Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 137 (всего у книги 349 страниц)

Но дело было не в простуде или сквозняке – у Тахивран медленно и неуклонно начали крошиться кости. И самое привычное действие порой оборачивалось катастрофой. Несколько недель спустя Светлейшая сломала руку тем, что, принимая участие в обряде в храме Двуединства – обители Илланы и Акаба – приняла жертвенную чашу с водой. Левый локоть уцелел, но правый треснул в суставе. И стало очевидно, что не помогут никакие молитвы. Тахивран худела, её кожа серела, ухудшалось зрение, часто подступала тошнота и головокружение. Она уже почти не могла стоять на собственных ногах, и лишь изредка лекарям удавалось поднять раману и пройти с ней, поддерживая с двух сторон, несколько шагов по спальне.

Тан Ратхав Аамут, брат Светлейшей, узнав о состоянии царственной сестры прибыл незамедлительно и всячески создавал суету вокруг несчастной. Он был готов помогать всем, чем мог, чем не мог, он мешал и вносил хаос в происходящее, пугая Тахивран еще больше, чем она была напугана прежде физиономиями лекарей. Однако сейчас, когда раману уже ничто не удивляло, Ратхав притих. Ему стало очевидно, что сколь бы он ни сыпал деньгами перед целителями, среди них нет никого сродни Богам, и никто ни за какое золото и серебро не способен вернуть человеку жизнь.

Аамут впал в уныние: он и его покойный отец столько лет, столько сил потратили на то, чтобы возвеличить Зеленый танаар, а что теперь? Почти все его дети уничтожены: кого-то Бану убила, кого-то угнала в плен. Чтобы обзавестись новым потомством взамен утраченного, он взял водной женой девчонку из дальней родни танов Дайхатт и теперь родня его земной жены, танский дом Луатар, ополчились против Зеленого дома, забрав назад женщину своей семьи. Наконец, его венценосная сестра-раману умирает. И что теперь остается ему, главе Изумрудного дома, от былого могущества?

Аамут начал переговоры с Кхассавом настолько любезные, что раман даже на минуту подумал, что прозвище Льстивого-Языка определенно дали не тому тану. Особенно если вспомнить, как прям и несдержан был Каамал в их последнюю встречу. Выслушав дядю первый раз, Кхассав обещал подумать, выслушав во второй – коротко и строго отказал, сказав, что ни о каком браке его пока четырехлетнего сына и новорожденной внучки Ратхава и речи быть не может. Более того, добавил Кхассав, сразу после похорон матери, он не желает видеть в столице ни одного человека из дома Аамут, не считая законного представителя тана, которым сейчас является младший из племянников рода.

Аамут багровел от ярости, заявляя, что никогда племянники не позволяли себе так обращаться со старшими, на что Кхассав сдержанно и твердо замечал, что «ни о каких племянниках не идет речи, когда приказывает раман Яса».

Сегодня Кхассав встретил Джайю у дверей материнского покоя:

– Как она? – спросила раман.

Джайя отозвалась безмолвно: отвела глаза в сторону, повела плечом. Все так же плохо. Даже хуже.

– Понятно, – вздохнул Кхассав. Он был в компании Таира, как обычно, поэтому сейчас глянул на друга коротко:

– Пусть готовят лошадей. Выезжаем сразу, как закончите сборы.

Таир кивнул столь же кратко и отправился выполнять поручение. Джайя поглядела за плечо мужа, глядя в спину бойцу.

– Куда ты? – спросила она.

– На север. Мать скоро умрет. Надо готовить вторжение в Мирасс.

Джайя скривила лицо – как делала по-прежнему всякий раз, едва речь заходила о северянах, из-за чего Кхассав уже давным-давно перестал видеть, насколько она красива. Не желая смотреть на недовольную физиономию супруги, раман отвернулся и тоже двинулся по коридору.

– И для этого надо самому тащиться к Бану, не так ли? – крикнула Джайя вслед.

Кхассав замер, обернулся, слегка развел руки:

– Что поделать, Джайя. Это тебя мне привезли из-за моря и подали на золотом блюде, как поджаренный окорок. А за некоторыми женщинами, будь то море или целая страна, приходится ездить самому.

