Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 349 страниц)

Оставшись наедине с друидом, жрица ощутила чувство, которого не испытывала много лет, – волнение. Ее до беспокойства интересовало все: как себя чувствуют Верховные жрица и жрец? Что происходит дома? Что творится в мире? Что произошло с Агравейном? Кого король Удгар избрал новым наследником? Ведь ближе всех к трону оказался Норан – потомок старшей из дочерей короля. Но проблема была в том, что Норан наследовал дому Страбон, что правит Иландаром, а об объединении стран и думать смешно.

Шиада подняла голову – ночь безлунная, не видать ни зги. Но жрецы безошибочно нашли в небе то, что искали: Полярная звезда мерцала как никогда слабо, ковш Малой Медведицы то истаивал, то зажигался вновь, а временами все созвездие приобретало и вовсе странные очертания.

– Я бы сказал, что так не бывает, – прошептал Сайдр, шаря глазами меж светил и не зная, что думать.

– Я тоже, – севшим голосом отозвалась Вторая среди жриц. – Ветер гонит облака так, что созвездие превращается в один и тот же набор символов каждую ночь: чаша, стрела и лук. И с каждым днем Полярная звезда сияет все слабее и слабее.

– Это видно только здесь, – проговорил Сайдр. Жрица согласилась. – Когда это началось?

– Когда Небесные Чаши уступили солнце Рогохвосту, что жалит до смерти.

– С рождением Тайрис, – осознал мужчина вслух, нахмурившись.

– Ты понимаешь, что это значит? – с надеждой спросила Шиада, неотрывно глядя на звезды.

Жрец покачал головой, тоже не отводя глаз от неба. Шиада не видела, но чувствовала его ответ. Повисло молчание.

– Как думаешь, – спросил жрец внезапно, вглядываясь в рисунок ковша, который теперь восстановился в полном виде, – у короля Нироха Страбона когда-нибудь будет внучка?

– Пути Богини неисповедимы.

– Я расскажу о твоем наблюдении храмовнице.

– Как она?

– Скучает по тебе. Как и ты по ней.

– Я скучаю по вас. Это тоже передай. Особенно по главе Артмаэле.

– Хорошо, – с улыбкой кивнул Сайдр, оторвавшись наконец от звезд. – Что-нибудь еще передать Первой среди жриц?

– Ничего. Но я хочу, чтобы кое о чем узнал Таланар. Поможешь? – С вопросом жрица воззрилась на мужчину. Прежде чем он дал ответ, раздался тихий плеск у берега. Ветер усилился.

Сайдр кивнул, и Шиада продолжила:

– Тогда же, когда я родила Тайрис, мне начала сниться молодая женщина. У нее светлые волосы и темные глаза, и на ее теле много знаков. Есть белые, есть красноватые, но только один – черный. Кожа белая, с сероватым отсветом, как у нас, тех, кто был рожден Праматерью вместе с Уроборосом. И почему-то я вижу на руках змей лилового цвета.

– Знаешь, что это значит? – напрягся Сайдр. Он слушал очень внимательно.

– Думаю, она родилась в срок Того, кто несет на своем теле змей. Эта женщина не просто верна Праматери – она служит Матери Сумерек.

– Как ты определила? – Друид полностью развернулся к жрице, одновременно нахмурившись и расширив глаза: насколько же безграничны возможности Шиады?

– Запах, – безотчетно ответила женщина, отведя взгляд куда-то в сторону. – От нее пахнет так же, как от Артмаэля и как пахло от меня, когда я служила в храме Богини Воздаяния.

– Ты не знаешь, кто она? – с легким недоверием произнес друид, вглядываясь в лицо жрицы и безуспешно пытаясь поймать ее взгляд.

Шиада качнула головой.

– Тогда почему Таланар?

– Не имею понятия, – отозвалась жрица, встретившись наконец с друидом глазами. – Но точно знаю, что спрашивать надо у него.

– Хорошо, Шиада. – Сайдр сделал легкий поклон. – Ты госпожа Этана, и я сделаю, как ты говоришь.

Шиада тихонько засмеялась:

– Я всего лишь младшая госпожа, Сайдр. Передай Первой среди жриц, что я раскаиваюсь. Но не прошу и не допущу ее жалости. Я шагну на священный берег, когда и если она сочтет это необходимым.

