Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Глава 12

Я пел! И меня слушали! Я, наверное, не смогу описать это ощущение. Когда у тебя вибрирует всё внутри. Когда ты каждым участком своей кожи, каждой клеточкой тела чувствуешь направленное на тебя внимание. Когда оно «надувает» тебя, как воздушный шарик гелием, наполняет, как кувшин вином… И ты впитываешь это внимание, как иссушенный пустынный песок льющуюся на него воду. Впитываешь и хочешь ещё! Ещё и ещё! Ты чувствуешь себя сильнее и сильнее. Ты чувствуешь себя всемогущим! Способным свернуть горы… Тебе хочется петь ещё.

Вот только песня… кончается слишком быстро. А «заготовок больше нет». И импровизация будет уже не в тему: не Высоцкого же с Визбором или Цоем на Балу под одну гитару исполнять? Такое будет, как минимум – не в тему.

Отзвучали последние аккорды. Пары, которые танцевали, остановились. Глаз, которые смотрели с ожиданием на меня становилось всё больше. Они все ждали… они тоже хотели продолжения. Двух песен было мучительно мало.

Я беспомощно оглянулся и посмотрел на дирижёра, не знаю – ища поддержки, что ли? У меня в голове было столько песен, столько потрясающей музыки, но вытащить её оттуда не представлялось возможным в одиночку. Мне для этого нужны были ещё руки. Много рук, умеющих обращаться с разными музыкальными инструментами… вырастить ещё хоть десять, хоть двадцать пар рук из воды не было для меня нынче проблемой. Проблемой было то, что я и гитару-то едва-едва успел освоить на сколько-то приемлемом уровне. Что уж говорить обо всём остальном?

Возникла даже шальная мысль создать из воды большой динамик, «подключённый» напрямую к моей голове, который будет проигрывать музыку так, как я сам её слышу… Мысль эта мне понравилась. Я её запомнил. Но воплощать здесь и сейчас… слишком сложные и тонкие манипуляции, чтобы оно могло получиться с ходу, с первого раза, без настройки и отладки. А это время. А времени уже нет – люди ждут!

А дирижёр, между тем, ободряюще мне улыбнулся.

– Ваше сиятельство, Юрий Петрович, – обратился он ко мне. – Вы можете спеть другие ваши песни. Мы их знаем и сможем сыграть.

– Правда? – вспыхнули надеждой мои глаза.

– Правда, – с достоинством кивнул он. – Мы профессионалы. И мы подготовились. Командуйте!

– Тогда… «Дождь»? – тот понятливо кивнул и взмахнул своей палочкой, подавая команду оркестрантам приготовиться.

Я улыбнулся, повернулся к залу и поудобнее перехватил гитару. Зазвучали первые ноты, пальцы забегали по гитарным струнам.

– ‘Я шел к себе домой,

Я шел по мокрым лужам.

По скользкой мостовой

Ногами снег утюжил…’ – зазвучал мой голос в зале. Причём, он мне самому казался таким сильным, что даже микрофон не был обязательным. Мне казалось, что я мог бы покрыть этот зал сам, без усилителей, динамиков и прочей техники. Я ощущал себя радостным, счастливым и всемогущим. Настолько, что это было, наверное, даже ненормально…

Я пел. И люди меня слушали. Люди улыбались… Вот только взгляд слегка туманился. Может быть, от того, что я не был сосредоточен на зрении, а может быть от того, что что-то произошло с вентиляцией и воздух под потолком быстро стал наполняться, набухать влагой. И под потолком, и ниже. Влаги не было много. Не до тумана. Но я просто её чувствовал. Да и видимость она чуть-чуть, но уменьшала. Я чувствовал её, и она отзывалась. Ластилась ко мне, к моему голосу, подхватывала его, как заботливая мать дитя на ручки, и разносила в самые-самые дальние уголки здания.