Джайя поджала губы озлоблено. Закусила нижнюю, чтобы не сорваться на отборную брань. Кхассав рассмеялся и продолжил движение. Раманин не удержалась и все-таки бросила ему вслед несколько особенно крепких выражений. Пусть бы и без толку это было, как всегда.

* * *

Никогда прежде раман Кхассав VII Яасдур не видел раскидистый, покрытый смертоносными шипами хребет Снежного Дракона Астахира. Никогда прежде не видал багряных, словно залитых кровью вспоротой жертвы, горных вершин. Никогда в жизни посреди октября не вдыхал полной грудью оледенелый запах густой, ярко зеленой хвои. Никогда не мог и вообразить грандиозный размах танской крепости дома Яввуз.

Его визит вряд ли можно было назвать тайным, но и никаких объявлений он не делал. Отборная часть дворцовой стражи во главе с Таиром, которому Кхассав с ранней юности доверял безоговорочно, сопровождала рамана в неофициальном странствии. Халцедоновые прожилки проталин и хвой перемежались с блестящими лентами рек – серебристыми, цвета стали под полуденным солнцем, насыщенно синими в сумерках. Белоснежные и лиловые вершины вдалеке резко контрастировали с тем, что путники видели в непосредственной близости. Прежде север представлялся Кхассаву исключительно белоснежным и совсем безжизненным.

А сейчас … Жизнь вокруг утихала к зиме, но все равно кипела. Он чувствовал это каждым дюймом завернутой в плотные слои одежды кожи. На всех биваках и в странствии, на берегах выстуженных рек и у лесных опушек, испещренных следами волчьих троп, а особенно сильно – у крепостных ворот и в танском донжоне.

Спешившись у городских врат, Кхассав отослал в донжон депешу, чтобы ненароком не выставить себя агрессором и вместе с тем, чтобы не обнародовать свой приезд. Его визит носил скорее частный характер, и огласка могла повредить.

Узнав о высоком госте, Тахбир тут же распорядился впустить рамана и пятьдесят человек его личной охраны, остальным велев расселиться лагерем за крепостными стенами. Кхассав спорить не стал. А встретившись с радушным Тахбиром, который тут же представился и объяснил, кто он есть, попросил держать в секрете имя гостя. Пусть все думают, что он-де посланник какого-нибудь из дружественных кланов.

Тахбира в ответ на просьбу добродушно посмеялся: проблематично будет выставить такую враку за правду – дружественные северянам только северяне, а он на них нимало не похож. Кхассав махнул рукой, сказав, что пусть таны сами побеспокоятся об этом. А потом поинтересовался, почему это Мать лагерей лично не вышла встретить его.

– Неужели её нет в донжоне?

– Именно так, – подтвердил Тахбир.

Кхассав призадумался на миг и тут же предположил самое очевидное:

– Они в доме Маатхаса?

Тахбир отверг:

– Таны отбыли на север.

Теперь посмеялся Кхассав. Таир и еще пара ребят, стоявших тут же в качестве неотступной охраны, заулыбались вслед.

– А мы тогда где?

– Вы – перед Астахирским хребтом, – не теряясь, спокойно разъяснил Тахбир. – А таны сейчас находятся у Астахира за пазухой.

Кхассав в ответ на это вздернул брови.

– По ту сторону гор.

– О, – только и протянул Кхассав. – Ну, тогда, полагаю, вы не станете возражать, если мы подождем их здесь.

Тахбиру идея не понравилась, но напрямую отказывать раману могло выйти боком. По крайней мере, успокоил себя ахтанат, в отличие от Джайи, которая в свое время притащилась, заведомо зная, что Бансабира отсутствует, и пыталась хозяйничать направо-налево, Кхассав держал себя почтительно.

– Разумеется, вы можете располагать нашим гостеприимством, как сочтете нужным, – чуть поклонился Тахбир. – Я поручу вас и ваших людей заботам своих жены и дочери. К тому же вы всегда можете обратиться ко мне или к моему зятю, Гистаспу, который является советником тану Яввуз. Всякое ваше пожелание будет учтено. Однако, позволю напомнить, что если вы хотите остаться неузнанным…

Кхассав махнул рукой в сдержанном жесте, чтобы собеседник не решил, будто его намеренно оскорбляют. Опыт пребывания в этом чертоге Джайи, когда в доме отсутствовала тану Яввуз, он хорошо представлял благодаря соглядатаям в тогдашнем сопровождении жены.