Друид положил руку на плечо женщины и тут же отпрянул. Уставился на Шиаду недоверчиво и серьезно, потом чуть обошел, положил руку жрице на крестец и уверенным движением провел вверх, до затылка. Сжал пальцы в кулак, когда отнял руку, задумавшись на мгновение. Встав перед лицом герцогини, спросил в лоб:

– Ты понимаешь, что с тобой происходит? – Женщина никак не отреагировала, и жрец услышал в молчании согласие. – Как надолго тебя еще хватит, Шиада? – с нескрываемым беспокойством спросил жрец.

Задрожав, женщина вздохнула – может, год или два. Или чуть больше.

– Ты должна вернуться, – безапелляционно заключил посланник Ангората. – Это единственный выход.

– Берад никогда не примет мирного расставания…

– Разве для тебя проблема – скрыться от глаз?! – Повысив голос, Сайдр взял Шиаду за предплечья и, позволив себе недопустимое, слегка тряхнул, заставляя смотреть себе в лицо. – Забирай Тайрис и возвращайся! Я помогу тебе, если хочешь…

– Убери руки от моей жены, ты, мразь! – прошипел Берад, судорожно схватив Сайдра.

Попытался ударить жреца, но тот увернулся и отступил на шаг, увеличивая расстояние между собой и оппонентом. Шиада вцепилась в руку мужа, попросив остановиться и взять себя в руки.

– Иди в свою комнату, – страшнее прежнего процедил Лигар.

– Берад… – попыталась остановить мужа Шиада.

– ИДИ В СВОЮ КОМНАТУ! – грубо сжав локоть жены, Берад толкнул женщину в сторону замка.

Попятившись, Шиада мешкала, пока не услышала в мыслях друида, что он сам все уладит. Доверившись, жрица ушла.

Сколь бы ни пытался Берад достать Сайдра, тот казался неуловимым. Отступал, уворачивался, пригибался, но даже не попытался нанести ответный удар. Берад был сам на себя зол – дерется тут, как уличный оборванец, на кулаках. Но этот выродок и сам не рыцарь, чтобы ради него обнажать меч!

«Сражайся! Сражайся же!» – в отчаянии кричало в голове герцога, но Сайдр отказывался. У него нет причин, он не станет.

– У меня нет тех претензий к Шиаде, которые бы заставили тебя защищать ее от меня. А у тебя нет права на собственническую ревность.

Наконец Сайдр вновь махнул посохом, шепнул слово, и Берад замер.

– Что ты сделал? – в ужасе процедил Берад, оглядывая себя и стараясь, чтобы его не услышали. Все тело ниже шеи будто затекло, и до того сильно, что он не мог пошевелить даже пальцем.

– Обезопасил себя. Я сейчас отпущу тебя, но давай просто поговорим. Ты ведь давно не ребенок.

Берад, сжимая зубы, кивнул.

– Вот и хорошо. – Друид взял посох в две руки и, занеся, припечатал к земле. Берад ощутил, как по венам вновь заструилась кровь. Господи помилуй, что с ним было?!

– Одно из заклятий времени, – ответил Сайдр тоном учителя. – Когда начинаешь понимать природу времени и иллюзорность его последования, такое становится возможным.

Берад еще раз судорожно оглядел себя, зачем-то отряхнулся, уставился на Сайдра, чувствуя, как ярость сменяется чем-то до отвращения пугливым.

– И… и Шиада тоже так умеет? – спросил с расширившимися глазами.

Сайдр, усмехнувшись, откинул голову:

– И ей для этого даже посох не нужен.

– То есть ты ходишь с этой палкой не потому, что у тебя болят колени?

Сайдр посмеялся.

– Орешник издавна известен способностью концентрировать и увеличивать магическую силу владельца. А ты видел хоть одну жрицу с посохом?

Берад совсем не понимал, к чему этот разговор.

– В том и дело, – продолжал Сайдр. – Им не нужно ни концентрировать силу, ни увеличивать. Они черпают ее напрямую из Вселенной, а запасы и возможности Праматери неисчерпаемы.

– Ты несешь чушь. – Берад перекрестился. – У Шиады нет никаких похожих сил. Она никогда в жизни не делала ничего подобного. Да если бы она так могла…

– Разве бы я смог ударить ее хоть раз? – помрачневшим голосом закончил Сайдр. – Я и сам не знаю, почему она допускала подобное. Мне Шиада говорит, что никогда не использовала чары против тебя и не намерена делать этого впредь. Не приложу ума, но ей виднее, как быть. – Проследив выражение лица Лигара, Сайдр хмыкнул. – Брось, ты правда думал, что она настолько бессильна? Ты ведь сам видел, как от одного ее взгляда ломается воля людей.

