Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Глава 27

* * *

Первый снег в этом году выпал в ночь с девятого на десятое декабря. В ночь перед моим днём рождения. Причём, что интересно, и в том, и в другом мире. Хорошо: удобно – не запутаешься.

Календарь здесь, кстати, такой же – Григорианский. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков, Российская Империя решила-таки добровольно присоединиться к принятой в большинстве развитых стран того времени системе летоисчисления. Просто, потому что так было удобнее вести дела. Торговые, дипломатические и политические. Глобализация, что б её… Уверен, решение это было принято сознательно, взвешенно и обдуманно. Наверняка, имелись к тому сто с чем-то лет назад весомые государственного уровня причины. Или нет…

Просто факт: календарь Григорианский. И дата моего дня рождения в двух мирах совпадает.

Может это являться причиной того, что произошло с писателем и Княжичем? Вряд ли – есть ещё миллионы людей в двух мирах, чьи даты рождений совпадают, если не миллиарды, а о случаях, подобных моему, что-то не слыхать. Нет, не спорю, может быть, они, конечно, и имеются, кто знает, но вот лично я о подобном не слышал. Да, даже, если они и есть, их всё равно не столько, сколько людей с совпадающими в двух мирах днями рождения. Причём, у меня-то совпадают только число и месяц, но не год… Ладно, Бог с ним с этим. Что-то я увлёкся пустыми рассуждениями на отвлечённые темы.

С другой стороны, а чем ещё заняться сидя в самолёте у иллюминатора? Только думать и беседовать с самим собой на отвлечённые темы.

Нет, конечно, можно ещё много чем заняться – всё ж, лечу я не просто «первым классом». Я личным самолётом перемещаюсь! В котором есть и бар, и закуски, и хитрая спутниковая Всесеть, и даже диван раскладывающийся имеется на случай, если мне приспичит ещё и блядей с собой в небо взять и использовать их по прямому назначению… Хотя, к чему какие-то левые бляди, когда есть ТАКИЕ стюардессы, как здесь? Одна из них вот совсем недавно покушать привозила на специальном столике. И, когда толкала его вперёд по проходу, слегка наклонялась вперёд так, что не залипнуть на её видимые в вырезе формы полушария было, пожалуй, выше сил любого мужчины… От привезённой ей еды, я, кстати, всё равно отказался – не ем я жареного мяса и термообработанных овощей. Не ем.

Личный самолёт… Не крутовато ли для шестнадцатилетнего шкета? Пожалуй, нет – не крутовато. Достаточно вспомнить, что этот «шкет» является родным сыном Московского Князя, на землях которого два аэропорта расположены, входящие в десятку крупнейших на Европейской части континента.

Личный самолёт… технически готовый, обслуженный, заправленный с полным экипажем, он, оказывается, ждал меня в Пулково всё это время. Все эти недели. И это теперь действительно мой ЛИЧНЫЙ самолёт. Не самолёт Рода, а именно мой личный… отец так распорядился.

Хотя, чему я удивляюсь? У каждого из моих братьев такой есть, почему бы и у меня не быть? Тем более, что заводик, который вот такие вот люксовые «птички» собирает, тоже в Московском Княжестве расположен – «Яковлев». Ма-а-ахонький такой заводик… тысяч на сорок плюс сотрудников, который ещё истребители выпускает 4++ поколения.

Вот я сейчас и летел в личном самолёте, любуясь сверху снежными облаками через чистое, как слеза младенца, стекло иллюминатора. Летел и грустно вздыхал – прав был Тверской: самолёт – это не то. После полётов на «Пегасах» – не впечатляет уже. Вот совсем. Не те ощущения.

За столиком напротив меня сидела, копаясь в своём ноутбуке Алина Милютина. Ну а что? Было бы не правильным, имея в распоряжении личный самолёт, не подкинуть её до дома, раз уж вышла такая оказия. Всё ж, лететь-то всего час, тогда как трястись на поезде – почти четыре. А выходной – он не резиновый. Туда четыре часа, обратно ещё четыре – уже восемь из двадцати четырёх. Целая треть. И это ещё, если считать ночь за часть выходного, отложив сон на как-нибудь потом.

А на самолёте – всего два часа. Ну, ещё езда по городу – полчасика в одну сторону. Удобно же! «Красиво гнить не запретишь», как говорится.