– Я прекрасно понимаю, что мои желания должны быть не очень частыми и не слишком приметными для этого. Спасибо за радушие. Если позволите, мы отдохнем и поедим.

– Разумеется, – вежливо отозвался Тахбир и подробно объяснил, где находится трапезная, если поесть путники желают в первую очередь. Те согласились, что это самое уместное, пока относят их вещи и обустраивают комнаты. Для солдат сгодится самое обычное общее помещение для бойцов с расставленными вдоль стен кроватями. Себе бы он, конечно, попросил отдельный покой.

Тахбир уверял, что все будет сделано лучшим образом.

– Да, и еще, – обронил Кхассав по пути в столовую. – Как долго тану обычно бывает «на севере»? – улыбаясь, спросил раман. – Когда её ждать?

Навстречу Тахбиру и гостям вышел Гистасп и спокойным голосом сообщил:

– Тогда же, когда и всегда в эту пору. Тану Яввуз и тан Маатхас ежегодно уезжают на север после сбора урожая на полные две луны, возвращаются в чертог Лазурного дома только к последним дням ноября, а уже с весной едут в дом клана Яввуз.

Кхассав выпучил глаза.

– К весне? – переспросил он с таким видом, будто Гистасп тронулся умом и сам не понял, что сказал.

– Точно, – безмятежно подтвердил Гистасп. – Я поеду к ним в Лазурный чертог в срок Заклинателя змей, могу и вас сопроводить. Тахбир, – перевел взгляд альбинос, – ты, кажется, собирался проводить гостей поесть. Пойдемте.

Кхассав нахмурился, шагнул следом за Гистаспом. Это белобрысую физиономию он помнил крайне смутно, но, в общем, не это дезориентировало его сейчас. Раман безотчетно шел, куда его вели, а потом вдруг мотнул головой и остановился:

– Подождите. Я не могу ждать до конца ноября. Нужно доставить тану депешу, чтобы она вернулась в чертог.

Гистасп замер тоже и обернулся:

– О, это будет крайне затруднительно.

– Она что же, в открытом море на севере? – недовольно уточнил Таир.

Тахбир поравнялся с Гистаспом и встал лицом к гостям.

– Может, да, может, нет. Наверняка вам тут никто не сможет сказать. Но даже когда болеют их с Сагромахом дети, Бану и Сагромах не возвращаются раньше срока.

– М-м, – почти бессмысленно протянул Кхассав. Он нахмурился еще сильнее, потом поднял глаза на Тахбира.

– Поедим, переведем дух, и с утра поедем дальше. Есть в замке кто, кто сможет сопроводить нас до тану?

Тахбир с Гистаспом переглянулись.

– Конечно, у нас отличные проводники. Только вот всю братию в полста человек за собой лучше не тянуть: тану рассердится, – посоветовал Тахбир.

Кхассав деловито кивнул и глазами указал вперед: ответ его удовлетворяет, пора подкрепиться.

* * *

Переход оказался сущей преисподней.

Сначала путь вел через тайгу и потрясающие, глубоко сапфировые озера, обрамленные припорошенными свежим снегом низинными лугами. Потом – через перевалы, затянутые туманом, как густым мехом снежного с дымчатым песца, так что пальцев вытянутой руки было порой не разглядеть. Затем – дорога повела на крутобокую вершину, чтобы достичь которой, пришлось сделать заметный крюк и взобраться по хоть сколько-нибудь проходимой тропе.

Все дни этого непростого пути Кхассав, Таир и их сопровождение либо молчали с самыми угрюмыми лицами, либо неразборчиво бурчали под нос, какими ужасными и свирепыми должны быть люди, которые ухитряются лазать через этот поганый хребет туда-сюда. Неудивительно, что Матери лагерей так все боятся.

Проводники, подслушивая, усмехались.