Я спел. И спел ещё. Теперь уже «Разбежавшись прыгнуть со скалы» КиШа. Причём, я-таки отставил микрофон в сторону и пел «вживую». Он мне был уже не нужен. Он даже мешал… И-таки я действительно смог покрыть своим голосом весь этот зал. Весь огромный бальный зал Зимнего! Офигеть, я был крут! Наверное, не будь я Одарённым, такой фокус не смог бы мне даже присниться. А так… я пел. И плевать на препятствия! Я мог всё!

Потом я спел «Это Танго и в нём можно всё», практически, как отражение своих мыслей. И пофиг, что песня эта для женского голоса. Она и с мужским вполне себе неплохо зазвучала под аккомпанемент целого оркестра. Народу, по крайней мере, зашло. Настолько зашло, что слушатели танцевали, пока я пел. А несколько пар даже сумели в точности повторить наш с Алиной танец из клипа, наглядно продемонстрировав, что они этот клип, как минимум, смотрели! Какое ещё нужно лучшее доказательство популярности, когда танец из твоего клипа, не стесняясь, копируют представители высшей Аристократии Империи?

Затем я спел ещё: «А мы не ангелы, парень». Причём, в процессе исполнения позволил себе пошалить: под слова «Пусть на щеке кровь» выпустил через поры своего лица несколько капель настоящей своей крови. Коснулся пальцами, стирая её, словно только что заметил и, состроив недоуменное выражение лица, посмотрел на испачканные пальцы. Затем спел «свалишь на помаду», равнодушно пожал плечами и продолжил петь дальше.

Смотрелось потом на экранах телевизоров круто. Даже круче, чем до того в клипе.

Естественно, уже к концу песни на коже и следов крови не осталось – я просто «втянул» её обратно в тело. Моего контроля для этого за глаза хватало. Да и… я ведь чувствовал себя всемогущим в те минуты. Чувствовал, а значит – был им. Что мне какая-то кровь? Да отруби мне в тот момент голову, я бы не остановил своего пения, и даже не отвлёкся бы!

Закончил я всё «Стрелой»… Сахар возьми, я спел «Стрелу» в Зимнем! Перед Императором! И он… даже подпевал в такт в процессе. Не то, что не гневался, не хмурился, а даже подпевал – я не мог слышать, но видел по движению его губ, легко читал их движения. Он подпевал строчкам: «а нищие правят бал! Они хотят, да не могут дать…». Поистине, какие там Ратники, Витязи, Пестуны, Гранды и Баталодоры… мелочь это всё! Настоящее всемогущество – музыка!

К сожалению, дальше петь было уже нечего. И я, с неохотой вынужден был заканчивать… ага, счаз! Заканчивать? Зал рукоплескал, зал кричал «Браво!» и требовал «Бис!». Причём, Император тоже.

Зал требует – певец не в праве отказывать! Ведь только для этого он и существует же…

И тогда я снова спел «Как упоительны в России вечера». Ведь «на бис» можно и повториться. И, по-моему, оркестр справился с музыкой даже лучше, чем в первый раз. Они угадывали её, угадывали ноты и включались в партии сами, без моих подсказок. Словно бы не импровизировали, а исполняли по заученному, словно бы читали ноты прямо в моей голове. Или это я диктовал им эти ноты прямо в головы… Не важно! Это, всё равно, было потрясающе! Что уж говорить обо мне и моём голосе?

Такого мощного эмоционального подъёма я, наверное, не испытывал ещё никогда в жизни… Никогда во всех жизнях…

Настолько мощного, что мозги, похоже, отлетели напрочь. Совсем. Иначе я не могу объяснить того, что я сделал дальше. А я запел ещё!

Я запел совершенно новую песню, которую ещё ни разу не репетировал ни с кем в этом мире. Просто подошёл к пианисту, наиграл ему пару нот, вернулся в центр сцены и начал давить из себя голос так, что, по-моему, по моим ощущениям, начал вибрировать сам зал. Его стены и стёкла.

