Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

– А это правда, что ты убил Ратника и Воя, чтобы отомстить за неё?

– Нет, – спокойно ответил я, продолжая «лениво» следить за ней.

– Но, как же?.. – растерялась ещё больше она. – А видео? А свидетели? Это враки? Ложь? Постановка?..

– Не было мести, – подумав, всё ж решил пояснить я. Но только это. Не более.

– «Нет зла в моём сердце, но…» – медленно процитировала строчку моей песни она так, словно ей, вдруг, стало всё понятно. И взгляд, которым она на меня после этого посмотрела, как-то изменился. Что в нём возникло? Может, я ошибаюсь, но мне показалось, что… уважение?

– А твой брат? Как он? – через какое-то время продолжила она. Но уже без того напора, что раньше. – Я слышала, что в Москве на вас было ещё одно покушение?

– Было, – ответил я.

– А брат? Как Матвей?

– Не знаю, – ответил я. – У меня нет телефона. Первому курсу запрещено их иметь. По телевизору, в новостях, которые нам включают перед отбоем, про Матвея сообщений не было.

– Оу… – спохватилась она. И я почти поверил, что психологичка об этом обстоятельстве действительно забыла. И, что она «устыдилась своей бестактности».

Дальше… дальше, разговор окончательно как-то увял. Зато, появились эти грёбаные тесты. И цветовой, в его полной, развёрнутой версии, который в реальности писателя «тестом Люшера» называют, и с «пятнами Роршаха», и НПУ на «сто-пятьсот» вопросов… Короче, едва-едва в полтора часа вложился.

Эта… не понимающая ни хрена личность, ещё утешала меня: мол, ничего страшного, спешить не обязательно, мы наш сеанс и продлить можем, моё ротное начальство ругаться не будет… Я промолчал. Не стал ей отвечать. Если сама не понимает, то уже и не поймёт. А тратить на неё свои бесценные секунды… нет уж! Так что, успел, справился.

А, перед уходом, ещё и несколько капель «своей» воды отправил тихонечко, под ковром, потом по стеночке, по подоконнику и в лейку для цветов. Пластиковую, и, к сожалению, не прозрачную. Но и так сойдёт. Просто поподслушиваю как-нибудь потом… Хотя, поподглядывать было бы, конечно, прикольнее…

* * *

Глава 7

* * *

Как должен чувствовать себя почти шестнадцатилетка на уроке четырнадцатилеток? Или можно иначе: как должен чувствовать себя десятиклассник в восьмом классе? И именно, что не какой-нибудь тупой увалень, в жизни своей никогда за учебник не бравшийся, или человек, приехавший из такой жуткой глубинки, где умение читать-писать считалось высочайшей степенью учёности, нет – нормальный школьник, который добросовестно отучился и в восьмом, и в девятом, и первую четверть десятого… пусть, конечно, с прогулами и не самой высокой степенью прилежания, но факт – отучился. Прошёл.

Так, как он должен себя чувствовать, оказавшись снова за партой восьмого класса? Скучно, конечно, как ещё?

А, если прибавить к этому опыт «прошлых жизней» писателя, который, между прочим, ещё и учитель школьный, высшее техническое образование имеющий, то к этому просто «скучно» ещё и некая степень в показателе должна пририсоваться. И отнюдь не первая.

Притом, ещё и ничего из способов развития местной «магии», либо чего-то с этим связанного на уроках не давали, почему-то. Стандартная, блин, школьная программа, пусть и немного углубленная, если сравнивать её с известной мне по миру писателя. На лицейский, примерно, уровень. Чуть более сложная и обширная, чем в обычной средней школе, но не более. Не настолько, чтобы это могло быть мне интересно.

Да! Мне, действительно, было скучно. На всех теоретических дисциплинах. Практика – там не до скуки, там бегать, прыгать, копать, таскать, надевать и снимать надо. Только и успевай, что на команды реагировать.

А вот теория… ску-у-ука.