– Не твое дело! – Берад понимал, что ответить нечего. Но мысль, что Шиада, обладая могуществом, избегала использовать его против мужа, казалась попросту невероятной и абсурдной. Кто угодно, только не Шиада: она никогда не церемонится с людьми, кем бы они ни были.

– Одно могу сказать точно, – отстраненным голосом поведал Сайдр, – поднявшего руку на храмовницу неизменно настигает отчаяние. И вот увидишь, Шиада станет храмовницей Ангората.

– Только через мой труп.

– Наверняка не скажу, но такое вполне возможно. Нельзя избежать предначертанного, и Шиаду однажды настигнут ее обязательства.

– Ее единственные обязательства – обязательства жены, они связаны с моим домом, с моими детьми и моей жизнью! Они связаны со мной!

– Ты очень наивен, если думаешь так, – заметив со всей серьезностью, повел Сайдр плечом. – Однако, раз ты настаиваешь, я искренне тебе сочувствую.

– Я не нуждаюсь в сочувствии ублюдка, который лапал мою жену.

– Ты не женат, а я не лапал Шиаду, – ответил друид. – Я просто убедился в том, что заподозрил, еще когда обнял ее в твоем кабинете. То, что живет внутри Шиады, сильнее ее чувств к тебе и даже ее собственной воли. Когда она родила…

– Мне нет до всего этого никакого дела! – с яростью отмахнулся Берад. – Я не отпущу ее! Никуда и ни к кому! Пусть занимается чем хочет, какой угодно магией, но она будет здесь! Только. Со. Мной!

Сайдр печально вздохнул:

– Ты ничего не понял. То, что практикуют на Ангорате – все, даже храмовница, – и впрямь колдовство. Но Шиада другая.

Берад не выдержал: зарычав, опустил голову и сжал виски. Друид закончил:

– Говоря между нами, я бы сказал, что Шиада – чудовище.

– Думай, думай, что говоришь, гнусный червь. – Берад не поднимал головы, сжимая виски все сильнее. С ним творилось странное: внутри горело от ярости, и одновременно с этим его гнев целенаправленно старалось не затушить, а заглушить некое нечто. Лигару казалось, что его схватили два льва – один за голову, другой за ноги, – которые тащат в разные стороны: так жгло и сводило все туловище. Боль становилась нестерпимой, и мужчина зашипел:

– Зачем ты вообще явился? Зачем?!

– Чтобы сказать Шиаде, что ее путь домой берет начало у этого озера, сейчас, когда в небе царствуют Холодные, что смотрят молча.

– Убирайся, – в лихорадке выдавил Берад. Его трясло, и он осел, подогнув колени. – Перестань делать то, что делаешь, уходи, убирайся!

– Пожалуй, это лучшее решение, – согласился Сайдр. – Я сделал то, ради чего приехал. Передай мое почтение Второй среди жриц.

Берад не поднимал головы, пока не услышал, как стихли шаги друида. Мерзкий выродок, убожество, зло… именно зло, абсолютно точно понял Берад. Потому что, когда Сайдр ушел, ему, Лигару, стало легче: чувство, будто внутри него боролись два разных человека, исчезло, оставив за собой только невероятную усталость.

По мере того как к сознанию Берада возвращалась цельность, находились силы для злости. Как так? Что эти язычники о себе возомнили? Какого черта вообще произошло? Как посмели так обойтись с ним, Лигаром, точно он ребенок какой?! И Шиада – да что она, в конце концов, о себе думает?! Это все она виновата.

С грохотом толкнув дверь так, что она едва не слетела с петель, Берад без слов приблизился к жене. Он действовал настойчиво, непреклонно. Не слушая протестов, разодрал на Шиаде платье. Без толку было говорить, что минувшие роды были тяжелыми, что она же еще не восстановилась, что они с тех пор ни разу…

Берад не слышал. Он твердил, чтобы Шиада не смела лгать, чтобы никогда не обнималась с другими мужчинами у него на глазах, не кидалась к ним на шею, не уединялась с ними после захода солнца, иначе он не поручится за себя, изобьет до смерти… Потому что так нельзя, нельзя…

Нельзя обращаться с ней, как с проституткой, сказала Шиада, чувствуя, как крепкие руки, не контролируя усилия, до боли сжимают предплечья и швыряют ее в кровать. Но Лигар мотнул головой – он обходится с ней как с женой и берет то, на что имеет все права.