– ‘Когда-то давно…

Когда-то давно, в древней глуши,

Среди ярких звёзд и вечерней тиши

Стоял человек и мечты возводил:

Себя среди звёзд он вообразил…’ – звучал мой голос, подхватывая и унося в древность и в высь души слушателей, увлекаемые, пожалуй, по-настоящему гениальной песнью Павла Пламенева «Когда-то давно». А оркестранты за моей спиной один за одним включались в игру максимально вовремя. Так, как и специально-то не придумаешь, умудряясь и попадать в ту мелодию, которую я слышал в своей голове, и развивать её, делать круче, мощнее, сильнее, ярче…

Это было потрясающее удовольствие, и я пел.

– ‘И тихо проговорил:

И может быть ветер сильнее меня,

А звёзды хранят мудрость столетий,

Может быть кровь холоднее огня,

Спокойствие льда царит на планете… Но!

Я вижу, как горы падут на равнины

Под тяжестью силы ручного труда

И где жаркий зной, там стоять будут льдины,

А там, где пустыня – прольётся вода.

Раз и навсегда!

По прихоти ума!’ – гремел, словно грозный камнепад под сводами зала мой голос, заставляя дрожать и сжиматься от восторга сердца тех, кто его слушал. А слушали все! Никто в этом зале, да и в здании уже не был равнодушен или занят каким-либо делом, кроме обращения на меня внимания и слушанья моего голоса. Никто. Я пел для всех! Не только для собравшихся Аристократов, но и для служащих, лакеев, официантов, распорядителей, охранников, осветителей и прочих, прочих, прочих простых, Неодарённых людей, силы и труд которых обеспечивали проведение и блеск этого Бала. Я пел для них всех. И все они слушали – я чувствовал это! Я знал это! Они не могли не слушать, ведь я же пел и для них!

А голос мой набирал и набирал силу.

– ‘Сильнее сжимались смерти тиски:

Люди – фигуры игральной доски —

Забава богов, но кто воевал,

Тот смерти оковы с себя гневно сорвал

И с дерзостью сказал:

На лицах богов воцарилось смятенье,

И то, что творилось на этот раз…

Никто не мог скрыть своего удивленья,

Как пешка не выполняла приказ.

Среди разгневанных лиц

Боги падали ниц!

Я вижу, как звёзды, падая градом,

Открыли нам хитросплетенье миров,

Небесная гладь приветствует взглядом

Эпоху бессмертия наших сынов…’ – гремел он уже настоящим громом, отдаваясь в сердцах и душах людей, отражаясь от них и только обретая ещё большую силу. Невозможную мощь, которая действительно смогла бы обрушить звёзды на землю градом, прикажи я ей…

– ‘Космических даров.

Людей – богов?..’ – упал мой голос до проникновенного, вползающего в самое сердце вопроса, и музыка закончилась.

Двадцать секунд в зале стояла тишина. Двадцать секунд люди осознавали и приходили в себя. А потом этот зал взорвался овациями и криками «Браво!». «Бис» уже никто не просил. Все понимали, что вот теперь, именно теперь – достаточно.

После моего схода со сцены уже никто не играл. Ни один из оркестров не смел опошлить оставшееся впечатление. Да и сам Бал очень скоро завершился. Возможно, что даже намного раньше, чем было запланировано, но никто не казался недоволен этим обстоятельством.

Все ощущались удовлетворёнными, немного усталыми и эмоционально опустошёнными. Такое бывает. Всё же, хороший концерт всегда оставляет именно такое чувство.

Я плохо помню построения и заключительную речь Императора, его поздравления с Новым Солнцем. Плохо помню, как и с кем уходил, так как чувствовал себя немного (или много?) пьяным и шалым. Я ходил, говорил, кивал на автомате, не вдумываясь и не включая мозг, как робот на автопилоте.

Зато я отлично помню красную дорожку. Красную дорожку, по которой я выходил под руку с Мари из Зимнего. И да – дорожка всё ещё была тут. Как и журналисты с фотографами и операторами тоже были здесь. И они снимали. И порция их внимания было словно ещё одна порция крепкого вина. Она меня чуть не свалила с ног. Хорошо хоть, что не буквально. Иначе бы опозорился.