Наконец, показался спуск, и Кхассав теперь мог точно поклясться, что ни разу в жизни он еще не был так рад неуклонному движению вниз. Ему казалось, даже упади он на твердую землю с высоты в половину этой непростой горы, он все равно остался бы доволен. По первости им, южанам, еще казалось, что проводники нарочно ведут их самыми непроходимыми тропами, но на этой горе, будучи на вершине, Кхассав изменил мнение. Когда они сделали краткий привал, чтобы перекусить остатками сухарей и вяленого мяса, раман на собственной шкуре ощутил силу здешних ледяных ветров и одинаковую непроходимость всех вершин Астахира, которые мужчина мог разглядеть в обе стороны.

Под ногами оказалась твердая заснеженная земля. Кхассав в буквальном смысле перевел дух, упал на колени и прижался к снегу челом. Потом встал, встряхнулся и спросил проводников, куда идти теперь. Неподалеку от спуска, у самого берега Северного моря, раскинулось крупное поселение, и главная его усадьба, сложенная из камня и дерева, была видна отсюда, несмотря на окружавшие постройку дома и помещения.

– Нам туда, – заключил раман, не дожидаясь ответа проводников. – Поторопимся, я замерз.

* * *

Однако добраться до усадьбы Кхассаву не удалось. Едва он приблизился, в деревне – если это можно было так назвать – началась суматоха. Чем ближе он оказывался, тем быстрее бегали на берегу люди. Несмотря на дикий холод, они вбегали в воду по колено и тащили с отмели небольшие маневренные суда, пришвартованные вдоль береговой полосы. Конструкция была больше всего напоминала тартаны, но не имела таранов на носу и вообще выглядела мало приспособленной к морскому сражению. Зато, похоже, была оснащена вдоль бортов своеобразными гарпунными пушками, напоминавшими арбалеты.

Вдалеке Кхассав приметил стремительно продвигающуюся к морю фигуру в тяжелом меховом плаще и почему-то решил, что это Бану. То ли потому, что все пропускали её вперед, то ли оттого, что признал в манере двигаться женские черты, то ли из-за бросившихся в глаза блеклых волос. Впереди, уже в воде по колено её ждал человек чуть крупнее, утепленный так же как она, да и как все остальные. Спешно приближаясь, Кхассав заметил, как тот, второй, положил на плечо женщины руку, потом отвернулся и заторопился на один из кораблей.

– Живей! – крикнул он ребятам, оборачиваясь, и из его груди вырвалось густое облако пара.

Поскольку коней пришлось оставить еще до подъема на гору в компании остальных членов команды, сейчас Кхассав с дюжиной ребят бежали к берегу со всех ног.

– Мать лагерей на корабле?! – громко спросил он, тыча пальцем в отдаляющиеся суда.

Местные смотрели на чужаков хмуро и вместе с тем, как на душевнобольных.

– МАТЬ ЛАГЕРЕЙ ТАМ?! – громче проорал Кхассав, подумав, что, наверное, от мороза тут все оглохли.

Один из местных сторожил скрючил физиономию. Кто-то за его спиной зашептался, указав на Кхассава не самым приличным образом. Раман, краем уха поймав какой-то шепоток, сообразил, в чем дело: их диалект немного отличается.

Неважно, отмахнулся от собственных соображений Кхассав и просто спросил:

– Яввуз?!

В ответ на это сторожила сам ткнул пальцем в сторону моря, и большего Кхассаву не требовалось.

– Таир! – гаркнул он. Тот по команде отстегнул из-под полы плаща мошну монет, бросил сторожилу, и рванул к еще свободным кораблям.

Сторожил повертел в руках мошну, так и эдак, сунул первой попавшейся под руку женщине, обернулся, приметил пару каких-то местных мужчин и дал им головой знак в сторону корабля.

Те рванули быстрее, чем можно было ожидать. Видимо, привычные к такой одежде испокон веков, местные двигались в ней быстрее, чем путающийся в мехах Кхассав и его братия. Северяне поймали рамана под руки, потащили из воды. Кхассав оглянулся назад: он же заплатил за найм корабля! Он прекрасно умеет маневрировать судно! Пусть бы и не совсем стандартное, как это. Его охрана напряглась, потянулась к оружию. Тогда сторожила ткнул пальцем куда-то левее и гаркнул:

– Яввуз!