Берад был груб. И только когда, кусая губы, жрица, придавленная к постели и почти лишенная движения, закинула мужу на спину ноги, тот стал мягче.

Это был первый раз, когда наутро Шиада нашла синяки на бедрах, запястьях, следы от хватки Берада на плечах. И воспоминания о них были не из приятных.

…Высокий мужчина богатырского сложения шел по узкой тропе, и под его могучими ступнями шелестели листья осеннего леса. Было равноденствие; огнями горел закат, чьи желто-красные перья мелькали меж крон берез и лип, а дальше – древних вязов и дубов. Он любил бывать здесь, в одной из богорощ Великой Матери. В его могучих руках сидел трехгодовалый малыш с теми же темными, слегка вьющимися волосами, что и у него самого. Он шел и нес сына, и путь его лежал от мужской обители Ангората к женской.

Агравейн, наблюдавший за этой картиной, дивился собственным чувствам: он ощущал некое необъяснимое, но совершенно ясное родство с тем темноволосым малышом, которого мужчина нес на руках. Будто бы мальчуган был продолжением его самого. Принц прислушивался к себе внимательнее и постепенно понял, что знал этого малыша уже давно, очень давно, дольше, чем может позволить одна человеческая жизнь.

Картина сменилась внезапно. Теперь Агравейн будто бы стоял у самого входа в обитель жриц, и лицом к нему из богорощи выходил мужчина с малышом на руках. Когда мальчонка устремил на него ярко-синие глаза, архонец понял, что они стократ старше и мудрее тела, которому принадлежат. Будто бы маленький, всему миру улыбающийся, веселый от своего незнающего всеведения старец, что с иронией и шуткой встречает каждый рассвет, смотрел на принца с рук богатыря. Мальчик, в отличие от мужчины, что нес его, видел «гостя» видения. «Да-да, ты тоже здесь!» – услышал Агравейн его детскую и старческую одновременно мысль, вздрогнув от неожиданности.

– Смотри, смотри, папа! Ты видишь его? – Мальчишка указал пальцем в сторону Агравейна в видении.

Но взрослый не хотел отвлекаться от предстоящей встречи.

– Талнур, – спокойно попросил он, – будет тебе шалить. Вот поздороваешься с матерью, отдам тебя жрицам – и балуйся сколько угодно.

Принц всмотрелся в лицо мужчины с ребенком на руках. Ему было что-то около тридцати, на лбу виднелось изображение двух вайдовых крыльев, дарованное при посвящении. От правого виска до ключичной кости пролег сложный и еще совсем свежий узор из символов кольца, Уробороса, ворона, падающего дождя, геометрической формы ромба и скрещенных мечей Часовых. Знак древнего владычества, несомненно. И, судя по яркости краски, по молодости мужчины, по его внутреннему неспокойствию, он стал Верховным друидом недавно. Агравейн узнал в нем себя.

Картинка вновь переменилась. Перед Агравейном – ими обоими – возникла женщина. Царственная и гордая, с густой копной медных волос, она восседала в изящном, оплетенном ветвями увядающего леса кресле. Мужчина из видения опустил ребенка на пол, тот еще неловко склонил головку, проговорив: «Да пребудет с тобой Великая Мать, храмовница», – и тут же устремился к последней с радостным криком:

– Мама, мама! Я такое видел! Мы шли к тебе, а перед нами стоял папа, хотя мой папа нес меня на руках! И он его не видел!

Мальчик подбежал к маме, влетев в руки. Женщина подхватила малыша и, с наслаждением вдохнув дорогой, еще молочный запах, крепко поцеловала в щеку.

– Талнур… – Она немного еще понежилась с сыном и обратилась к мужчине: – Хорошо, что вы здесь.

– Мама, ты же веришь, что я видел? – озадаченно спросил ребенок.

– Конечно, сладкий, – опустила она Талнура на пол: он уже был довольно тяжел.