Но нет, я шёл, я улыбался. Я снова махал рукой. И… вот же позёр-то… даже запустил салют из искристого снега в небо… метров на пятьдесят вверх. То есть, заряд сорвался с моей руки, взлетел вверх на указанные уже метры, а там взорвался, расцветя, распустившись огромными одуванчиками, подсвеченными прожекторами, освещавшими Зимний. И эти одуванчики медленно посыпались вниз сверкающими крупными снежинками. Красиво, быстро, мощно… легко.

Потом был салон машины, отрезавший меня от всех, кроме Мари. Такой же пришибленной и молчаливой Мари, которая меня в этот салон чуть ли не силком затащила, уводя с этой красной дорожки, на которой я-таки растерял остатки мозгов, опьянённый ещё одним потоком внимания к себе.

Лишь уже на подъезде к Лицейской территории я начал постепенно остывать. Постепенно приходить в себя и включать-таки голову.

Начинать воспринимать и анализировать. Соображать, что же произошло, и что мне теперь со всем этим делать…

Глава 13

А по телевизору сказали только про две песни. И показали только их: «Романс» и «Вечера». Про третью, ту, которая зашла всем мощнее всего, ни слова. «Ни строчки, ни вздоха», как говорится. Упоминаний или записей с ней я не смог найти даже во Всесети. Нет её там. Как будто и не было её вовсе. Как будто не пел я её, а придумал, что пел. Что меня проглючило, и мне это всё вообще приснилось.

Первые две песни были. И поединок… пардон, экзамен был. И салют из снежинок, что я, уходя для журналистов устроил – тоже был. А вот песни Павла Пламенева – не было.

В пору, и правда, о своём душевном здоровье задуматься. Но, Писатель с ним, с моим душевным здоровьем. Что мне делать-то?

Вчера, прибыв поздно ночью в Лицей и проводив до её общежития всё так же пришибленную Мари, к своему общежитию я двинулся, находясь, прямо скажем, не в самом адекватном состоянии. И, когда дошёл до своей комнаты и увидел, что от неё осталось после моих опытов с Артефакторикой, то не стал долго чесать затылок. Собрал в сумку ноутбук, документы, пару смен белья, остатки золота с серебром, «розу», обе свои банковских карточки, сунул в карман телефон, да и… вылетел через балкон с территории Лицея в город. Проверенным уже маршрутом, подальше от места жительства Императора и его Семьи.

Просто в город. Не думая вообще, зачем и куда конкретно. Просто, в моей комнате, ванна-таки прохудилась. И спать в ней теперь невозможно. А краны, смесители и душевую лейку я ж сам, во время экспериментов и посрубал. Не самое приятное получилось для проживания местечко, да простит меня Макс, которому теперь тоже придётся искать себе место для ночлега.

Я просто шёл и дышал воздухом… в своей пафосной парадной Лицейской форме с мечом на поясе, сумкой через плечо и новеньким значком Ратника на лацкане пиджака. Самый, блин, для прогулок по ночному Питеру видок… Хотя, точно ни один городовой не пристанет. Да и любой хулиган или бандит предпочтёт пятой дорогой обойти. Обычные прохожие, правда, таращатся. Но так ли их много на улицах города глубоко за полночь? Я лично только двоих за всё время прогулки встретил.

Пока гулял, достал мобильник и потыкался по оповещениям, проверяя, нет ли чего важного, всё-таки я на Балу долго пробыл, не имея доступа к гаджету. Мало ли кто меня искал.

Оповещения были. И звонки пропущенные тоже. В основном, от Директора моего НИИ. Всё ему без моего начальственного указания не можется. Никак не начнёт сам проблемы свои решать.

Эти оповещения я с чистой душой посбрасывал, не став заморачиваться: если уж действительно что-то реально важное – завтра ещё напишет. Смысл мне ему посреди ночи перезванивать?

