Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 221 (всего у книги 349 страниц)

Глава 35

* * *

– Да уж, с английским у тебя действительно… не очень, – тихо хмыкнул Алексей Константинович, когда я закончил раскланиваться и сел обратно на своё место, с которого встал.

– Очень «не очень», – улыбнулся я, не поворачивая к нему головы, ведь народ расходиться-то не спешил.

– Такие потрясающие строки… с таким чудовищным произношением… – не смог удержаться от сокрушённого покачивания своей седой головой он. – Пожалуй, более наглядного доказательства твоих слов и не придумаешь.

– А я, разве, должен был что-то доказывать? – удивился я. – Это не доказательство. Это иллюстрация.

– Хм, понял тебя, – усмехнулся Алексей Константинович. – Никаких доказательств, споров или доказываний. Просто… как ты это сам назовёшь?

– Одна из попыток подобрать какое-то описание процессу творчества, индивидуального для каждого Гения, – с улыбкой ответил ему. – «Я – художник, я это так вижу». Не более того.

– Художник? Ты ещё и рисуешь?

– Нет. К сожалению, нет. Мне для этого не хватает развития мелкой моторики пальцев рук. Она напрочь убита набивкой кулаков и отжиманиями. Мне её едва-едва хватает, чтобы немного бренчать на гитаре. Не более.

– Ты умеешь играть? – вскинулся Алексей и тут же сделал кому-то из ещё не разошедшихся гостей знак.

– Ну, «три блатных аккорда» уже освоил. Пётр Моисеевич клянётся, что сможет подтянуть до уровня «испанской гитары». Мне очень хочется верить в его оптимизм. Если он окажется прав, то у меня в голове уже есть несколько потрясающих произведений на этот случай, которые совсем не хотелось бы отдавать кому-то на сторону… эх! – само собой вспомнилось исполненное Антонио Бандерасом «Десперадо». Даже пальцы зашевелились, словно бы нащупывая струны и начиная их перебирать. Ведь, исполнить самому нечто настолько крутое и сложное – это и впрямь было моей мечтой. Одной из… примерно такой же, как сыграть «Шторм» на скрипке…

Самое странное, что пальцы струны действительно нащупали. Я с удивлением открыл до этого мечтательно зажмуренные глаза и обнаружил, что за это время, что я ушёл в свои мысли, мне сунули в руки настоящую гитару. Где-то в доме быстро найденную гитару. Очень красивую и, судя по быстрой проверке звучания, качественную и хорошо настроенную.

Нет, та, которую я себе не так давно, после выхода из «петли» и белой комнаты, купил, была, пожалуй, получше, но класс инструмента был аналогичный. Играть на такой – приятно. Совсем не то, что на тех «дровах», которые я приобрёл на учительскую зарплату в мире писателя для упражнений и ускорения разучивания нужных мне песен.

А ещё, народ не спешил расходиться. И все смотрели на меня с ожиданием.

– Что ж… «вы хочете песен – их есть у меня», – пробормотал я, улыбнувшись, и ударил по струнам. Проскочил проигрыш, вступление и запел.

– 'Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле

Одеялом лоскутным на ней

Город в дорожной петле…' – нет, ну а что? Какие ещё варианты выскакивают «по умолчанию», в небольшой компании при наличии гитары, кроме Цоя? А у Цоя? Естественно – «Звезда по имени Солнце»!

Да и учат её, при игре на гитаре, первой. Так, почему нет? Вроде бы ничего «провокационного» для этого мира в ней не было… ну, я на это надеюсь. По крайней мере, сам ничего такого не усмотрел. Так что…

– 'А над городом плывут облака

Закрывая небесный свет

А над городом желтый дым

Городу две тысячи лет

Прожитых под светом

Звезды по имени Солнце…'

Я играл. И даже… не так уж плохо получалось! Хотя, чего там получаться-то? Аккорды ж простые, без какой-то лишней вычурности, а пальчики мои, оказывается, за время «петли» и после неё, к струнам и ладам попривыкли. Не столько напряжение вспоминания я испытывал, сколько… удовольствие?