Не сказал бы, что мне в 253-ей СОШ было на уроках так уж весело (за исключением истории с географией) – но там, хотя бы класс был десятый. То есть, материал уже достаточно «взрослый», чтобы требовалось слегка поднапрячься, чтобы его вспомнить и воспроизвести. А здесь… эхе-хе-хе-хе-хех…

Скучно!

И другими делами не займёшься – как заместитель командира взвода, я вынужден был сидеть за первой партой, прямо напротив инструктора, у него под самым носом. Да – здесь, в Лицее, не «учителя» с нами работали, а «инструкторы». Разница небольшая, но принципиальная.

Достать свои материалы по подготовке к экзамену, перед этим самым носом инструктора хоть той же математики, разложить на парте и приняться их штудировать – было бы серьёзным демаршем, подрывающим дисциплину во взводе. Даже с учётом того, что я математичке уже свои знания по её дисциплине уже показал и продемонстрировал. Как, кстати, и другим инструкторам, которые именно поэтому меня не трогали на уроках (от чего было ещё скучнее).

И, если на конфликт с инструктором я бы ещё мог пойти, так-как мне совершенно не важна моя успеваемость, то вот на подрыв дисциплины во взводе – нет. Почему? Так мне ж потом самому её восстанавливать!!! Ведь здесь, как и в РА, «нет коллективных наказаний – есть воспитание через коллектив»… во главе с заместителем и непосредственным командиром взвода. А оно мне, такое счастье, надо? Ведь все «воспитательные мероприятия» традиционно после всех занятий проводятся, в обед или после отбоя – опять уменьшение личного времени, которого, как уже упоминалось – кот наплакал. Очень суровый, брутальный и небритый кот… Итак уже, с этим «психологом» и экзаменом оно подъедено основательно, чтобы ещё и этим его уменьшать.

Что оставалось делать?

Не знаю, может быть, кто-то другой, на моём месте сообразил бы и изобрёл десяток-другой способов с пользой провести время скуки, разрабатывая страшные планы по захвату мирового господства и созданию гарема из крутых тянок, я же… спал с открытыми глазами.

Недостаточно нагло, чтобы нарваться на прямой конфликт с «инструктором» – в пол-уха-то я его всё равно слушал, не храпел и, как уже сказано: глаза не закрывал, но… Хотя, правильнее, со стороны это было бы охарактеризовать, не как сон, а как «зависание». Я замирал и сидел с остановившимся взглядом, смотрел перед собой или на доску. И не шевелился. Даже не моргал. Не всё время, а так – периодами. Примерно: раз в пятнадцать-двадцать минут – минут на пять.

Думаю, не трудно догадаться, с чем такое вот внешнее проявление было связано?

Да, всё верно – признаюсь: я подглядывал за психологиней в её кабинете.

И именно подглядывал, хоть, ранее, надеялся исключительно на подслушивание из-за непрозрачности лейки. Но, в данном случае, правило: «что нам мешает, то нам поможет», работало вполне исправно – стоило только немного подумать и попрактиковаться. Ни что же не запрещает выделить одну единственную струйку и продвинуть её вверх, по носику лейки, к дырочке на её конце. Продвинуть струйку, связанную с общи объёмом воды, имеющую на конце маленькую капельку, слегка выступающую за край носика. Ровно настолько, чтобы не бросаться в глаза, но иметь отличный, ограниченный лишь ажурной занавеской обзор. А то, что лейка непрозрачная, скрывало от внешних взглядов любые «ненормальные» движения воды. Нет необходимости аккуратничать так же, как в бутылке кулера полковника. Кстати, очень может быть, что именно по таким вот несанкционированным волнениям и волнам, тот меня и спалил.

К сожалению, ничего из того, на что мой…почти подростковый разум, сильно взбодренный и подогретый гормонами, надеялся, она не делала. Ни любовников, ни стриптиза-переодевания, ни самоудовлетворения… К великому сожалению, такими вещами молоденькие симпатичные девушки в своих запертых кабинетах занимаются исключительно в порно и в фантазиях половозрелых мальчиков. Реальные же, на работе, как ни странно, работают. Или, это конкретно я такой невезучий – выбрал неправильный день для наблюдений? Эх…

Я не мог следить за ней всё время – это было бы не реально. Для этого надо, блин, снова в карцере сидеть. Там, где тебя никто и ничто не отвлекает. Где можно полностью отрешиться от окружающего мира, сосредоточившись только на ощущениях воды. Но, как уже было сказано, примерно раз в пятнадцать-двадцать минут, на пару минуточек, заглянуть можно. «Поднять перископ», оглядеться, понять, что ничего интересного не происходит и уйти обратно в себя. В смертную скуку учебного часа.