Кхассава поволокли на корабль Бану, и он приказал сопровождению следовать за ним. Сторожил на пальцах объяснил, что на борт могут подняться только двое. Кхассав не раздумывая взял Таира.

* * *

– Живей! – командовала Бану, решительно пересекая палубу. – Кто там едва шевелится?!

У Кхассава сердце колотилось не просто в горле – оно судорожной птицей билось повсюду, будто оставаться в привычном теле вдруг стало совершенно невыносимо от страха. Дело было не только в необходимости нагнать команду, поднявшуюся на борт, но и в том, что Кхассава, не спрашивая, втащили в ледяную воду. Он буквально онемел на несколько минут от невыносимого холода и испуга перед неожиданным натиском зимы отовсюду.

– Тану, – прохрипел он, поднимаясь на борт.

– Что ты тащишься, как в первый ра… Вы что тут делаете?

Она смерила Кхассава таким взглядом, что тот непроизвольно вжал голову в плечи. И впрямь: вот что он тут забыл? Он оглядел Бану и внутренне подобрался с каким-то незнакомым самому себе прежде трепетом: бывают, оказывается, люди, которых окружает почти различимая глазу аура владычества Те, для кого власть является каким-то неотъемлемым и естественным атрибутом. Повсюду, в любой ситуации.

Бану была из таких людей. Кхассав вдруг представил её в военном шатре и во главе армии, и понял, чего ради приехал сюда, в такую всеми Богами забытую и занесенную снегами глушь: северяне должны стоять за его спиной.

Сейчас она, Бансабира Яввуз, была здесь полноправной хозяйкой, и смотрела на него по-настоящему строго. Кхассав затруднялся припомнить, когда подобным образом на него смотрела даже мать. Словно вот именно сейчас он, простой рядовой, стоит перед главнокомандующим и пытается отчитаться за ночное патрулирование, в течении которого кто-то спер генеральскую лошадь.

– Рад вас ви… – начал Кхассав.

– Потом, – оборвала Бану и тут же обернулась к остальным. – Выходим!

Братцы-северяне дружно налегли на весла. Бансабира подошла к Валу, который был тут же, на корабле с госпожой, и кивнула в сторону Таира:

– Давай его тоже.

Тот кивнул. «Сюда» – бросил Вал и указал Таиру место на гребле.

Один из местных рыбаков встал за штурвал. Несколько человек, включая Бану, быстро ставили паруса, перетягивая и перекрепляя фалы. Тот, который позволял регулировать положение кливера на носу, Бансабира завела за спину, натянула всем весом, плотно уперевшись ногами в палубу, а спиной – в мачту. Ожидавший впереди Шухран уже закрепил на утках второй кливерный трос и бросил свободный конец госпоже. Улыбнулся, мол, дело за тобой. На охоте кливер они никогда не крепили до конца, потому что в деле вроде этого ловкий и своевременный маневр – залог целого корабля и живой команды.

Бансабира незаметно взяла эту роль на себя, когда Ном-Корабел впервые представил ей новый модель судна и объяснил, что если танша хочет добиться того эффекта, «ну которого хочет», то надо иметь предельно подвижный кливер. Бану вняла – она хорошо чувствовала изменение движения от воздуха и ударов по бортам, хорошо маневрировала под могучим натиском, мгновенно используя силу и направление встречного ветра и подводных течений, чтобы избежать чрезмерного крена. В дни особенных бурь на всякий случай свободный конец троса всегда оставался в руках кого-нибудь из мужчин покрепче, а так – справлялась и она.

– Рядом, – сладко протянул рулевой, вглядываясь вперед. Зрительный контакт с ним Бану в той или иной степени старалась поддерживать все время охоты.

– Раман, вы, честно сказать, совершенно не вовремя, – наконец, удостоила Бану вниманием стоявшего неподалеку.

– Да, я заметил, – Кхассав от недоумения перед безмятежным голосом, задрал брови вверх. – И, если можно, я бы не хотел, чтобы все знали, что я – раман Яса.

– О, поверьте, это мудро. Здесь династию не жалуют.

– Мне даже почти понятно, почему.