Всё-таки, это совсем разные ощущения и чувства, когда ты поёшь в студии только микрофону и звуковику, и, когда ты поёшь перед кем-то, перед публикой. Это… получается, что же? Мой самый первый концерт? Да ещё и сольный! Без подтанцовки и разогрева…

Так, что же? Надо выдать! И я подналёг на струны, заставляя их звенеть ярче и яростней.

Песни Цоя… они странные. Никто и никогда уже не споёт их так, как пел сам Виктор Робертович. Да оно, наверное, и не нужно. Каждый, из тех, кто брался их перепеть, всегда пел их по-своему, по-новому. И песня каждый раз раскрывалась так, как не раскрывалась до того. Пожалуй, именно песни Цоя идеальны для каверов. Ведь с каждой новой перепевкой они становятся только лучше… ну, это моё мнение. Личное и очень субъективное.

Вот я и не стремился подражать Цою, с его… прямо скажем – отсутствием голоса. Я пел по-своему. Как мог и как умел. Благо, Великий Писатель голосиной в этом рождении меня точно не обделил.

– 'И упасть, опаленным звездой

По имени Солнце…' – песня закончилась. Я проиграл заключительные аккорды, становился и опустил гитару. Снова несколько секунд тишины, а потом овации. Снова поклоны… приятно, ангел вознеси! Приятно, когда тебя принимают!

И пусть песни не мои… так я ведь только что честно и прямо об этом сказал. Считай, признался… пусть так, что вряд ли кто понял, что я имею в виду, но на душе легче стало. Глупость, понимаю, ерунда полная: я ж и так кругом прав, мне ничего не предъявишь в этом мире, в суд не пойдёшь, иск не выставишь… а, всё одно – легче стало. Подсознание – странная вещь.

Однако, народ не хотел расходиться. Народ не хотел останавливаться на двух песнях. Народ требовал: ещё!

А я что? Я слабый человек – легко поддаюсь уговорам. Снова поднял гитару и ударил по струнам, начиная разгонять вступительную мелодию следующей песни.

Думал сначала затянуть того же Цоя, его «Пачку сигарет», но потом как-то постеснялся: курение, всё-таки… а я здесь себя позиционирую, как жёсткого ЗОЖника – неудобно может получиться. Так что, шаг от одного «бессмертного» сразу к другому. От Виктора Робертовича к Владимиру Семёновичу с его «Шуточной песней о переселении душ».

– 'Кто верит в Магомета, кто – в Аллаха, кто – в Иисуса,

Кто ни во что не верит, даже в черта, назло всем.

Хорошую религию придумали индусы:

Что мы, отдав концы, не умираем насовсем.

Стремилась ввысь душа твоя, —

Родишься вновь с мечтою,

Но, если жил ты, как свинья, —

Останешься свиньею…' – такое резкое вступление заставило присутствующих напрячься. А я поставил себе мысленную заметочку: разобраться, наконец, что же тут в этом мире, вообще с религиями? Где? Какие? Какое к ним отношение у людей? Можно ли вообще их как-то упоминать, или тут тоже существует местный аналог «статьи за оскорбление чувств верующих» с нехилыми штрафными санкциями и весёлой перспективой отъехать на ПМЖ куда-нибудь в сторону вечной мерзлоты.

Так что, это очень хорошо, что нынче, в этом доме собрались исключительно «свои», Долгорукие и крепко связанные с ними люди, которым не с руки «сор из избы выносить». Да и видеокамер здесь нет – отключены они. Можно расслабиться и петь, что хочешь, чувствуя себя в безопасности настолько, насколько это вообще возможно.

– 'Пусть косо смотрят на тебя, – привыкни к укоризне.

Досадно? – Что ж, родишься вновь на колкости горазд.

Е если видел смерть врага еще при этой жизни,

В другой тебе дарован будет верный, зоркий глаз.

Живи себе нормальненько,

Есть повод веселиться,

Ведь, может быть, в начальника

Душа твоя вселится…' – я продолжал петь, и лица, что были напряжены, начали-таки постепенно разглаживаться. Это радовало. Значит, религия здесь, всё-таки, не настолько табуированная тема, что её нельзя «касаться даже двенадцатиметровой палкой». Люди начинали улыбаться и даже немного двигаться в такт. Хлопать не решались, так как это могло бы помешать чёткости восприятия слов. А у Владимира Семёновича, весь смак, вся изюминка была всегда именно в словах. Музыка и мелодия у него… вторичны, так скажем. И это, если очень политкорректно выразиться. Со всем уважением к его таланту, который я, ни в коем случае, под сомнение не ставлю.