Храмовница нехотя позвала прислужниц. Вошла совсем юная, лет тринадцати, жрица, которая увела мальчика. Родители проводили его глазами, пока не закрылась дверь за девушкой и ребенком. Когда в зале остались только двое, жрица проговорила со страшной тоской в голосе:

– Он так вырос.

Мужчина наконец шагнул к ней:

– Ты заслуживаешь того, чтобы видеть его каждый день.

– В моем положении…

– Забудь о положении, – проговорил Агравейн-из-видения, оказавшись совсем близко. Агравейн-наблюдавший-за-видением, чувствовал, как в разговоре двигались его собственные губы. – Тебе нет даже двадцати пяти, не твоя вина, что предшественница ушла столь скоро. Наши предки имели больше времени наслаждаться жреческой юностью и волей, надевая оковы таинства в сорок, а не в двадцать, как ты. У нас есть право воспитывать сына.

Женщина, смущаясь, точно совсем молодая и неопытная, отвела глаза. Мужчина наклонился к ней, аккуратно взяв за предплечья:

– У нас есть право быть счастливыми, милая, – ласково, с надеждой и нескрываемой любовью в голосе произнес он. – У нас есть право быть вместе, как Иллана и Мельхасар. Мой род, в корне единый с твоим, начался с любви, которой не мешал никакой долг.

Друид нежно провел ладонями от локтей женщины до плеч, поднялся выше, погладив шею, трепетно взял в руки лицо. Она взглянула наконец на него черными глазами.

– Как друиду мне начертана только одна жрица, и как мужчине – одна женщина. Ал твой закат, тепла твоя ночь, вечен твой день, Первая среди жриц.

– Богиня в каждом из нас, – дрожащим голосом отозвалась храмовница, – в сердце и разуме, на земле и на небе, Первый из жрецов.

Она еще успела вздохнуть, прежде чем Агравейн-из-видения наклонился, ловя своими губами ее. Агравейн-наблюдавший-за-видением чувствовал жар чужого тела, как собственный. Чувствовал, как трудно друиду сдерживаться, чтобы быть неторопливым, и вместе с тем ощущал, как тот наслаждается неспешностью ласки. Архонец не видел деталей комнаты, в которую привела друида храмовница, – только большое ложе в оранжевом свете фонарей, какой можно увидеть в разгар Наи́на Мо́ргот.

Женщина замерла, останавливаясь, только когда они раздели друг друга донага. Подняла с пола чашу с зачарованным снадобьем по древним рецептам – из соков деревьев, трав и яда змей. По обряду следовало начертить ею сплошную линию от точки над бровями возлюбленного до чресел, и затем он должен был повторить то же, обведя к тому же ореолы сосков и пупок любимой. Но в этот раз Агравейн-из-видения остановил храмовницу, мягко положив ей на запястье ладонь.

– Ты не обязана делать это.

– Но долг…

– Не имеет значения. Талнуру всего три. Если ты чувствуешь, что готова родить следующего ребенка, я приму твое благословение с честью, о мудрейшая, но, если ты пока не хочешь, отставь заклятие Праматери. Пусть память об этой ночи останется только в наших сердцах.

Рука женщины дрогнула. Жрица растерялась, прислушиваясь к себе, потом выдохнула и несмело поставила чашу на пол. Агравейн-из-видения взял ее ладони, развел руки, осматривая с головы до ног. Жреческие символы храмовницы были такими же яркими, как его. От вайдовых змей в левом уголке лба спускался прорисованный в коже узор из двух линий: одна, прямая, вилась вдоль брови, вторая, из рисунков, уходила вниз и полностью повторяла изгиб женской скулы и челюсти. Шея была чиста, но обнаженная грудь – усыпана знаками, как ожерельем. Некоторые совпадали с его знаками Верховного друида, некоторые были другими.

Друид спустил взгляд ниже – к мягкому животу, крутым бедрам, стройным ногам, также испещренным знаками. Великолепие.

Агравейн-наблюдавший-за-видением почувствовал восхищение, перемешанное с безумным желанием, что так настойчиво било кровью в паху. Улыбнувшись, женщина провела ладонями по твердой груди возлюбленного, обогнула контур плеч, погладила руки, коснулась живота. Гость в видении ощущал страшную неловкость, понимая, что лишний, но выйти из видения не мог хотя бы потому, что проживал чувства друида как собственные.