– Вы по делу? – Бану не оборачивалась на собеседника рядом, попеременно смотря то на рулевого, то переводя взгляд в другую сторону, туда, где совсем рядом были киты. Временами она оглядывала другие корабли: капитанами были и Сагромах, и Хабур, и Серт, и Дан, и несколько местных сторожил, одна из родственниц Сагромаха и один его телохранитель, еще один вел Ниим, который выказал неплохие способности к управлению командой на корабле. Общим счетом четырнадцать китобойных судов нагоняли группу из трех зверей. Обычно они старались отделить одну особь, лучше самца, от остальных и заколоть его. Но в этот раз суден было достаточно, чтобы попытать удачу.

Мрачное небо затягивали тучи. Резкий, ничем не сдерживаемый по эту сторону Астахира ветер драл до костей. Кхассав кутался в плащ, стараясь сжаться, спрятаться с головой. Растирал руки в перчатках, безрезультатно пытался согреть дыханием. Бансабира больше на него не реагировала, и он мог спокойно разглядывать, что происходит. Рулевой неотрывно таращился вдаль. Закончившие крепить фалы тоже налегли на греблю. Другие заняли позиции вдоль бортов – у гарпунных пушек одни, другие – с отдельными, длинными и тяжелыми гарпунами в руках, концы которых пока держали упертыми основанием в палубу. Неподалеку в небо выстрелил фонтан. Еще один человек на носу корабля, стоя вперед спиной, затянул древний, как Астахирский хребет, мотив, подобного которому Кхассав прежде не слыхал. Мужчина пел, используя местный диалект, ибо никакого другого не знал. Раман, как ни старался, не мог толково разобрать слова и лишь смутно улавливал общий смысл.

Едва мелодия достигла очередной сильной доли, в днище сбоку ударило. Кхассав пошатнулся и кое-как устоял, уцепившись за крепление бушприта. Он испуганно глянул на Бансабиру, но по лицу той расползлась довольная, предвкушающая чудесное улыбка.

Волшебство может быть страшным и пугающим, оставаясь при этом по-прежнему прекрасным. Именно поэтому оно – волшебство.

Когда на этот раз ударило в борт, судно хорошо тряхнуло, и Бану изменив градус упора, немного развернула кливер, чтобы судно легче пережило встречу со зверем. За бортом мелькнул огромный черный хвост и тут же скрылся снова. Следом волну вспорол такой же черный бугор длиной в половину судна, и тоже быстро исчез.

– Что это?! – испуганно Кхассав выпучил глаза на Бану. Та по-прежнему улыбалась мистически и блаженно одновременно.

– Киты! – бросил в ответ Шухран, ухмыляясь. – Уходят на юг, чт…

Тартану подкинуло снова, и команда, перекрывая голос сказителя, дружно загоготала. С других судов тоже начали доносится схожие возгласы. Кхассав, не особо опытный мореход, наконец, приноровился к качке и ударам с самых разных сторон. К горлу подступило мерзкое чувство, но пока раман держался. Тартана скользила по морю, днищем седлая волны.

Сказитель прославлял солнце и Бога Акаба, морского змея, рожденного Великой Матерью, который благословляет богатый улов и позволяет с каждым кругом солнца в небесах умножаться стаям рыб. Многочисленным и тучным после летнего нагула.

Слава Праматери Дающему Сыну,

Астахирскому Змею из Льда и Снега,

Что уснул, сторожа свой невод,

Что короной увенчан солнечной!

Славу воспев Змеиную,

Гость прибывает сдержанный.

Скромный проситель Моря,

Тихий блуждатель жизни.

Когда начальный мотив иссяк, настало время просьбы. И по всем кораблям, вразнобой зазвучали одни и те же строки, от которых во все времена зависел, по мнению рыбаков, успех охоты.

Просим Всевластного Бога,

О, почтенный!

Акаб! – ревели на кораблях.

Просим Всевластного Бога,

О, изменчивый!

Акаб! – Кхассав оглядывал моряков, вторивших сказителю, как один, и с трепетом понимал, насколько в этом мире чужие все, кроме самих северян.

Просим Всевластного Бога,

О, жертвующий!

Акаб! – Кхассав вздрогнул, когда с обеих сторон от корабля показалось два буро-серых с желтоватыми пятнами спинных гребня.