Как минимум, такие нырки – это забавно, хоть какое-то развлечение, которое всяко забавнее и интереснее того, что мы проходили на уроках. С другой стороны, такая вот практика постоянных коротких заныриваний, неплохо способствовала развитию способностей. Тренировались контроль к тонким манипуляциям, концентрация и умение удерживать внимание, тренировались умение быстро менять «точку зрения», ориентироваться и приспосабливаться к очень резко изменяющимся условиям. Уверен – все эти навыки мне в будущем лишними не будут.

Понятно, что хотелось бы тренировать, особенно перед экзаменом, немного другие аспекты Дара: на право и налево водными «серпами» кидаться или «волшебные пули» до совершенства доводить, но, где и как это делать? На специальные полигоны нас пока что не выводили. А в казарме такими вещами заниматься не очень умно с моей стороны, как минимум.

Хотя, я, кстати, всё равно, это ограничение обходил. «Волшебную пулю» я тренировал. Хоть и не так активно и часто, как хотелось бы – я «стрелял» в небо. Подходил к постоянно приоткрытому окну туалета, выбирал в небе точку, указывал на неё «пистолетиком» и «жал на спуск».

Результата никакого, при этом, не видел, кроме, пожалуй, звука выстрела «Лебедева» с «глушителем», от которого пока никак не получалось до конца избавиться. Но тише он стал.

С «водными серпами» такой фокус практиковать я не решался – гораздо более заметная техника, которая может привлечь ненужное внимание.

Нас, кстати, предупредили, что боевые Стихийные техники разрешено применять только на территории специально оборудованных полигонов. Под страхом отправки в карцер. На сутки.

Ограничение это было разумным, прописанным в правилах внутреннего распорядка и не касалось никаких усиливающих техник или «покрова». Их использовать можно было безбоязненно. Что я и делал: «покров воды» держал на себе постоянно. Всё время, которое только мог. И постоянно, как вспоминал об этом (что далеко не просто, кстати – попробуйте себе напоминать хотя бы о выпрямлении спины, хотя бы пару дней, чтобы понять, насколько), старался максимально его усиливать. Настолько, насколько это вообще возможно. Пытался опустить это занятие, если не на уровень рефлексов, то, хотя бы, на уровень привычки…

Немного стрёмно было ходить всё время мокрым, с блестящей от влаги кожей и слипшимися волосами… да ещё и следить, чтобы одежда не начала промокать в «интересных местах», но оно, блин, того стоило. Это ведь даже не «меч, который однажды может спасти жизнь», это важнее…

Но, не важно. Подглядывал, значит.

Лариса Валентиновна работала за своим компьютером. Временами уходила из кабинета куда-то. Возвращалась с кипами каких-то бумажек. Потом долго их проверяла и отсортировывала. Какие-то бумаги, наоборот, закидывала сразу всей стопкой на сканер своего МФУ-шника, и они там автоматическим порядком сканировались, после чего, девушка вновь надолго зависала перед компьютером, что-то там щёлкая, вбивая и периодически распечатывая.

Иногда, к ней заходили другие девушки, тоже в «гражданской форме» Лицея, приносили-уносили какие-то бумаги, о чём-то трепались с ней. Временами, оставались попить чайку…

Короче, обычный рабочий день.

Ещё надо сказать, что Лариса Валентиновна моё внимание чувствовала. И, каждый раз вздрагивала от него, начиная нервно озираться. Однако, происходило так, только в том случае, если я смотрел прямо на неё. Достаточно было перевести «взгляд» и внимание немного в сторону, как этот эффект пропадал, она постепенно успокаивалась.