Было сообщение от Матвея с поздравлением с праздником Нового Солнца. Было… от матери. Тоже с поздравлением. От других братьев дежурные СМС-ки присутствовали. От Алины было в мессенджере. Всем им я сразу же и отписался с ответным поздравлением, чтобы потом не забыть. Сообщения ушли и остались ждать прочтения до утра.

Я же пошёл себе потихонечку дальше, дыша ночным зимним воздухом. Морозным и свежим… ну а что мне теперь? Холод меня не берёт. Не доставляет никакого дискомфорта. А просто идти – приятно. Машин нет – воздух чистый. Под ногами снег поскрипывает – хорошо.

Тут пискнул убранный в карман мобильник, сообщая о получении нового сообщения. Я удивился и полез глянуть, кто же это такой полуночник? Кому в ночь глухую не спится?

Оказалось, что не спится Алине. Она благодарила за поздравления и спрашивала, как у меня дела.

Я ей что-то расплывчатое ответил: мол, иду, гуляю, воздухом ночным дышу.

Она удивилась. И тут же, вместо того чтобы писать сообщения, решила просто позвонить.

Я на звонок ответил. Слово за слово, сказал, что свалил из Лицея и думаю теперь, где бы кости кинуть. Спросил, может она какой нормальный отель порекомендует? Где лишних вопросов задавать не будут, но нет риска клопов или блох подцепить.

Она… не долго думая, ответила: зачем отель? Мол, заходи ко мне, я целый этаж снимаю – места хватит. А я что? А я только адрес точный спросил. К чему отказываться-то, раз приглашают?

Адрес получил, вбил его в навигатор и полетел. Правда, не сразу по азимуту, а сначала в круглосуточный цветочный магазин заглянул – праздник, всё-таки. К девушке иду – не гоже без подарка. А цветы – подарок универсальный. Не важно, для богатой или для бедной – в этом прелесть цветов. Единственно, что для богатой девушки можно взять их побольше, да сами цветы подороже.

«Языку цветов» я не обучен. У меня с ним, как и с другими языками – проблемы. Так что, просто взял большой букет из одних длинных белых роз – самый, по моему дилетантскому мнению, нейтрально-безопасный вариант. Вроде бы, красные – женщинам дарят, а белые – девушкам. Что-то там про символ невинности и чистоты… в общем, пофиг, не должно быть проблем с этим.

Вот я взял букет на пятьдесят одну розу, вызвав грустные завистливые вздохи продавщиц (Лицеист по полной форме ночью цветы покупает – завидная партия! Жаль, что не их…), но очень довольное потирание рук кассирши, и полетел по ранее названному адресу.

Вот только, видимо, адекватность всё ещё прихрамывала, поэтому не ко входу парадному приземлился, а сразу на балкон нужного этажа. На тот балкон, за которым в окнах свет горел, прикрытый тяжёлыми шторами. И постучался.

– Ой! – поражённо вздохнула Алина, когда, открыв балконную дверь, не увидела меня, а увидела букет, за которым даже такой бугай, как Долгорукий, мог спокойно спрятаться или даже потеряться.

– Привет, с Новым Солнцем тебя, – ответил я, аккуратно втискиваясь с букетом, мечом и сумкой сквозь дверной проём в комнату, оказавшуюся… спальней девушки, и снимая на пороге уличную обувь без помощи рук, чтобы не натаптывать внутри, не тащить грязь.

– Юра? – переспросила она, услышав мой голос, но, всё ещё не видя меня самого за цветами.

– Он самый, – подтвердил я. – Куда цветы поставить?

– А… – явно даже на какое-то время растерялась она. – Сейчас-сейчас… в гостиной вроде бы какая-то напольная ваза стояла… пойдём, может быть, в неё влезет?

– Веди, показывай, – одобрительно пробасил я.

– Сюда, – окончательно совладала с собой Алина, вернув свои обычные спокойствие и уверенность с рассудительностью.

В соседней комнате действительно оказалась какая-то напольная посудина, высокая, вытянутая, тонкостенная, расписанная яркими китайскими цветами и птицами. Под букет она подошла вполне. Даже, наверное, можно было бы ещё пяток цветочков в него вставить, если им потесниться.