И только когда все закончилось, Агравейн-архонец стал замечать, что все не так. Волосы храмовницы не рыжие, а почти белые; глаза – почти синие, как у Талнура, в то время как его собственные – глаза друида – далеко не янтарные, а черные…

Они выглядели иначе, но оставались собой, все трое.

Агравейн открыл глаза и медленно поднялся в кровати. Подошел к столу, зажег пару свеч. Спать он не мог.

Увиденное во сне не являлось сном, архонец знал доподлинно. Это очень походило на то, что в годы его недолгого обучения на Ангорате описывали жрецы. Событие, которому он стал свидетелем, произошло одновременно тогда и теперь. Значит, когда он был Агравейном-из-видения (хотя принц не сомневался, что в той жизни носил иное имя), увиденное совершалось в давно минувших Здесь и Сейчас, а стало быть, додумал принц, оно существует и ныне. Потому лишь, что Здесь и Сейчас существуют вне времени и время – условно. Оно существует для человеческих тел, но для вечности Праматери и рожденных Ею душ время неведомо. И все, что теперь происходит с ним, Железногривым, просто очередное сиюминутное мгновение между теми Здесь и Сейчас, которые ужи минули, и теми Здесь и Сейчас, что наступят потом.

Агравейн осознал и другое. Праматерь изобразила в начале видения их такими, какими бы архонец наверняка признал всех троих, и только потом, когда развеялись все сомнения, придала героям картин их истинный облик. Железная Грива был друидом, Шиада – храмовницей, а их сын…

Мальчика Агравейн признал безошибочно. На руках в видении он держал того, кто теперь носил имя мудреца Таланара, Верховного жреца Великой Матери. И маленький мальчик тоже признал его, Агравейна, не потому ли, что Талнур-Таланар-ребенок увидел перед собой отца, а Таланар-Талнур-старец узрел сына? Не потому ли, что Талнур-Таланар был и сыном, и отцом одновременно ему, Агравейну, который и сам был сыном и отцом? И как теперь сказать, кто из них служил Богине дольше, кто воплощался в Этане и других мирах чаще, кто был древнее, а кто моложе? Ведь то, что увидел Агравейн, явно не исчерпывало срока знакомства и родства между этими тремя – были и другие воплощения, были другие связи. Архонец уловил чутьем.

Должно быть, и впрямь нет у Вселенной времен, потому что Вечность – это другая, тождественная первой Вселенная. И именно поэтому Агравейн и Таланар одновременно приходились друг другу отцами и сыновьями и в ту пору, когда случалось видение, и сейчас, в этом поколении Этана, что, по сути, тоже одновременно.

Агравейн, закутавшись в халат, вышел на балкон и вдохнул холодный ночной ветер последнего месяца зимы. Возможно, в чем-то он ошибся и чего-то не понял или понял неверно. Главное, он узнал наверняка – они с Шиадой были вместе: как правители, как верные Праматери, как любовники. Плод их любви переродился в одного из мудрейших людей своего времени, и сквозь время-условность Таланар наследовал своему отцу (и сыну) Агравейну в титуле Верховного жреца Богини. И раз во Вселенной нет времени, то разлучение их поколениями – лишь обман и морок: они не расставались никогда, потому что смерть – это окончание времени, и, значит, смерть – это тоже условность. Милосердная условность богов, что дробит для неразумных душ вечность, которая вновь соединяется воедино любовью. Поэтому любовь сильнее смерти.

Прошло несколько дней, прежде чем размышления об увиденном улеглись в сознании архонца и он пришел к определенным решениям. В эти дни он тренировался почти все время и совсем перестал видеться с юной Майей. Как-то почти незаметно для него истаяла зима. И наконец будто из спячки вывело послание, прибывшее с первым мартовским гонцом из Архона: король Удгар напомнил, что просит сына и соправителя прибыть на Священный остров.

Узнав о такой новости, царская семья Адани, а прежде других Тидан с сыновьями Сарватом и Салманом, от всего сердца поздравили принца.

– Ай да Удгар, – улыбался Тидан, входя в покои Агравейна. – Умертвил принца и воскресил короля. И как воскресил, Агравейн! – Он обнял гостя и поцеловал в щеки. Архонец коротко поблагодарил, а мелкий подрагивающий Тидан не унимался. – Не перестаю удивляться Удгару. Право, всегда умел сказать свое слово. Соправитель, надо же, такого в Этане не бывало уже лет сто по меньшей мере!

