания вменяемой ему вины Раду поклонился женщине:

– Нет, тану, прошу простить. – Нелепо пятясь, громадина вышел.

За следующие несколько дней Бансабира поняла две вещи. Стоустая молва в свое время действительно по всему Ясу разнесла сказы о подвигах Руссы-Акбе – за полтора года военных действий в начале войны «Яввузов бастард» много раз вел северян Пурпурного танаара к победе. И когда «длинное ухо» пронесло по всем рядам объединенного северного воинства весть о том, что единокровная сестра одолела богатыря в поединке, начало сбываться пророчество Ирэн Безликой – легендами стало обрастать имя самой Бансабиры.

Всякий раз, когда молодая тану, или, как ее называли в войсках, «маленькая танша», шла среди рядов «меднотелых» – пятитысячного элитного воинства и личной гвардии тана Яввуза; когда она появлялась в передвижных псарнях, чтобы привыкнуть к работе с волкодавами; когда проверяла работу командиров и капитанов, натаскивающих в дни этого огромного бивака отряды; когда приходила на конюшни выбирать боевую лошадь; когда каждое утро вместе с телохранителями отца уходила подальше от шатров тренироваться; когда таскала воду подобно рядовым или пленным; когда появлялась на советах в шатре Сабира; когда возглавляла группы охотников и своей рукой насаживала тушки лисиц на пику или пронзала копьем кабана с первого броска – всегда ее провожали оценивающие и восхищенные взгляды, и повсюду за ней стелился осторожный шепоток, опасливый среди благородных и восторженный среди простых.

Неизменно за тану Яввуз, как теперь было положено обращаться к Бансабире, следовали оруженосец Юдейр и личный телохранитель Раду. То, что дочка Яввуза Свирепого приблизила первого – семнадцатилетнего рядового, без должной выслуги и происхождения, – тоже вызывало шепоток – укорительный, злословный, с прицокиванием. Что до Раду – как бы Русса ни убеждал сестру быть приветливей и мягче с его товарищем, женщина отмахивалась. Напоминать охраннику о расстоянии двадцати шагов не приходилось.

Однажды «Яввузов бастард» завел с сестрой речь, что, если она-де недовольна службой телохранителя, возможно, лучше попросить отца сменить его. Но разговаривать о назначении Раду с отцом Бану даже не думала. Решение тана неоспоримо, сказала она однажды брату. Если его родня не станет подчиняться этому закону, никогда дом Яввузов не добьется подданства и преданности других.

Вскоре по приказу Сабира Свирепого из близ расположенной крепости Ширак (две лиги на северо-запад от леса Цукхато) Бансабире доставили женские доспехи и еще кое-какую одежду. Тогда же с вылазки возвратился ее кузен Рандоно, потерявший сто двенадцать человек. На следующей за тем неделе Бансабире представили последних прибывших на совет командиров – Бедвира, капитана под начальством тана Маатхаса; Нера Каамала, младшего брата Этера, и двух кузенов самой Бану – ахтанатов Таввана и Махрана. Последний, сын покойного Доно-Ранбира, командиром не был, а возглавлял отряд из десяти лучших лазутчиков. Для северянина Махран был довольно мал – дюйм в дюйм с самой Бану – ловок, проворен и при этом удивительно вынослив. Он-то и принес сведения, необходимые для дальнейших решений.

В те дни на исходе лета командиры, а в их числе и Бансабира, договорились, что Этер Каамал со своей частью войска перейдет за реку Ашир и встанет обороной на переправе, чтобы отрезать путь на север Шаутам и их союзникам. Его брат Нер должен был держать ту же широту значительно западнее, на границе Пурпурного и Золотого танааров. Поскольку из трех северных домов серебряный Яфур Каамал, отец Этера и Нера, обладал наименьшим наделом и воинством, ему на ближайшие месяцы доверили оборону альянса. Благо и Маатхас, и Яввуз отослали в фамильные чертоги еще оборонительные войска – на случай, если придется помочь Каамалам или обезопасить себя от них.