Забавно, конечно, было бы её так побольше подёргать, но простейшая логика мне подсказывала, что не стоит – можно довести её до того состояния, что она действительно примется уже всерьёз искать источник этого внимания, перестав списывать его на простые «глюки». Так что я, проведя в самом начале пару-тройку экспериментов, больше на девушку прямо не смотрел. Как и на её посетительниц – существовал не маленький шанс, что это её коллеги по работе, и они тоже обладают Даром.

Или не обладают. Всё ж, простая логика подсказывает, что, если дамочка сидит в отдельном своём собственном кабинете и приходят к ней, приносят ей, то сама она, как минимум, какой-то начальник в своём деле или отделе. А забегающие периодически другие женщины – её подчинённые. А, раз так, то им быть Одарёнными не обязательно. Для «принеси-подай» и текучки не обязательно иметь Дар. Достаточно быть компетентным в нужной области.

Но я, всё равно, не рисковал. На них на всех тоже смотрел не прямо, а как бы, бочком, по большей части, периферическим зрением, если это понятие вообще применимо к капле воды, у которой совершенно по-другому, отличным от человеческого глаза образом, устроено зрительное и слуховое восприятие. Приём с переносом внимания вбок – простой, но, как оказалось и было затем не раз проверено, весьма эффективный.

Очередной раз «нырнув» вниманием в лейку на окне психологини и «подняв перископ», я даже замер… эм, хотя, пожалуй, не самое удачное выражение для описания моей реакции, так как я и до этого момента не двигался. Причём, ни тело не двигалось, ни капля на кончике «ножки» вытянувшейся по носику лейки. Она ведь тоже остановилась, чтобы обеспечить мне нормальные вид и обзор.

Но «замер», это, пожалуй, больше к восприятию относилось, чем к непосредственному действию.

А так-то – было от чего замереть: в её кабинете находился полковник Булгаков. Он с удобством расположился в том самом кресле, в котором ещё совсем недавно сидел во время сеанса я сам. Как давно он здесь, точно сказать было нельзя. Точно меньше пятнадцати минут, так как на прошлом «нырке» я его тут не видел. Но вот, насколько меньше? Две минуты? Три? Пять? Десять? Четырнадцать? Что уже было сказано, и, что я упустил? Да уж, слежка и наблюдение действительно имеют свои сложности и особенности. Для организации и ведения её с должной эффективностью, одного человека критически недостаточно. Не может один единственный человек, даже при наличии самой передовой техники, охватить весь круг задач по сбору, хранению, обработке информации, а также, своевременному на неё реагированию. Не может.

С другой стороны, я и не замахивался на «полноценную слежку». Прекрасно себе представлял, что не справлюсь один. Особенно хорошо представлял после близкого знакомства с «наружниками», «пасшими» меня самого в «петле». Они, за кружечкой чая, успели многое поведать о сложностях, особенностях и перипетиях своей нелёгкой службы.

– … что? Как прошло? Что можешь сказать о нём? – услышал я голос полковника, обращавшегося к хозяйке кабинета, сидевшей за своим столом.

– Не знаю, Вадим Александрович, – прозвучал ответ «психологини». – Очень странный. Очень закрытый. На контакт не идёт совсем.

– Агрессивный? – нахмурился полковник. – Быковать начал?

– Нет. Не агрессивный, – поморщилась Лариса Валентиновна. – Закрытый. Настороженный.

– Не быковал? – всё ещё недоверчиво переспросил полковник. – А то я ему побыкую! Ты только скажи…

– Нет, не быковал, Вадим Александрович, – мягко улыбнулась девушка, видимо, польщённая… или создающая видимость, что польщена такой заботой со стороны подкручивающего свой ус бравого начальства. – Просто, закрылся наглухо. Не доверяет… Хотя, если всё, что написано в его досье – правда, то это и не удивительно. Не было бы странным, если бы он вообще на любого встреченного Разумника кидался… Между прочим, Вадим Александрович, могли бы и чуть пораньше материалы передать, я бы лучше к встрече подготовилась. А то ведь, когда он мой значок разглядел, такой у него взгляд был, что мне прям не по себе стало. Словно, в клетке с опасным хищником оказалась.