– Да сколько их тут?! – не сдержавшись, ужаснулся он, озираясь нервно.

Ему никто не ответил.

Просим Всевластного Бога,

О, бескрайний!

Акаб!

И, будто призванный, могучий Владыка Вод низверг на охотников один из первых октябрьских дождей. У Кхассава мгновенно заледенели колени. Зубы стучали так, что слышали все вокруг. Таир вскоре выбросил из рук весло. Он обхватил себя руками и согнулся, чтобы хоть как-то отогреть окоченевшие пальцы. Над ним не гоготали в голос только из-за пения молебна. Но Кхассав видел презрение во взглядах гребцов и – растерял весь выдох! – только сейчас понял, что на гребле сидело и несколько женщин.

– Давай! – проорал рулевой, и те, кто стоял у бортов на изготовке, прицельно, один за другим, начали спускать гарпуны в китов.

Взыщи жизнь за тысячи! – пели моряки со всех кораблей, невпопад друг с другом, взрывая воздух между морем и небом.

Взыщи жизнь за тысячи! – дробью колотил дождь.

Взыщи жизнь за тысячи! – гулко врывался в бурю из пения грохот ударов весел о волны.

Киты начали отбиваться. Вырывались, били судна хвостами, бодали боковинами огромных морд.

Возьми одного – спаси всех!

Возьми мужчину – спаси весь дом!

Возьми женщину – спаси весь род!

Под наклоном крена, Бансабира невольно поползла к одному из бортов, пытаясь хоть как-то сохранить равновесие. Корабль бросало с волны на волну, метало то ветром, то течением, то ударом. С неба обжигающе ледяными каплями хлестал дождь, снизу, из-за бортов, щедро зачерпнутые массивными хвостами, летели еще более холодные брызги, обдавая моряков с головы до ног. Концентрация на происходящем давалась труднее, но почему-то ни настроение, ни настроя среди северян не убывало.

О, Акаб, Всевластный в волнах, Несдержанный!

Мудрость веков хранящий с Матерью Всеблагой!

О, грохочи волнами и бей хвостом!

Пусть разносится твой рев устрашающий!

Далеко за пределы мира, туда, где угасает солнце.

Туда, где начинаются отливы и приливы!

Гарпуны почти закончились. Лишь несколько последних из числа запасных орудий еще лежало на палубе. Однако киты, истыканные, точно шипастая драконья шкура, не думали утихать.

Кхассав и Таир окончательно продрогли. Телохранитель рамана более не пытался грести, все также обхватывая себя руками в надежде согреться. Раман продвигался ближе к корме в надежде забраться к рулевому – там его наверняка не достанут никакие брызги. Было такое чувство, будто кости изнутри покрываются инеем, и теперь раман Яса всерьез костерил себя, как последнего барана, что вообще сунулся в этот кромешный ледяной кошмар без края, конца и солнца.

– Долго еще?! – крикнул он ближайшему матросу.

Тот скорчился, явно изображая, что из-за грохота вокруг ничегошеньки не слышать.

– ДОЛГО ЕЩЕ?! – повторил Кхассав, насколько мог громко. И тут же сообразил, что, кажется, сорвал голос.

Теперь собеседник изобразил изумление, поморгал и заржал в голос:

– Да ты чего! Охота ж только началась!

– ТОЛЬКО НАЧАЛАСЬ?! – раман не сдержался, зная, что ответа не получит: моряк по-прежнему заходился в необъяснимом для Кхассава веселье и вторил сказительскому пению.

Бей хвостом, о, могучеглавый!

Пусть утробный рев разнесется вдаль на снежном крыле!

Пусть ликуют гиганты в волнах.

Пусть кричат от ужаса гиганты в небе, что страшатся грома!

Пусть повелевают громом те, что слышат твой рев, о, Змей!

Пусть гиганты всплывают из волн —

И будет такова твоя милость и наша жертва!

Пусть! – взвивалось к мрачно-свинцовым небесам над морем.

Пусть! – скрадывалось за ударами хвостов и грохотом волн.

О, Всеблагая и Мудрая,

Мать Акаба, Достойная, Первая!

О, верни в дом, вдохни жизнь, верни силы!