Брат Сабира Ванбир вместе с сыном Тавваном и шестью тысячами солдат должен был раньше бежевых занять холмы над озером Сатусан, куда, по сообщению Махрана, уже двигалось четырехтысячное воинство черных Дайхаттов. Еще четыре тысячи под рукой командира Видарны Сабир послал отбивать реку Латарт на западе, просекающую в теплое время года, подобно голубой ленте, плодородную долину за холмами, где они осели сейчас. Центральную полосу страны Сабир Свирепый Яввуз оставил для себя, пяти тысяч своих «меднотелых» и двенадцати тысяч остальной армии, отдельные подразделения которой возглавлялись Бансабирой, Руссой, Гистаспом, Видарной, Отаном и Гобрием – командирами тана.

Кроме того, в центральной полосе Яса находился еще один благородный дом защитников, Сиреневый дом Ниитас, и на его счет у Сабира стали возникать отдельные соображения. Он не просто так назвал наследницей дочь, о которой мало что знал, несмотря на теплоту в груди по поводу воссоединения. Теперь, когда Бану вернулась, прежний альянс Яввузов и Ниитасов мог разгореться с новой силой – ведь правящему ныне Идену Ниитасу Бансабира приходилась родной внучкой.

В дни стоянки в лагере царила тренировочная атмосфера, и в короткие сроки стало привычным нет-нет да и увидеть, как в послеобеденные часы упражняется маленькая танша то с братом, то с отцом. Многие быстро уяснили, что людская молва не лгала, когда разнесла по всем станам весть о победе сестры над бастардом: юную госпожу признали мастером боя на мечах и копьях, с саблей и шестом, пешей и конной; она обладала недюжей для женщины выносливостью и без промаха стреляла с обеих рук.

И однако все это не приближало Бану ни к окружению отца, ни к солдатне. Высоко вознеслась неведомая танша и была чужой.

После тренировки с ножами женщина традиционно переходила к другим – Юдейр приносил перевязанные между собой громадные мехи с водой, женщина вешала их на шею и, расставив ноги, приседала. Когда не держали ноги – падала на землю, вытягиваясь и поднимаясь на руках. Юдейр отвязывал один мех и располагал его меж лопаток женщины…

В такие моменты – многие понимали – Бансабира, босая, взмыленная, в закатанных штанах, с лоснящимся лбом, тяжело дышавшая и ловко перекидывающая меж пальцев ножи, приседавшая с водой и таскавшая ее вдоль берега и к холмам, казалась невероятно простой и обычной женщиной и была солдатне ближе всего.

Уже заканчивался общий завтрак и сбор, а Бансабира все еще тренировалась.

Раду, голодный и злой, неизменно находился в двадцати шагах. Бану иногда казалось, что этот громадина теперь и днем и ночью на глаз сможет определить это расстояние. Даже через пятьдесят лет.

Было почти десять часов. Бану, опять вооруженная ножами, провернулась, занеся руку, и… раздался лязг.

«Что за?!..» – пронеслось в голове.

Включилась мгновенно и, вложив остаток сил, круговым движением отвела вражеский кинжал. Державший его мужчина – без дюйма шести футов ростом, короткостриженый, черноусый – сделал шаг назад и внезапно склонил голову, припав на колено.

– Простите меня, госпожа, – протараторил непримечательным голосом. – Я Одхан, рядовой из «меднотелых». Умоляю, – заговорил горячо, опустив голову еще ниже, – позвольте мне тренироваться с вами!

– Чего? – нахмурилась, плотно сжимая рукоять ножа.

– Тану Бансабира, позвольте мне тренироваться с вами! – повторил молодой мужчина намного тверже и уверенней, подняв голову и заглянув женщине в глаза.

«Да ему больше тридцати», – между делом подумала Бану.

– Хотя бы иногда! – продолжил мужчина. – Знаю, я всего лишь рядовой, даже не десятник, тем более сотник, и у меня нет права думать, что я…

Одхан не договорил – подлетевшие по безмолвному приказу Раду два «меднотелых» скрутили просителя.

– Как ты смеешь поднимать руку на тану?! – Раду прорычал, точно бурый медведь, разбуженный в зиму. Все взоры обратились на них.