Что вообще происходит? Да так, ничего сверхвыдающегося – у меня день рождения, и я лечу на его празднование домой, поскольку начальство Лицейское расщедрилось на выдачу мне увольнительного, как раз приуроченному к этому дню… ну и к воскресенью, раз уж так удачно всё совпало…

В общем, после моего перевода на «старшую половину» прошла неделя, за которую я умудрился успеть сдать целых три предмета: Русский язык, математику и физику. И не сказал бы, что это легко мне далось. Поднапрячь свою отбитую головушку пришлось и в том мире, и в этом, как стахановцу, в две смены вкалыва. Благо, данные науки не слишком друг от друга отличались в обоих мирах. Разве что, некоторые теоремы и законы другими фамилиями назывались. Но, именно некоторые, не все. И только имена другие, но не содержание, смысл и доказательства. Похожести было значительно больше, чем различий. Правда, это только школьный курс, уверен – на, хотя бы даже институтском уровне, не говоря уж о профессиональной науке, различий гораздо больше. И там такой вот фокус уже не прокатит.

Сдал. Три из двадцати семи. Осталось двадцать четыре. Не на высшие баллы, конечно, но для зачёта хватит. За что был удостоен очередной личной встречи с Директором сего славного учреждения.

Булгаков «целочку» из себя строить не стал. Не пытался делать вид, что того разговора у него с моим отцом не было. И что я понял из него что-то не так. Даже наоборот – прямо подтвердил, что я всё понял правильно: отец действительно требует, чтобы он на меня давил. И давил, как можно сильнее. И Император такую политику Петра Андреевича одобрил. Так что, всё верно – я не ослышался.

Вот только, то самое загадочное «В…», о котором они говорили, оказалось не «войной» и не «войсками», как я уже себе успел нафантазировать. Невозможность для меня быть отчисленным из Лицея никуда не делась: в этом «стартовые» условия не изменились.

«В…» – это «выходные».

Я, сперва, даже и не понял, что полковник имеет в виду, когда это услышал. Как можно вообще бояться выходных? Что за несуразицу он несёт?

Ан, оказывается, можно. Да ещё как можно!

Только не самих выходных, а их отсутствия. И теперь выходные и увольнения для меня – не право, а привилегия. Привилегия, которую надо зарабатывать успешной учёбой. Вот, на этой неделе: три плановых экзамена я удовлетворительно сдал, неудов на основных учебных занятиях не нахватал, дисциплинарных замечаний не имел – получи выходной. На следующей: провалишь хоть один из пунктов – останешься без выходных. Ещё и работы какие-нибудь принудительные получишь.

И вроде бы, на первый взгляд, ерунда. Подумаешь, какое-то там отсутствие выходного – с тем же карцером даже сравнить некорректно. Но это только на первый взгляд! Ведь, ерунда – это одна неделя без выходных. Ну, две недели… А после третьей уже взвоешь и волком на стены начнёшь кидаться.

Работы без выходных боятся даже те, кто уже встречался лицом к лицу со смертью. В этом старые жуки, блин, правы… ну так, на то они и старые! Опытные, зарраза!

И это ещё даже без учёта наличия в городе Милютиной с её новой студии звукозаписи, куда я прорваться хотел так, что у меня всю неделю «левая задняя» от нетерпения подрагивала. Музыка, а ещё точнее, популярность – она же, как наркотик! Ты с неё просто так не «слезешь» – «ломки» начинаются буквально физические. Те, кто считает, что артисты всё делают только ради денег – эпатируют, интригуют, режут вдоль и поперёк своё лицо и тело, сумасбродничают и устраивают скандалы, те – очень ошибаются. Артисты делают это, в первую очередь, ради внимания и популярности. Ну, а во вторую, третью и так далее – из-за денег, да. Тоже не маловажный момент, сбрасывать который со счетов нельзя: популярность всегда очень хорошо монетизируется, так как, где внимание человека, там и его деньги…

Мари сидела от нас отдельно. Практически, на противоположном конце солона самолёта. Неторопливо тянула там какой-то безалкогольный коктейль и лениво прокручивала ленту в своём смартфоне. «Игнорирует» нас. Делает вид, что «обиделась». Она это с первой минуты полёта делает. Даже ещё чуть раньше – с того момента, как увидела на взлётной полосе, что из подъехавшей к трапу машины вышел не я один. Что вслед за мной вышла Алинка, которой я, в полном соответствии с правилами здешней вежливости, подал руку, помогая выбраться из солона. То есть, передо мной дверь открыл водитель, я вышел, чуть склонился, подавая руку, на которую оперлась вылезающая следом за мной, через мою же дверь Алина.