– Отец верно говорит! – Сарват, успевший за минувшие месяцы стать другом, хлопнул богатыря по плечу. – Ты ведь задержишься еще на недельку? – Обернулся к царю. – Отец, надо устроить пир! Пусть весь Этан знает, что наконец-то Агравейн Железногривый встал из могилы!

Тидан сказал, что причин для отказа нет, но имеет смысл обойтись просто хорошим званым ужином – для эффекта Удгар наверняка приберег что-то эдакое. Потом коротко улыбнулся и вышел вон, за ухо потащив с собой младшенького.

– Ты собираешься тренироваться? – спросил Сарват. – Последние дни только этим и занят.

Архонец покачал головой:

– Не сегодня. Хочу пройтись по Аллее Тринадцати Цариц. Если отъезд скоро, я бы еще раз увидел самые живописные места Шамши-Аддада. Недавно мне снился сон об Ангорате, и я хочу запомнить всю здешнюю красоту, которая напоминает этот Священный остров.

– На Ангорате есть статуи? – поинтересовался царевич дорогой.

– Статуй нет, но есть древние изваяния и каменные храмы. Это, конечно, далеко не одно и то же. Но ваша Аллея удивительно красива, а все, что красиво, уже само по себе напоминает мне Ангорат. Я давно там не был, но запомнил это место на всю жизнь.

– Как давно?

– Лет десять.

Они шли молча, и только у входа в аллею Сарват заметил:

– Новость, которую во всеуслышание объявил твой отец, прогремит как клич варварской орды посреди степи, этот клич всколыхнет весь Этан. Иногда прямо хочется знать, что будет дальше.

– Хочется, Сарват, – подтвердил Агравейн и двинулся в тишине рассматривать холодные, каменные статуи тринадцати прекраснейших цариц древности, которые и по сей день хранят неувядающую прелесть увядающей красоты.

Конь переминался под Бану с ноги на ногу. Гистасп задержался всего на пару минут и подоспел к танше с искренними извинениями: Бансабира особенно ценила в людях пунктуальность и не терпела никаких задержек. Коротко глянув на командира со всей строгостью, госпожа заметила, что, если Гистасп будет опаздывать, она назначит за ним слежку. Гистасп без тени смешинки кивнул. Видно, сам понимает, что в его подразделении расположены все ее сильнейшие фигуры. А в собственном ферзе нельзя сомневаться.

Они совершили короткую верховую прогулку, когда войска стали на бивак. Здесь заканчивалось Аамутское плато, местами уходя в обрыв, срываясь утесом или стеной водопада, что грохотал, как майская гроза, как собственное сердце, когда она любила Астароше, как могучая Тарха – река ее дома. В последние дни Бансабире стал часто сниться родной танаар и фамильный чертог Яввузов. К ее собственному удивлению, и донжон, и крепостные стены, конюшни, псарни, оружейни, верфь, загоны для лошадей, поля вокруг, леса в отдалении – все вспоминалось с неожиданной ясностью и четкостью, будто тану только вчера выехала из дому.

Грея в душе сентиментальные воспоминания, Бансабира стала частенько перед сном представлять, как ступит на родину в сопровождении отца и брата, въедет в высоченные нерушимые ворота, пройдет по танской зале плечом к плечу с Сабиром Свирепым и сядет в конце пути в одно из двух кресел как равный правитель, как достойная наследница, любящая и любимая дочь.

Бансабира вдохнула полной грудью. Это больше не та лазоревая мечта, которой она согревала себя холодными сырыми ночами в подземельях Багрового храма. Да и сама Бану уже не напуганная девочка восьми лет от роду. Ей осталось совсем немного, один рывок до настоящего возвращения домой, размышляла главнокомандующая, слушая сообщение Гистаспа. На подступах тан Дайхатт, тот, который новый тан, молодой, говорил мужчина. На юг двинулись не все таны, но, судя по всему, многие. Хотя странно, что первыми по приглашению не явились Луатары – Желтый танаар расположен к столице ближе всех.

Бансабира слушала не двигаясь. Вблизи громыхал водопад, за спиной отдыхало воинство, которое сегодня по кольцевому тракту продолжит путь. Конь по-прежнему переминался с ноги на ногу, время от времени поглощая траву (прекрасны места, где кони сами могут прокормиться!) на самом краю Аамутского плато. А впереди, в низине, раскинулся великолепный портовый город Гавань Теней.