Мгновенно Раду достал из ножен меч и приставил к горлу Одхана. Неожиданно на его кисть под гардой опустилось нечто белое, прохладное, мозолистое. Мужчина проследил алебастровую дорожку и увидел светлокожее лицо, вскинутое в «бесстрастном» возмущении. Тихий женский голос спросил:

– Разве не говорила я тебе, Раду, не приближаться ко мне ближе, чем на двадцать шагов?

– Это так, госпожа, но ваш отец поручил мне оберегать вашу жизнь, и я…

– Ты, Раду, – с нажимом заверила танша, сверкая изумрудными глазами, – лишишься левой руки, если еще раз посмеешь нарушить приказ.

– Но, та… – Женские пальцы надавили сильнее на его кисть, а лицо стало настолько выразительным, что Раду осекся на полуслове.

– Я все понял, – уныло пробубнил здоровяк, убирая меч в ножны. – Прошу извинить.

Коротко поклонился, кивнул «меднотелым», державшим Одхана, сделал шаг в сторону.

– Стой, – приказала тану. Раду замер. – Я не позволяла тебе уходить.

Громадина тяжело дышал, а Бану вернула лицу былое спокойствие.

– Поверь, когда понадобишься, Раду, ты узнаешь первым.

– Как пожелаете.

– Можешь идти.

– Слушаюсь.

Бансабира выдержала паузу, пока Раду отойдет на двадцать шагов, а остальные телохранители отца вернутся к тренировке. Одхан все еще стоял на одном колене.

– Благодарю, госп…

– Встань.

Взвинтился и выпрямился. Недоумевая, пронаблюдал, как Бансабира ловко спрятала нож за одно из тайных креплений в одежде.

– Я не очень хороша в рукопашной. Фиксируй удары и следи за собой, я устала ходить в синяках.

– Да, тану Банса…

Бану атаковала.

На исходе того дня женщина послала Юдейра сообщить Одхану, что тот стал первым отобранным в отряд телохранителей тану Бансабиры. Одхан ликовал.

За ночь до разделения воинства для новых бросков Сагромах зашел к Сабиру с единственной просьбой – пересмотреть стратегию. Тан Яввуз поинтересовался о причинах, а услышав ответ, в сердцах назвал соратника идиотом. Они не для того почти месяц собирали информацию от всех шпионов и планировали последующие действия, чтобы менять что-то сейчас по воле каких-то дурацких предчувствий и внутренних голосов.

– Если она и впрямь твоя дочь…

– Снова ты об этом! – гаркнул Сабир. – Сколько можно, я все решил!

– Тогда позволь мне пойти с ней, – прямо заявил Маатхас.

Сабир в который раз за вечер уставился на друга и соратника круглыми глазами. Нельзя, раздраженно бросил он. Нельзя. У каждого из них в этой войне своя задача, нечего, да и не время, крутить шашни на глазах у армии. Как Сагромах ни просил, Сабир был непоколебим: ни под командованием Маатхаса, ни в качестве сподвижника, ни как-либо еще Бансабиру с ним, Сагромахом, Свирепый не отпустит.

Маатхас покинул шатер Сабира не столько расстроенным, сколько озадаченным. Внутреннее чутье настойчиво требовало от тана узнать Бансабиру лучше. Она не самая красивая женщина, что он встречал, и вряд ли вообще женщина, и он Бану даже за руку ни разу не держал, слова вольного себе не позволил и… Ему надо удостовериться.

Или забыть.

Глава 8

В Аэлантисе, столице Архона, тихо отмечали скорбную дату – четвертую годовщину со дня смерти покойной королевы. Король Удгар и принц Агравейн ужинали вдвоем, предаваясь светлым воспоминаниям, когда женщины их семьи еще жили с ними. Однако после трапезы отец пригласил сына к себе в кабинет. И начало разговора не сильно обнадежило молодого человека.

– Вспоминать о женщинах Тандарион – это хорошо, – говорил король, – но ввести в семью новую девицу, которой можно было бы дать наше имя, – лучше.