– А говоришь – не быковал?

– Нет, не быковал, говорю же. Вёл он себя предельно корректно. Но я же Разумница, я буквально кожей чувствую такие вещи. И это довольно страшно, вообще-то. Учитывая, что на его счету уже сколько? Пятеро Одарённых? Да ещё и Рангов заметно повыше, чем у меня. Кто он? Скоростной тип?

– Сложно сказать однозначно. Двое были убиты дистанционной техникой, какой именно, правда, непонятно – записей этого момента нет, как и свидетелей. А по телам определить сложновато. Так что, пожалуй: и скоростной тоже, – кивнул самому себе полковник Булгаков.

– То есть, и скоростной, и дальнобойный… весело, – поёжилась девушка.

– Так, что с ним? В каком состоянии у него голова? Его вообще к людям выпускать-то можно? Или лучше сразу изолировать?

– Ну, нет, что вы, Вадим Александрович! – вскинулась ушедшая было в свои мысли и рефлексию Лариса Валентиновна. – Он прекрасно себя контролирует. Я прошлась по всем очевидным «болевым» темам, и единственная реакция была на значок. Да и то, он не проявил агрессии, только «захлопнулся» сильнее, полностью закрылся от воздействия. И тесты показывают до ненормального высокий уровень нейро-психологической устойчивости. Нет никаких показаний к изоляции.

– Ненормальный? – опять нахмурился полковник.

– Выше нормального, – поправилась девушка.

– То есть, у него нет проблем с головой? – ещё сильнее нахмурился Директор Лицея.

– Я не сказала этого, – покачала головой психологиня. – Проблемы есть, и чрезвычайно серьёзные. Но у него потрясающие самоконтроль и стрессоустойчивость. Я таких ещё не встречала…

– Лучше, чем у меня? – взлетели вверх брови усача, а глаза его расширились в возмущённом удивлении.

– Что вы, что вы, Вадим Александрович! – поспешила уверить его дамочка. – С вами ему ни за что не сравниться! – правда, такие убеждённость и убедительность в её голосе были, что даже я ей в этот момент не поверил. А вот полковник, кстати, наоборот: плечи сильней развернул и ус подкрутил свой с довольным видом.

Помолчали, обдумывая уже сказанное.

– Ну, если с самоконтролем у него всё в порядке, то сеансы можно и не продолжать, получается? – решил уточнить Булгаков.

– Знаете, Вадим Александрович… я бы, пожалуй, рискнула бы с ним поработать ещё. Возможно, мне удастся убрать, уменьшить или ослабить хотя бы часть его проблем. Хуже от этого не должно стать?

– Понравился? – хитро ухмыльнулся Булгаков. – Да уж, мальчонка статный, смазливый, со «стержнем», девчонки таких любят, – подмигнул он ей.

– Что вы, Вадим Александрович! – смущённо-возмущённо отозвалась Лариса Валентиновна. – Это исключительно профессиональный интерес. Очень сложный случай. Да и это ведь наша обязанность – помогать доверенным нам детям…

– А ничего, что у него вот-вот уже экзамен на Ранг Гридня будет? Что ему готовиться надо?

– Наоборот – можно помочь ему, лишний стресс снять и напряжённость. Это же его первый экзамен. Причём, так скоро…

– Ладно-ладно, – поднял перед собой в останавливающем жесте руки полковник, не желающий далее развивать эту тему. – Занимайся, помогай, если так неймётся. Но ты не забыла, что у тебя сроки по отчёту? А новый Приказ по допуску к караульной службе всё ещё не готов? Когда вы мне его на подпись уже положить должны были⁈

– Мы работаем, работаем, Вадим Александрович! – поспешила начать оправдываться Лариса Валентиновна. – К концу недели уже весь первый курс закончен будет, там всего пара взводов осталась…

– Ну-ну, работайте, – хмыкнул полковник. – Но учти, в следующем месяце они уже второй курс в карауле меняют. И они его заменят, так как у тех выезд в поле по программе запланирован…

– Я помню, Вадим Александрович, я помню. Всё будет в порядке, мы успеем.