Вообще, стоило бы, наверное, вообще машину кругом оббежать, чтобы открыть ей дверь с её стороны, но на это уже я не пошёл бы – слишком геморно. Но Мэри хватило и этого. Она фыркнула, вздёрнула носик и, не дожидаясь нас, скрылась внутри самолёта…

Да – Княжна Борятинская тоже летела со мной, на моём личном самолёте. А что, разве могло быть иначе? Разве на официальном праздновании моего шестнадцатилетия в Московском Кремле могло не быть моей официальной невесты? Или могла она добираться из одного со мной учебного заведения до Кремля каким-то иным способом, кроме совместного со мной перелёта?

Нет, так-то, теоретически, могла конечно! Вон, у неё и самой, уверен, личный самолёт имеется, чай Борятинские не беднее Долгоруких будут. А, если и беднее, то ненамного. Но вот на практике – такое её действие (или моё действие – не пусти я её в самолёт) означало бы скандал в Дворянской среде, которая очень внимательна и чутка к подобным вещам и жестам. А скандал мне сейчас не нужен. Не готов я пока к скандалу… с отцом. Нет у меня достаточно крепкой позиции и аргументов, на которые я смог бы в этом скандале опереться – сомнёт и не заметит. А я полечу обратно в Лицей снова избитый, ничего не добившийся, да ещё и с возможным ужесточением «режима отсидки». С отца станется!

Не готов – пока. «Потом» скандалить так и так придётся. От этого не уйти. Слишком разное у нас с ним виденье моего будущего.

Алина закончила копаться и передала мне через стол полноразмерные профессиональные студийные наушники, подключённые к её ноутбуку через внешнюю звуковую карту. Я их принял с кивком и надел на свою голову. Немного подвигал, подогнал под свои уши и кивнул девочке. Она кивок приняла и включила воспроизведение.

'Про небо в январе, знаешь только ты

Про мои сны, знаешь столько

Мне некуда бежать, не могу сказать

Как устало солнце биться

А я и не знала, как люблю дождь

Туман в городе моём серый

И он цвета глаз твоих, цвета волос

И имя серое твоё дождь…' – полилась знакомая мелодия и знакомые слова, выводимые знакомым Алининым голосом. Та самая песня, которую я прислал ей в виде строчек и нот в начале недели. Над которой мы с ней всю эту неделю работали удалённо… точнее, она-то работала вполне себе очно со своими профессионалами в студии, а мне каждый вечер отправляла результат их труда за день, чтобы я прослушал и внёс свои правки, над которыми им предстояло корпеть весь день следующий, чтобы вечером прислать мне на суд новый исправленный вариант.

А сегодня рано утром я впервые зашёл на студию очно. Да – я вырвал несколько часов из жёсткого расписания моего «выходного», чтобы позаниматься тем, что мне действительно нравится, а не тем, что меня заставляют делать другие. Хоть это было и не просто: пришлось подняться в три часа ночи и сделать все необходимые к празднованию приготовления заранее, до начала действия увольнительной, освобождая этим время для студии. Жаль, только, что как не старайся, а более двух с половиной часов выгадать не удалось. И это даже с учётом наличия подготовленного к вылету личного самолёта.

Два с половиной часа – так мучительно мало после двух с лишним месяцев невозможности занятия любимым делом. Мужики, которых семьи, работа, быт, жёны не отпускают на их охоту, рыбалку, дельтапланеризм или сходку лукарей, прекрасно меня поймут. Это чувство, когда ты вроде бы, наконец, вырвался, добрался, дорвался… но у тебя только два с половиной часа и ни минутой больше.

Два с половиной часа… Что я успел за это время? Да почти ничего: только вчерне записать свою песню. Не Алинину, а свою. Ей я, как уже понятно, отдал «Дождь» авторства Максим – решил не упарываться только по року, но и попсой немного разбавить. Помнится Максим была, в своё время, ничуть не менее популярна, чем Пикник или КиШ. А себе… себе я «приснился» с «Песней идущего домой» Вячеслава Бутусова.