– Ох, отец, – усмехнулся красавец богатырь, – опять ты об этом.

– Кто виноват, что старик Тидан так долго раздумывал над вашим браком?

– Кто виноват, что ты не дал поколебаться ему еще немного и расторг помолвку? – в тон ответил принц.

– Ты, кажется, осуждаешь меня? – усмехнулся король.

– Нисколько.

– То-то же. Помнится, ты больше всех кричал, что не можешь на ней жениться.

– Ей было всего двенадцать!

– Твоей матери было столько же, когда я женился на ней, и нам это не помешало быть счастливыми.

– Да-да, я помню, это всегда был твой главный аргумент.

Удгар пропустил замечание мимо ушей и продолжил:

– И кстати, твоей новой невесте не намного больше.

Агравейн вскинул глаза на отца, замерев на полпути в кресло:

– Новой невесте?

– Ага, – пробормотал Удгар, выпятив нижнюю губу и сведя брови. Король усиленно рылся в бумагах на столе. – Ришильда Арвейль, – говорил он между делом, – жемчужина княжества Водолея, прекрасная дева тринадцати лет, ну и так далее и далее. Словом, сам увидишь, я все решил.

– Приятно узнать, – ответил Агравейн бесстрастно. – Но меня все же смущает, что она вдвое младше.

– Тебе двадцать пять.

– Как скажешь. – Железногривый был сама сговорчивость. Удгар, оторвавшись от поиска, вытаращил глаза от удивления:

– И что, это все? Все эмоции насчет собственной свадьбы?

– Отец, помилуй, какие у меня должны быть эмоции? Ты сказал жениться – я женюсь; ты тычешь пальцем на ком – я согласен. Какие ко мне претензии?

Король смерил сына оценивающим взглядом. Что ни говори, слава сильнейшего из богатырей всего континента, помноженная на происхождение и красоту, сделала свое дело – Агравейн был прост и пресыщен одновременно.

– Я любил твою мать, хотя, видит Богиня, любовь не снизошла на нас, как вдохновение на поэта, – резонно заметил Удгар.

– Я рад за вас, отец. Но я не полюблю ее, будь даже она первой красавицей в Этане. Вернее, второй – красивее Шиады Праматерь явно никого не создала.

– Шиада… что за Ши… А, опять ты про свою жрицу, – отмахнулся король.

– Она на то и жрица, чтобы не быть моей или чьей-нибудь еще.

– В любом случае женишься ты на Ришильде – Водолеи давно не получали повода не отбиваться от рук.

– Да женюсь-женюсь, отец. Скажи, когда и куда прийти. Ну, в смысле, где я должен дать тысячу клятв в любви и верности, которые намереваюсь нарушать четырежды в год?

– Агравейн!

Принц отмахнулся:

– Отец, я понимаю твое негодование, но и ты меня пойми! Я не могу забыть об этом. – Он вытащил из-за ворота дублета подвеску из горного хрусталя. – Я возьму в жены Ришильду, подарю тебе внука, но четырежды в год со своего позволения буду забывать о собственных брачных узах. Ночи Нэлейма я намерен проводить на Ангорате, и если в ближайший год Шиада – ей должно быть уже семнадцать или около того – не напишет мне, что стала женщиной, я поеду с вопросами к храмовнице. Не думаю, что она прогонит архонского наследника.

– Агравейн! – пуще прежнего выдохнул Удгар. О том, что он что-то искал среди бумаг, король на время позабыл.

– Мне трудно это тебе объяснить, но… у меня такое чувство, будто Богиня-Мать сама притягивает меня к Шиаде, собственной рукой сводит наши пути.

– Единственное, что притягивает тебя к Шиаде, сын, – та штука между ног, которая твердеет всякий раз, когда ты вспоминаешь об этой жрице! Какого бы истого жреческого имени у нее ни было, Ришильда тоже может стать для тебя священной чашей, если ты ей позволишь. – Король вернулся к бумагам на столе и, так и не найдя искомой, изложил суть дела так. – Будет об этом, – сменил он тему, – вот хотел тебе сообщить новость. Сегодня получил письмо из Адани. Царь Тидан долго дочку без жениха не удерживал – пообещал ее руку в Западный Орс. Так что теперь твоя бывшая невеста Майя Салин претендует на кресло царицы Орса.