– Ну-ну, – ответил полковник. – Успеют они… Попробуйте мне только не успеть! – поднял сжатую в кулак руку Булгаков. – Всем отделом на взыскание пойдёте!

– Я понимаю, Вадим Александрович, понимаю…

* * *

Глава 8

* * *

– Юр, твои тесты… они слишком «нормальные». Совершенно нереалистично «нормальные», – говорила сидящая в своём кресле напротив меня Лариса Валентиновна. Кстати, довольно странный выбор позиции для психолога с пациентом: сидение напротив друг друга – это агрессия, достаточно жёсткий агрессивный контакт. На прошлом сеансе, моё кресло хоть немного сбоку стояло и было под небольшим углом повёрнуто. Вроде бы и мелочь, а уже не на «линии атаки». Да и стол нас разделял. Сегодня стола не было.

Точнее, сам-то по себе, стол был – из комнаты он никуда не делся, где стоял, в прошлый раз, там и сейчас стоит. Но, вот, между нами, его не было. Кресла были передвинуты относительно прошлого раза.

Теперь они стояли практически по центру помещения, на расстоянии около полутора метров друг от друга и были развёрнуты точно «в лоб» одно другому. Близко. Настолько близко, что я мог почувствовать даже аромат её волос.

Интересная такая позиция. Положение концентрации на собеседнике, максимально отрезающее и сужающее поле внимания от любой периферии, от любых, происходящих там процессов.

Женщина сегодня была всё так же в «гражданской форме Лицея», с теми же значком и шевронами, но… женщины умеют всего парой незаметных штришков радикально изменить свой образ в восприятии смотрящего на неё мужчины. Всего-то, чуть-чуть другая причёска, чуть-чуть иной макияж, пара пуговиц на блузке вольно расстёгнута (но только пара, до всего самого интересного ещё далеко) против всего одной во время прошлого визита, и всё – совсем другой человек!

– Скажи честно: ты где-то списал ответы? – задала она мне вопрос. Без обвинения в голосе и во взгляде. Да и не столько вопрос это был, сколько утверждение. Но, кстати, взгляд-то был, хоть и не обвиняющим, не давящим, но, при этом, очень внимательным. И с лёгкой искоркой-смешинкой, проглядывающей с их дна. Говорю же – совсем иной человек, чем вчера.

– Где и как я мог списать? – стараясь поддерживать всё такое же, как раньше, состояние спокойствия и отстранённой сосредоточенности, вопросом на вопрос ответил ей я.

– Давай не будем крутить и играть смыслами. Поверь, я тоже это умею делать. Просто, скажи: да или нет. Ты ведь знаешь, что я Одарённая Разума? Я почувствую, если ты солжёшь, – не повелась она.

– Нет, я не списывал, – чётко ответил я.

– Не врёшь, – улыбнулась она. – Но лукавишь. Значит, я права, и ты просто очень хорошо знаешь все эти тесты. Знаешь, как их надо проходить для получения нужного тебе «нормального» результата. Да или нет? – с ещё больше повеселевшим взглядом и любопытным ожиданием уставилась на меня она, чуть наклонив голову к одному своему плечу.

А я… а мне оставалось только попытаться уклониться от ответа. Притом, не факт ещё, что удачно.

– С чего вы это взяли? – и только сказав это, понял, что угодил-таки в расставленную ловушку – начал, незаметно для себя, втягиваться в разговор. Хочешь – не хочешь, а контакт постепенно начинал устанавливаться, односложные ответы больше не проканывали. А это плохо: опытного психолога мне не переиграть. Знания-то у меня для этого теоретические, может и есть, но вот практики их применения явно недостаточно. Тем более, что и сами знания достаточно специфичны: они о том, как различить болезнь и, как поставить диагноз, частично о том, как её лечить, а не о том, как её скрывать от квалифицированного и очень внимательного специалиста.

– То есть, это: «да»? – уже просто сверкали скрытым смехом её глаза.

– Возможно, – понимая, что уже проиграл, всё ж предпринял ещё одну совершенно провальную попытку уклонения я.