Фактически, два «Дождя». Сходные темы, приятные чуть щемящие мелодии, создающие, как бы, иллюзию диалога между Юрием Кавером и Алиен в их песнях. Этакие «вопрос-ответ»… Пиарщики на студии посчитали это неплохим ходом, удачным решением.

Сейчас вот я прослушивал последний результат правок по «Дождю» Алины. Мой «Дождь» всё ещё в разгаре производства. Первые результаты по нему появятся только под вечер. Соответственно, прослушать и поправить я смогу их только ещё через сутки, так как выходной закончится, и начнётся новая рабочая неделя, с новой тройкой экзаменов. Вторая из девяти назначенных мне. Да-да, я знаю, что девять недель – это не два месяца, это чуть больше. Это почти два с половиной уже. Но – округлил немного, утрировал, что б звучало круче и пугало больше… А так: двадцать семь экзаменов, по три экзамена в неделю – девять недель. Одна прошла – осталось восемь. «Лиха беда начало», как говорится. Правда, я бы всё равно не назвал такое расписание «щадящим», «удобным» или хотя бы «нормальным». Оно однозначно соответствует словам «напряжно» и «изматывающе», усталость-то накапливается.

* * *

Глава 28

* * *

Белые стены, белый потолок, белые занавески на окне с белым подоконником. Большой горшок с высокой разлапистой орхидеей с цветами странного фиолетово-розового цвета с белыми крапинами… или наоборот: белыми цветами с розово-фиолетовыми вкраплениями. Сложно сказать – она же за занавеской, её не очень хорошо видно.

Белый снег, медленно, большими крупными хлопьями падает за окном. Это в Петрограде – снег «первый», здесь в Москве – он уже даже не «второй». Он «постоянный». Правда, «лёг» на землю он тоже лишь этой ночью. Начал падать после десяти часов вечера и до сих пор вот никак не остановится – валит и валит. Городские службы уже с ног сбиваются, расчищая и расчищая улицы. Пробки на дорогах дичайшие. Хотя, до тех, какие в мире писателя бывают, всё равно, не дотягивают. Ведь, помнится, я уже несколько раз упоминал, что личный легковой транспорт у граждан здесь редкость. А тяжёлая техника – на то и тяжёлая, чтобы даже двадцать-тридцать сантиметров снега не замечать на дороге, пробивая себе и другим путь своими большими колёсами с глубоким агрессивным протектором.

Мне, слава Творцу, не пришлось насладиться всеми прелестями московских пробок сегодня: за мной вертолёт прилетел Княжеский. Точнее, целое звено вертолётов… боевых. Один гражданский и четыре боевых, взявших центральную машину в «ромб».

Однако, всё по порядку.

Мой частный самолёт из Петроградского Пулково в Московское Шереметьево прилетел штатно и без происшествий. Ему даже не пришлось кружиться над аэропортом, дожидаясь, пока ВПП для него от снега расчистят – всё было сделано уже заранее. Оставалось только выйти на курс, выпустить шасси, снизиться и сесть. Что пилот виртуозно и проделал. Нас в салоне даже не тряхнуло почти.

Внизу, на самой ВПП, к борту самолёта подогнали трап, а следом за трапом подъехала знакомая мне уже красненькая тонированная машинка Милютиной.

Алина, поблагодарив за то, что подкинул до города, вежливо попрощалась и поспешила к гостеприимно уже распахнутой для неё водителем двери. Девочка забралась внутрь, водитель закрыл дверь, машинка умчалась вдаль, по своим делам.

То, что мы летели с Милютиной на одном самолёте в Москву, совсем ещё не означает, что она приглашена была на празднование моего дня рождения в Кремле. Нет. Об этом и речи не шло – не её уровня мероприятие. Не для Бездарей. Там нынче будут только Дворяне.

На довольную ро… эм, сияющее почти не скрытым довольством красивое лицо Марии Борятинской, в этот момент, было… хм, хотел сказать, противно смотреть, но это будет ложью. На Мари мне всегда смотреть не противно. «Наследство» раннего Юры даёт о себе знать. Я на это её лицо засматриваюсь, какое бы на нём выражение не было. Трудно взгляд отвести – всё ж, она красавица. И знает об этом.