Железногривый засмеялся – сначала осторожно, потом в голос:

– То есть Тидан отдает свою дочь в Орс?

– Тебя забавит то же, что и меня? – спросил Удгар.

– Не знаю о тебе, отец, а меня это не забавит. Скорее озадачивает. Я могу понять Тидана, он хочет для Майи уверенного будущего. Когда он избрал в зятья Архон, это имело смысл: две страны, единые верой, объединились бы в династическом браке. Но теперь Тидан хочет отдать девчонку христианам. Самым закоренелым христианам на всей карте Этана. Почему мне кажется, что что-то не так?

– Не знаю, но у христиан есть какая-то идиотская поговорка про то, что надо осеняться крестным знаменьем всякий раз, как тебе что-то кажется.

– Ох, отец, – протянул Агравейн, – думается мне, эта помолвка просто так не кончится. Алай Далхор – гордец, каких мало, он в жизни не допустит, чтобы кресло его любимой жены заняла язычница. Это же заденет его хваленое самолюбие до самых корней, и если Майя допустит какую-нибудь оплошность, он тут же примется мстить ее отцу. А Далхоры всегда берут реванш, это все знают.

– Ага, как и то, что ты, – Удгар ткнул пальцем в сына, – Агравейн Железногривый. Но я, твой отец, доподлинно знаю, что у тебя на голове обычные волосы. Пусть и жесткие.

Агравейн закатил глаза: король Удгар казался ему единственным во всем Этане правителем, который так скабрезничал с кем бы то ни было.

– Но в целом тут ты, конечно, прав, – согласился владыка. – Ладно, время покажет, чем кончится этот балаган. И если кончится, не допусти Мать, свадьбой, Майю останется только пожалеть.

– А собственной дочери тебе не было жаль, отец? – спросил Агравейн без тени упрека. – Ты ведь отдал Виллину тоже далеко не в Адани, не северянам и даже не в Яс. Ты отдал ее в Иландар, в христианские руки.

– Ну, не скажи. Христианин из Нироха, прямо скажем, никакой. Он так же чтит Всевластную, как и мы. Признаюсь, меня до сих пор в чем-то смущает этот брак, но Виллина счастлива, и я доволен. К тому же я согласился на этот союз во многом потому, что Нелла с Таланаром настаивали.

– Что?! – Для принца новость была неожиданной.

– Сын, как будущий правитель страны, поклоняющейся Единой Матери, ты должен обладать умением доверять мнению высших жрецов и жриц своей веры. Сирин и Тайи еще никогда не переходили дорогу Архону и не ставили палок в колеса Тандарионам. Нелла наш давний друг, Таланар мне что охранитель, он учил меня, когда я был юнцом. Эти двое не пожелают нам зла. И потом, если даже отбросить все сказанное, Сирин – одна из двух древнейших династий Этана. Такие редко ошибаются.

– Я удивлен, – признался Агравейн, округлив глаза. – Выходит, отдавая дочь в Иландар, ты скреплял дружбу с Ангоратом?

Удгар заулыбался, но ненадолго.

– Ангорат – это жречество и Боги, а Боги ни с кем не дружат. Но тут ты тоже прав, сын: удел детей из высших сословий в том, чтобы скреплять и объединять.

– Покупать и продавать, сказали бы торговцы.

Удгар не стал отрицать. Кивнув, ответил:

– Ну, в таком случае, раз уж на то пошло, дочери – монеты куда более ценные, чем сыновья: их можно обменивать намного раньше и гораздо дороже. Их можно и нужно продавать только старшим сыновьям, в то время как юношей женят на всех дочерях без разбору. Сыновей, по крайней мере, в Архоне и Ясе, всегда стараются женить на девице из государства, потому что нередко лояльность высокопоставленных чинов можно купить, только потешив их самолюбие. Если с этой целью предложить брак принцессы и какого-нибудь князя, то однажды какой-нибудь их сын или внук может учинить бунт, заявляя свои права на престол, что недопустимо. А вот брак принца и княжны – самое оно: и самолюбие потешено, и дочь королева, и ветвь династии сохранена без тени ущерба или опасности. В итоге все счастливы и довольны. Опять же взять будущую королеву из другой страны – не всегда безопасно. Я соглашался на подобное исключительно из дружеских чувств к Тидану. Если страна невесты будет вроде Иландара, где христиане и староверы шипят друг на друга, но в общем уживаются, – полбеды. А что, если родиной будущей архонской королевы оказался бы Яс? Малейшая жалоба – и Кхазар Яасдур не пожалел бы сил и уже через полгода высадился бы на наших берегах Тарса. С третьей стороны, если принцесса нашей веры окажется замужем за христианином, то ей быть не только заложницей и гарантом ненападения, но и наоборот – живой угрозой, что за плохое обращение ее отец или брат непременно примутся мстить.

– Другое дело, что я что-то не припомню таких жалоб, – проговорил Агравейн себе под нос, но так, чтобы отец слышал.

– Видишь ли, сын, принцессы крови не так часто бывают дурами. Они знают, что, если не станут держать язык за зубами, будет конфликт или даже война. И их чуткие сердца, тревожные за дорогих мужчин, заставляют сносить даже самых суровых мужей. На самом деле женщины всегда плачут только из-за мужчин.

Агравейн смотрел на отца то ли как на Бога, то ли как на придурка.

– Когда твоя мать говорила мне это, я смотрел на нее так же, но с годами понял, что Лана была права. Есть в народе давняя поговорка, что, выдавая замуж дочерей, даже старые враги мирятся. И знаешь, что здесь самое грустное?

Агравейн покачал головой.

– Сыновья всегда остаются с нами: живут под нашей крышей, едят за нашим столом, занимают наше место, продолжают наш род. И, как правило, совершенно нас не понимают, Агравейн, когда-нибудь ты узнаешь. Как не понимают и того, что род продолжает женщина. И часто это продолжение дается ей ценой собственной жизни. – Принц понял, что речь зашла о матери, которая умерла четыре года назад, не сумев разрешиться. – А дочери понимают, Агравейн. Так, как ни одна невестка в мире не сможет понять. Но дочерей – вот ирония – мы растим для чужой семьи. Чтобы и в той семье кто-то, глядя на нее, думал, что ни одна невестка не заменит ушедшей в чужой дом дочери. Мой отец говорил, что мир создан убийцами, но это неправда. Мир создан женщинами, потому что это они рожают убийц и воспитывают их; и они же рожают и воспитывают жертв. И потому они сами становятся жертвами. Думая обо всем этом, я нередко вспоминаю слова своей покойной тещи: если бы не природная стойкость женщин и не воля мужчин, которые отдают дочерей, едва у тех кровь пойдет, женщины бы уже давно наплевали на брак, спрятались на Ангорате и вообще отказались бы выходить замуж.

– Я помню нашу славную бабушку, – тихо выговорил Железногривый. – Мне странно слышать подобное от тебя. Мама очень тебя любила.

– А я – ее, но мы не о том говорим. Уясни, Агравейн: самое сильное и самое короткое счастье отца – пока не отдашь дочери. Дай Богиня тебе изведать его сполна.

– Надеюсь, так и будет, отец. – Слова Удгара наконец нашли отголосок в душе Агравейна и тронули струны в самом сердце. «Надеюсь, так и будет, – домыслил он про себя, – и Всесильная пошлет мне дочерей через Шиаду. Тогда они будут жрицами, и мне не придется их отдавать».

Вслух принц продолжил:

– Но для начала нужно жениться. Уже поздно, мне пора идти, а ты, между прочим, так и не сказал, когда моя свадьба, отец. – Принц встал.

Удгар отвалился на спинку стула, сцепив руки на солнечном сплетении:

– Как только мы с ее отцом все устроим, я тебе сообщу.

«И тогда настанет день, который всегда мечтала увидеть твоя мать», – добавил король мысленно.

– Как скажешь, – пожал плечами Агравейн и вышел.