– Значит, всё-таки: «да»? – продолжила давить она. Передавила. Я замкнулся.

Просто закрыл свой рот и не стал отвечать на её вопрос. И даже не стал сдерживать телесную реакцию – скрестил руки на груди, отвёл взгляд и чуть-чуть набычился.

– Ой, ну ладно тебе, Юр! Не дуйся, – наклонилась и легонько толкнула меня в коленку своей ладошкой она, не вставая с кресла, благо расстояние ей это прекрасно позволяло. – Я не собираюсь тебя ни в чём обвинять и ни на чём ловить. Мне, просто, самой любопытно: ты такой молодой, а для подобных результатов надо перелопатить не одну гору разной специфической литературы. Вникать и разбираться. Не всякий выпускник моего института смог бы пройти все эти тесты так же блестяще, не имея толком времени для подготовки и не зная, какие именно они будут. Как тебе это удалось?

Я продолжал молчать и закрываться. Разговор мне не нравился. Всегда неприятно, когда тебя «раскусывают».

– Ну, Юр! Ладно тебе. Я же не собираюсь портить твою характеристику… – на этих словах я вскинулся, ухватившись за хвост внезапной мысли.

– А вы можете? – с надеждой во взгляде спросил её я. «Откосить по дурке» было очень, ну просто очень заманчиво. То, что я согласился не дёргаться и соблюдать внешние приличия после разговора с полковником, ещё не значит, что я сдался. Просто, он был прав – быстрый, бездумный прямой бунт не даст нужных мне результатов, лишь всё усложнит и сделает мне же больнее.

– Оу, – даже на миг опешила она от того напора, который прозвучал в моём голосе. Потом остановилась, быстро что-то обдумала, сообразила и вновь разулыбалась. – Нет, Юр, извини – исключение тебе не светит. Вадим Саныч меня уже предупредил на этот счёт. Я тут бессильна. Мой максимум – это обеспечить тебе недельку-другую изоляции от общества где-нибудь в медпункте или карцере. Медпункт в данный момент, благодаря тебе, всё ещё переполнен, так что – без вариантов, карцер.

– И смысл мне тогда с вами вообще разговаривать? – не удержался от разочарованного вздоха и разочарованных слов я. – В карцере я и сам легко могу прописаться, без вашей помощи.

– Ну, возможно, я всё же смогу тебе чем-то помочь? – не спешила сдаваться или растраиваться она, вместо этого продолжала предвкушающе и загадочно смотреть на меня с улыбкой.

– Не думаю.

– А всё же? Чего ты хочешь? Чего хочешь на самом деле? – не унималась психологичка.

– Свободы, – прорвался ответ сам собой. А я понял, что всё меньше и меньше себя контролирую – ей-таки удалось ей меня расшатать, подцепить и теперь начать раскручивать. Вопрос: обрадует ли её то, что теперь изнутри полезет. Справится она с потоком отборного дерьма, который я обычно старательно сдерживаю, да и вообще, пытаюсь как-то переварить, перевести в состояние «навоза», а затем «гумуса», который, вроде бы, уже и не говно, а удобрение. – Чтобы от меня отстали! Хочу стать никому не интересным…

– Именно поэтому ты решил стать певцом? – скептически вскинула бровь Лариса Валентиновна. – Публичным, известным и суперпопулярным?

– Никому из обладающих Властью, – поправил себя я.

– Но так ведь не бывает. Ты же и сам это понимаешь? Не может не привлекать внимания Власти придержащих популярный властитель дум. Это нонсенс!

– А жаль, – произнёс я и опять закрылся, так как вспышка закончилась, запал утих, напор лезущего из меня утих, и я снова владел собой.

– Всегда кто-то будет пытаться воспользоваться тобой и твоей популярностью. Но, разве это так уж плохо?

Я не отвечал. Интерес к разговору уже был потерян. Нет, я понимаю, что веду себя, как маленький, нелогичный и капризный ребёнок, но я – человек, а не сверхчеловек или Даос из маньхуа, чтобы быть совершенным и всегда поступать правильно. Любого из нас, достаточно лишь немного подковырнуть, поскрести ноготочком, чтобы выглянул сидящий внутри, постоянно сдерживаемый и ограничиваемый ребёнок. «Взрослая сущность» – это, на самом деле, очень большая редкость.