О, приумножь стада!

О, сбереги детей – на земле и в море!

О, да взрастут дети моря на жизнь детям мира!

О, Всеблагая и Мудрая,

Даруй прощение тем, кто вынужден!

Даруй милость тем, кто отнимает безнаказанно!

О, вечные повелители Зимы и Жизни!

Пусть сияет милость Богов в сердцах людей!

Пусть славится сила, что дает начало!

Пусть славится сила, что не несет конца!

Пусть!

Пусть!

* * *

Киты тащили их еще почти час в непонятном и неизвестном направлении. Раман уже простился с миром и мысленно завещал малолетнему сыну достойно править вместо него, испросив у Богов для этого все возможные благословения.

Наконец, зверь пал, испустив последний, вымученный тяжкой кончиной вздох, и замер. Где-то вдалеке раздался торжествующий рев с корабля Сагромаха, и еще один – с корабля Хабура.

Трое. Трое огромных морских туш было повержено, и теперь успех всего предшествующего размаха определяла скорость. Таир, узнав, что «еще не все», откровенно завыл. Кхассав удержался от подобной экспрессии, но тоже обреченно вздохнул.

За несколько минут была брошена на воду лодка, и несколько опытных моряков спустились к гиганту: следовало как можно быстрее вскрыть дышло, пока легкие не заполнились кровью и чудище не пошло ко дну. Пока одни занимались этим, другие пытались привести в форму корабль, а прочие суда распределялись в помощь счастливчикам, которым удалось заудить добычу. Мало убить тушу в пятнадцать тонн – её надо доволочь до берега, где уже мало-помалу собирались жители поселения, чтобы взять себе еды и разделать остатки. Большую часть туши за раз не одолеть, даже если каждый селянин объестся, потому раздел отвозят на хранение в вечно мерзлую пещеру с запасами к зиме.

Когда «транспортные» тартаны, закрепив прямо в плавниках, хвосте и сквозной проруби дышла крюки, на тросах потянули добычу к берегу, над морем и под затихшим, но не прояснившимся небом, раздался гул облегчения и радости. Успех. Удача. Благословение.

Суда Хабура и Маатхаса подошли по разные стороны к тартане, на которой командовала танша, почти сразу, как избавились от китов. Хабур приветственно махнул Бану, которую время от времени подвязался называть сестрой, но остался на месте. А вот Сагромах махнул всем знакомым жестом, и его моряки бросили абордажные мостки. В несколько широких, уверенных шагов Сагромах пересек пропасть над морем и, с характерным грохотом и скрежетом досок, спрыгнул на палубу. В поутихшем море корабль снова качало умеренно, греблю оставили, Кхассав, так и не добравшийся до рулевого, теперь держался за борт неподалеку от места скрепления двух судов.

Сагромах первым делом поймал лучистый взгляд жены, улыбнулся. Коротко глянул на Кхассава – для заметки себе, что он тут что-то делает и вот, кто устроил переполох перед началом охоты. Размашисто шагнул к Бану, в два громадных шага преодолев расстояние. Бану едва шевельнулась – и уже в следующий миг Сагромах твердой рукой притянул к себе. Подтянул за поясницу, пропустив руку под плащом, заставил Бану вытянуться стрункой и встать на носки, впился в губы. Слишком холодные, понял тан по первому же касанию. Их просто необходимо было согреть.

И от того, насколько счастливо светились лица танов, от насмешливого одобрения на лицах северян, которые объединялись на корабле, от того, как свободно таны, не таясь, демонстрировали чувства, Кхассава накрыла волна грусти, пронзенная в центре гарпуном мужской зависти.

Что такого было в этом Сагромахе, чтобы получить искреннюю любовь достойной женщины? Почему тана могут любить вот так открыто, а его, Кхассава, нет? Почему ему досталась женщина, исполненная таких добродетелей, как красота, смелость, воинственность, практичность, верность, а ему – вечно всем недовольная редкая зануда?

– Хас, – Сагромах протянул руку раману и подмигнул. Кхассав от подобного обращения опешил, глянул на Бану – та пожала плечами. И когда она успела сказать ему, что он, Кхассав, не хочет быть узнанным? Или Сагромах сам все понял?