Так вот, Алина уехала. А мы с Мэри спустились по трапу и прошествовали немного дальше по полосе, туда, где как раз и поджидали на ВПП ранее описанные пять вертолётов в Княжьим Гербом на своих хищных бортах.

Это Милютиной, как, пусть и богатой, но, всё одно, простой смертной, предстоит тащиться домой по всем Московским пробкам. Нам же с Мари, Княжне с Княжичем, такое не престало. Нам положено воспарять над грязью и проблемами. Нас доставят непосредственно в Кремль, минуя заторы и пробки.

Точнее, должны были доставить прямо в Кремль. Вот только я воспротивился этому. Приказал пилоту, под угрозой физической расправы, изменить курс и лететь к той больнице, где сейчас лежал Матвей. Я ведь не просто знал, что там есть своя вертолётная площадка для принятия особо срочных и важных пациентов, я эту площадку даже видел… когда ранее сам в ней лежал. Видел в окно, как винтокрылые машины садились и взлетали с этой площадки. Из своего окна палаты видел.

Пилот… кстати, спорить даже не собирался. Он только сообщил диспетчеру и сопровождению о смене маршрута, и мы полетели. Для Мари отдельного вертолёта припасено не было, так что, пришлось и ей со мной к Матвею отправляться. И пофиг, какие у неё могли быть на это время назначены планы – я не стал даже спрашивать. Мог бы, и, наверное, это было бы даже правильным. Наверное. Но я не стал.

Вертолёт в мегаполисе – это удобно. Вполне теперь понимаю тех буржуев, которые их себе покупают для ускорения перемещения своей важной буржуйской задницы по городу, на самые разные встречи и переговоры.

Точно так же понимаю я и власть имущих, которые этих буржуев обламывают, вводя разнообразные запреты на полёты над своими городами – небо для Небожителей. И нечего в нём всяким левым толстосумам делать. Небо не для тех, у кого деньги, а для тех, у кого Власть! И Сила. Вот только, как-то очень странно понимать, что к «тем, у кого» теперь причислен почему-то и я сам. И только поэтому сижу теперь внутри летающей машины, глядя на проползающий внизу город с его автострадами, площадями, парящими выхлопными трубами, пыхтящими, как будто игрушечными машинами, копошащимися, маленькими, как муравьи, людьми, свысока, а не ползу, копошусь и пыхчу там – внизу.

Долетели быстро. Говорю же – удобная штука личный вертолёт в городе. По-моему, даже десяти минут не прошло, как мы уже приземлялись на специальной площадке на крыше здания больницы.

Приземлился только наш, центральный вертолёт. Четыре сопровождавших, то ли «Чёрных акулы», то ли «Аллигатора», то ли, я вообще не представляю, как они тут могли называться, но это для меня и не так важно, всё то время, что мы садились на крышу, высаживались и заходили через специальную дверь внутрь здания, продолжали кружиться над нами, хищно поводя своими носами в воздухе и выискивая опасность, которую могли бы подавить своими ракетами и жадно зияющими стволами пулемётов.

Опасности не было. Мы с Алиной и встречавшим нас доктором вошли – «Акулы» улетели куда-то. Видимо, туда, где могли приземлиться и подождать окончания нашего визита. На крыше у них такой возможности не было: вертолётная площадка ведь рассчитана была лишь на одну машину, а не на пять сразу.

Ну, да и Творец с ними. С ними, со всеми.

Я сидел в белой ОВП-палате рядом с койкой брата. Охрана палаты, приставленная Князем, осталась снаружи. Пропустили внутрь они меня без вопросов, видимо, успели получить все необходимые распоряжения, пока вертолёт ещё летел к больнице.

Мари вошла в палату со мной вместе, даже поздоровалась с лежащим без движения Матвеем. Но очень быстро почувствовала себя не в своей тарелке, и, чтобы избежать дальнейшей неловкости, предпочла отойти к окну и «оставить нас одних», не отвлекая и не мешая своим присутствием. Вела она себя тихо, как мышка. Понимала, что не лучшее время и не лучшее место сейчас здесь, чтобы на мозги капать и обиды высказывать.