Было душно. Унылый голос священника монотонно тянул псалмы. Запах сотен восковых свеч давил грудь. Дневной свет с трудом пробивался сквозь толстые подкрашенные стекла и едва отсвечивал на громадном распятии над алтарем. Шиада стояла в углу, глядя на толпу коленопреклонных людей, в числе которых были ее муж, свекор и пасынок. Неужели они хотят, чтобы и она вот так опустилась на колени перед епископом, в душном, затхлом помещении, насквозь провонявшем воском?! Она, которая никогда не молилась богам в четырех стенах?! Может, когда-то давно она и могла подчиниться церковным правилам хотя бы для виду, но не сейчас, когда именуется Второй среди жриц, ей опускать голову и прятать волосы – хранилище жизненной силы – перед христианским неучем-монахом.

Шиада размышляла над утренней ссорой с мужем. Вспоминая ругань и брань, когда отказывалась идти в церковь, в сотый раз убедилась: что бы Берад ни говорил, признать за Шиадой свободу веры он не сможет никогда. Его обещание почитать ее как жрицу не стоило выеденного яйца. Едва женщина пришла к такой мысли, Грей, свекор, украдкой перевел на невестку осуждающий взгляд. Жрица услышала отчетливое: «В церкви стоят на коленях! Или встанешь сама, или я поставлю, дрянь!» Смерив старика снисходительным взглядом, женщина демонстративно вышла из храма посреди службы.

Дорога от донжона до местной церкви занимала около четверти часа. Шиада ехала верхом. Мерзлый ветер продирал до костей, сколько ни куталась в накидку. Ничто не греет здесь: ни солнце, непривычно редкое для южных земель Иландара; ни накидки и покрывала с чужим лигаровским запахом; ни людское общение или лицемерная услужливость; ни пустая постель. Опустели ее покои уже через неделю после свадьбы – Шиада отчетливо чувствовала, насколько Берад раздражался холодностью супруги, безразличием и даже презрением. Всегда в минуты соития женщина смотрела герцогу в глаза, будто спрашивая: «Ну что, доволен? Нравится владеть тем, что увел из-под носа у других?» Пару раз жрица ощущала мужний зуд в руках, но отдавала Лигару должное – руки не поднимал. Вообще не трогал, даже пальцем, уже почти четыре месяца.

Четыре месяца Шиада, которую даже самые словоохотливые жительницы замка не могли упрекнуть в отсутствии добродетели, ложилась на ледяные пустые простыни с одной мыслью: а греет их кто-то для него? Мужчины, который предназначался Шиаде Праматерью? Которого ей следовало дожидаться в скромном домике Второй среди жриц, а не в одинокой продроглой комнате герцогини Бирюзового озера. Неизменно, прячась в кровать, женщина думала об этом, теребя на пальце черное агатовое кольцо.

День прошел скверно. Добравшись до личных покоев, Шиада велела принести горячей воды, вымыла ноги, облачилась в сухую одежду и отправилась распоряжаться насчет обеда. Обитатели замка вернулись с воскресной мессы. По здешней традиции в воскресные дни герцогская семья приглашала к обеду после причастия приближенных Лигаров и подданных, занимавших наиболее важные должности в замке, с их семьями. Когда все выстроились у стола, Грей возвестил, что отныне не разделит ни одной трапезы с женщиной, не знающей подобающего ей места, с ведьмой, суккубицей и Праматерь весть кем еще.

– Тебя, лорд Грей, никто и не заставляет. – Жрица пожала плечами и села за стол первой. Неслыханная дерзость!

– Да как ты смеешь?!

– Я могу то же спросить у тебя, – спокойно ответила женщина, жестом веля служанкам раскладывать еду.

– Пошли все вон! – проорал старик. – Берад, Кэй! Вы останетесь и посмотрите на это чудовище! Если и теперь ты откажешься ее выстегать, я сам тебе руки отрежу, олух! – наорал на сына.

– В чем именно ты обвиняешь меня, свекор? – спросила Шиада.

– Я не свекор той, что разрушила жизнь моему сыну!