– Ю-ю-юр! – по-детски обиженно протянула она, то ли искренне, то ли подстраиваясь под тот уровень, до которого моё сознание опустилось. – Не будь букой! Нормально же общались-то?

Я не выдержал этого её умильного вида, этих глазок, и этой абсолютно «мемной» фразы, которая была очень популярна в мире писателя. Цитата не являлась точной, не была полной, поэтому вряд ли значила хоть что-то, кроме простого совпадения, но тон, выражение лица и контекст – всё это подобралось просто идеально. Так, что и специально-то не придумаешь. Так что, я прикрыл глаза ладонью и захихикал.

Улыбнулась и она. Светло и заразительно. Она ведь была очень симпатична, знала это, и, явно, умела отлично этим обстоятельством пользоваться.

– Давай, всё-таки, поговорим. Мне ведь, правда, очень нравятся твои песни, и я хочу помочь тебе. Помочь, чтобы ты мог написать и спеть их ещё много… – тут она прервалась и спохватилась. – Кстати!

Легко и красиво вскочила со своего кресла и поспешила к одному из шкафов, вроде бы, платяному, открыла его и достала на свет большой чехол, подозрительно знакомой формы.

– Вот! – протянула она его мне. – Открой. Я попросила одного из своих друзей, и он привёз её для меня… ну, точнее, для тебя – я ведь не умею на ней играть.

Я опешил. Руки уже сами по себе приняли и сомкнулись на чехле столь… желанной мной вещи.

Да уж, всё-таки, этот конкретный психолог не зря кушает свой хлеб – умеет находить слабые точки и места даже у таких «ёжиков», как я. Осознание этого момента пришло вместе с ощущениями тёплого дерева извлечённой из чехла гитары под ладонями, которая, прямо-таки, ластилась к моим рукам. Струны так и просили, чтобы пальцы мои пробежались по ним, легонько, пробуя и проверяя звучание с натяжением.

– Опасный вы человек, – тяжело выдохнул я, не имея ни моральных, ни физических сил сопротивляться зову инструмента.

– Опасный? Я? – весело изумилась она. – Я просто делаю свою работу, которую люблю – пытаюсь помочь маленьким мальчикам и девочкам, на которых свалилось всё это: Дар, Дворянство, Семьи, Кланы, долги, обязанности, обручение, служба, муштра, Лицей… Эх, если бы Неодарённые только знали, насколько многих всё это тяготит и ломает… так бы сильно нам не завидовали. Сыграешь?

– Я… – вот эта вот её фраза, одна единственная фраза ударила меня в сердце больнее, чем все те пули, что успели в него влететь за время, проведённое в «петле». Простая и человеческая, она пробила все стены и всю броню, которую я вокруг себя возвёл, прошла через все колючки, которые отрастил. Слишком часто я в этом мире сталкивался с теми, кому от меня было что-то надо. С теми, кто искал выгоды от общения со мной. Само по себе, это ведь и не плохо, на самом деле – искать и получать выгоду от общения, особенно, если она взаимная – на этом строится общество. Но ведь есть же, есть и другие люди: настоящие альтруисты, те, кто живёт не только разумом, но и сердцем.

Ведь были же, были и у меня учителя, настоящие, искренние, истинные, которые в школу шли по зову сердца, а не от безысходности или, чтобы годок-другой перекантоваться. Которые детей искренне любили… а не как большая часть известных мне-писателю нынешних – ненавидели. Или были равнодушны.

А я сам, в конце концов? Я сам зачем пошёл в школу? Зачем взял эти смехотворные десять часов, совершенно ничего не решающие для меня в финансовом плане? Разве не затем же? Разве не для того, чтобы поделиться с детьми хоть частичкой того тепла, которое, как ни странно, всё ещё сохранилось в моём сердце? Я ведь тоже: «просто делаю свою работу» честно и добросовестно… правда, так трудно об этом помнить в том коллективе…