– Ну, здравствуй, братец, – тихо выдохнул я, берясь своей правой рукой за его холодную и тонкую кисть. Холодную и тонкую… да уж, лежание в коме ещё никому не шло на пользу, таким болезненным и худым Матвей, на моей памяти никогда ещё не выглядел. Всё-таки внутривенная «диета» будет даже пожёстче, чем та, на которой я, к данному моменту, уже почти тридцатку сбросил. Да уж, теперь мы с ним даже в этом похожи…

– Как же ты так, братишка? – проговорил я и пригладил левой рукой его непослушные волосы, успевшие заметно отрасти. Ногти-то ему персонал подстригает, а вот причёску пока не трогают. – Как же не уберёгся-то?

Смотреть на него, вот такого слабого, было больно. Почему-то появлялось непонятное, нелогичное чувство вины. Как будто я мог что-то тогда сделать, но не сделал. Хотя, что? Что именно? Как я ему мог помочь, сидя в покорёженном броневике на дне Москвы-реки? Да и само нападение: не на меня была охота, а на них с Мари. Не будь меня в том кортеже, это не остановило бы нападавших… хотя, не реши я ехать на студию, кортежа и вовсе бы не было.

Интересно только, почему был именно кортеж в тот раз, почему не вертолёты, как сегодня? Хотя, если подумать, то рядом со студией площадок, на которых мог бы приземлиться вертолёт, не было. Ни специально оборудованных, ни импровизированных.

– Эх, братишка! – наклонился я и в чувствах прижал свой лоб к его лбу. – Возвращайся уже скорей из своего путешествия. Возвращайся, Матвей! Ты нам нужен! Просыпайся уже… а то проспишь: Ленка за другого замуж успеет выйти!

Я закрыл глаза, которые защипало. В горле встал неприятный ком. Голова опустела до звона. Почему-то снова вспомнился Маверик, и плеснуло злобой на него. Хотя, причём тут Маверик? Он уже мёртв давно. Он же ещё до этого покушения умер, так что, явно не причём. Просто, дурацкая ассоциация.

Я сильнее зажмурился, чтобы не дать вырваться начавшим скапливаться непрошенным слезам. Мужчины не плачут… при свидетелях. Единственные, кому мужчина может показать свои слёзы – это родители и жена. Жены здесь у меня нет, а родители… не те у меня с ними отношения. Одна чуть не утопила, другой чуть досмерти не забил. Какие им слёзы? Так что, нет – надо напрячься, сильнее зажмурить глаза и удержать свои эмоции в себе.

– Возвращайся, Матвей! Возвращайся! – снова прошептал я сквозь стиснутые зубы. – С Тверскими я порешаю, ты только возвращайся…

Потом я отнял свой лоб от его лба и разогнулся. Посмотрел на потолок, пережидая особенно сильную резь в уголках глаз, провёл по ним левой рукой, правой сильнее сжал кисть Матвея.

– Возвращайся, братишка, возвращайся, – повторил я. Потом отпустил руку, поправил причёску брата, поправил его одеяло, встал со стула посетителя и направился на выход из палаты. К сожалению, здесь я больше ничего не мог сделать. Не Целитель я.

На выходе меня как-то повело, в теле появилась непонятная слабость, а в голове и груди возникли знакомые «предполётные» или «постнокаутные» ощущения. Я схватился рукой за дверной косяк, пережидая их. Наверное, слишком долго сидел и слишком быстро встал, да ещё расчувствовался, вот давление и скакнуло – бывает.

Но, минутная слабость прошла, я отлип от косяка и, кивнув сопровождающему, ждавшему у дверей палаты, более не оборачиваясь, пошёл обратно к вертолёту вместе с Мари, что уже пристроилась слева от меня.

В ногах ещё чувствовалась некоторая тяжесть и лёгкая дрожь, но уже меньше. Да и плевать на неё! Надо было взбодриться, взять себя в руки и готовиться к предстоящему празднованию. Ведь это, к сожалению, нынче не мой праздник. Нет – это официальное явление меня миру в качестве нового Дворянина, нового Одарённого в Семье Долгоруких. Мероприятие будет максимально освещено в прессе. Уверен – там будут просто толпы журналистов. А ещё представители всех соседских Княжеских Родов. Не праздник мне предстоял, а работа. Тяжёлая, и не слишком приятная… А ведь ещё и отец… с которым придётся стоять и улыбаться под камеры. Да уж, не до слабости тут. Совсем не до слабости.

* * *