– А ванная где? – уточнил я, закончив впихивание цветов в вазу и повернувшись к девушке… имевшей весьма соблазнительный вид в своём «домашнем» халате. Ну, насколько может быть «домашним» халат молодой и очень обеспеченной девушки. Розовый длинный, ниже колена, шёлковый халат, под которым угадывался, пожалуй, пеньюар, а не простая ночнушка.

Заметив мой взгляд, Алина непроизвольно чуть плотнее свой халат запахнула.

– Я тебя… не ждала так быстро, – чуть опустив глаза, пояснила свой внешний вид она. Мол, не специально соблазнять собиралась. Хм, ну я ей даже поверил. Вполне допуская такую возможность. Ведь, приди я, каким положено путём, ей бы пришлось не только со мной, но и с консьержем общаться. А делать это в таком виде было бы не слишком удобно.

– Я гулял недалеко, – пожал плечами я. – Так ванная где?

– Ванная? Там, – указала одной рукой она. Второй придерживала халатик. Я кивнул и протопал в указанном направлении. Нашёл нужное помещение, отыскал там раковину, открыл кран, автоматически вымыл руки, после чего набрал литров… дцать воды в шар между ладонями и отнёс этот шарик к вазе, наполнив её до нужного уровня. Что осталось лишнего втянул в свой «покров», который дежурно продолжал висеть на мне.

– Привет, – уже нормально, с открытой улыбкой, поздоровался с всё так же стоявшей возле двери в свою спальню девушкой. – Разбудил?

– Я не спала, ты же знаешь, – улыбнулась она. – Да ты проходи, сумку свою поставь куда-нибудь, как дома будь, слуг сейчас нету.

– Хорошо, – ответил я и скинул с плеч свой сумарик, пристроил его возле кресла. Туда же и меч в ножнах поставил.

– Ну? – выжидательно приподняла бровь она, собрав обе руки под грудью. – И где кольцо?

– Какое кольцо? – протупил, собирая брови к переносице.

– Помолвочное, – пояснила она.

– В смысле? – взлетели брови вверх в удивлении и непонимании.

– Ну, ты влезаешь на балкон спальни к незамужней необручённой девушке, с которой давно знаком, с большим букетом белых роз – какой дарят молодые люди своим избранницам, собираясь делать предложение руки и сердца. Вот я и спрашиваю – где кольцо? Словесную формулу можешь опустить, – с самым серьёзным и выжидательным видом пояснила свою мысль она.

А я… поднял руку и по-дурацки почесал в своём затылке. Головной убор форменный я принципиально не носил. Строго его ношения с формой от нас не требовали, вот я и забивал на него. Так что он, точнее «она» – фуражка, это же она, да? Так что, она осталась висеть на крючке в прихожей нашей с Максом комнаты в общежитии.

Почесал, всматриваясь в лицо Алины. И каким-то, не знаю, двенадцатым? Чувством вдруг почувствовал, что она веселится. Всё понимает, прекрасно успела меня узнать за время нашего плотного общения, и теперь веселится, пользуясь неловким положением, в которое я сам себя загнал по незнанию.

Ну, а раз она веселится, так почему нельзя повеселиться мне?

Вот я и, закончив чесать репу, наклонился над своей сумкой, расстегнул один из карманов, сунул в него руку и вытащил горсть золотых украшений – остаток неиспользованных материалов. Парой небрежных движений скинул обратно с ладони серьги, цепочку и браслет, оставив одни только колечки, разогнулся и протянул Алине.

– Выбирай, – пожал плечами я. – Не знал твоего размера, так что захватил разных…

Глаза девушки в этот момент надо было видеть! Эти глаза стали мне компенсацией за ту неловкость, которую я испытал чуть ранее.

Несколько долгих секунд мы с ней стояли молча, отчаянно пытаясь сохранить каменную серьёзность своих лиц, но… первой не выдержала Алина. Она некультурно хрюкнула и согнулась от смеха. Следом за ней и я.