– Мне казалось, что вышло наоборот, – невозмутимо ответила жрица, принимаясь за еду.

– Гадина! Змея! – с неожиданной для старика силой Грей обрушил на стол оба кулака.

– Конечно, – женщина кивнула рассудительно. – Трудно их не заметить, – сделала жест, будто поправила пару прядей надо лбом. У левого виска мелькнул жреческий символ двух переплетенных змей. – Но знаешь ли, любезный родич, твой сын сам все это затеял и знал, на что шел.

«Да знал бы… – подумал в тот момент Берад. – …Да если бы знал… Все равно бы…»

Шиада перевела взгляд на мужа. Уголки чувственных губ чуть дернулись в усмешке:

– А если и не знал, впредь будет прислушиваться к женщинам, предостерегающим его от необдуманных поступков. Таков его урок.

– Будь проклят тот день, когда он увидел тебя! – визгливо прокричал Грей.

– Если бы культ Праматери не воспрещал проклинать время, которое воплощает суть всякого Круга, я бы тоже так думала, старик. В том дне не было ничего хорошего.

Берад до того опешил, что чуть не навернулся. Для пущей надежности мужчина вцепился побелевшим кулаком в спинку кресла. Кэй, о котором все забыли, переводил взгляд с Берада на мачеху, опасаясь, что если не дед, то отец вот-вот отвесит Шиаде пощечину. И хорошо, если только ее. Но старшие Лигары, как бы их ни распирала злоба и ни душила ненависть, стояли, будто намертво приросли к холодному каменному полу. И он тоже стоял, осознал Кэй. В то время как Шиада, женщина, единственная спокойно сидела и неспешно обедала. «Так вот что такое чары? – задумался молодой мужчина. – Должно быть, они». И невдомек ему еще было, что колдовством невозмутимости владеет всякий, кто познал тайное.

– Ты глянь на себя! Праведная христианка не может быть так красива! Твоя красота грешная, от лукавого! А рабыня Нечистого, ведьма бессильная, которую ты мнишь великой богиней, заморочила тебе голову! Да тебе бы в монастыре жить и прощения вымаливать за лицо, за ересь, за свою женскую природу, а ты вместо этого, неблагодарная, позоришь моего сына! Ведешь себя, как вздумается! И где?! В церкви, в обители Божьей!

Шиада присмотрелась: точно как все незначительные люди, Грей до последней капли яда в душе ненавидел все из ряда вон выходящее, включая красоту.

– Так, по-твоему, Бог так ничтожен, что живет в жалкой часовенке? – спросила жрица. – По-моему, из нас двоих к Божеству непочтителен именно ты, мило…

– Не смей богохульствовать!!! – старик зашелся.

– Или что? Ударишь? Выстегаешь? – усмехнулась. – Коли твой Бог так всемогущ и коли ты так предан Ему, прости меня, лорд-свекор, как и Он бы простил. Вы же, христиане, помешаны на всепрощении!

– Ты глянь, глянь, сынок, на ком женился! Да внимательнее смотри! Издевается над законами Божьими!

– Только над тупостью его служителей, – отложила Шиада приборы задрожавшими пальцами. – Или ваш Бог так неразборчив, что позволяет нести службу неучам, не способным, кроме заученных псалмов, трех слов на священном языке прочесть?

– Да я тебя!.. – возопил Грей.

Шиада перебила:

– Неужели не боишься, что нечистая сила, которой ты так страшишься и коей я владею, сокрушит тебя?

Грей подлетел к ней, схватил за волосы и вытащил из-за стола. Старик был слаб, но Шиаде не без труда удалось вырваться, отскочив в сторону. Две пары глаз – одни гневные, другие глубокие, цвета ночи – горели взаимной ненавистью.

– Говорил я тебе, Берад, не женись на язычнице, говорил ведь! Нет, засваталася на свою голову, дурень! Взгляни на отца, Кэй, увидь, что с людьми делает дьявол, посылая им демонов с ангельским лицом!

Жрица, не сопротивляясь, вскинула голову, отчего Грей замер. Глаза женщины блеснули огнем колдовского зелья на потемневшем, как древний котел, лице.