– 'Я от восторга прыгаю,

Я обхожу искусы,

Удобную религию

Придумали индусы…' – песня закончилась. И вновь рукоплесканиями. И просьбами: «Ещё! Ещё!..». Ну, как можно отказать таким милым людям? Которые так тебе рады и так тепло тебя принимают?

И я спел ещё.

Теперь про зарядку.

– Шутливая песенка: «Утренняя гимнастика», – объявил я и ударил по струнам.

– 'Вдох глубокий, руки шире,

Не спешите, три-четыре!

Бодрость духа, грация и пластика.

Общеукрепляющая,

Утром отрезвляющая

(Если жив пока ещё) гимнастика!..' – полетели в народ новые строки. Новые для них, бессмертные – для меня. И народ встречал их… благосклонно. Им нравилось. А остановиться, когда ты людям нравишься… очень трудно. Я бы даже сказал – невозможно.

Так что, я допел эту песню. Потом подумал и начал новую. Снова от Владимира Семёновича. Всё ж, формат его творчества идеально ложился на формат именно этой встречи: относительно небольшой коллектив, относительно неплохо знакомых людей. Этакий «квартирник» с небольшой поправкой на финансовый уровень собравшихся гостей. А ещё: отсутствие микрофона, подпевки, группы и любых других музыкальных инструментов, кроме гитары в моих, не самых умелых руках. Повторюсь: плюс для меня в песнях Владимира Семёновича – это простота их мелодии. Фактически, они все замечательно поются под один и тот же гитарный бой тех самых «трёх блатных аккордов», только что, где-то помедленнее, где-то поживее, без такой уж сильной принципиальной разницы.

Песня закончилась, началась новая. Теперь уже не шуточная, а очень даже серьёзная:

– 'Здесь вам не равнина – здесь климат иной.

Идут лавины одна за одной,

И здесь за камнепадом ревет камнепад…' – но зрители были уже достаточно хорошо разогреты, так что и эту приняли благосклонно. Ну а как бы иначе-то? Высоцкий же!

А я вдруг подумал, что, получается, выполнил очередной пункт из «Основных правил попаданца. Русского». Как они там звучали? «Убить Гудериана, замочить Хрущева, ввести помежуточный патрон 7,62×39, перепеть Высоцкого». С убить Гудериана и замочить Хрущёва – у меня без шансов, эпоха не та. Да и не слышал я что-то на уроках истории тут о Хрущёве. Про Гудериана слышал. Был тут такой Паладин… и, кажется, всё ещё есть, живой он, вроде (так что, не всё потеряно!). С промежуточным патроном… это не ко мне. Он тут и так уже есть. И семь-шестьдесят два, и пять-сорок пять. А вот с Высоцким я только что пункт закрыл… забавно.

Песня закончилась эмоциональным гитарным боем, закрепляющим накал страсти, вложенной в эти строчки. Снова аплодисменты, снова «Ещё!..». Ну, я, покопавшись в памяти, и спел ещё.

Теперь медленно и… романтично.

– 'Здесь лапы у елей дрожат на весу

Здесь птицы щебечут тревожно

Живёшь в заколдованном диком лесу

Откуда уйти невозможно…' – начал я петь… и вдруг подумал, что вот эта-то песня, как раз, может мне выйти боком! Но отступать уже поздно. Я уже начал её петь. И самые провокационные строки уже спел. Больше того: на них уже отреагировал тот, кто мог отреагировать… точнее, та…

Мари! Вот сахар! Вечно я «задним умом» крепок…

Мария Фёдоровна Борятинская. Она же из Югорска. А Югорск – это, блин, лес! Лес, лес, лес и ещё раз лес! Там кругом лес! Я там был с ней, я знаю. И лес этот «домашним» язык не повернётся назвать. Зато, «заколдованным» – запросто. А уж уйти оттуда…

Прямой, блин, намёк с чётким указанием!

А ещё то, что я, сообразив такое дело, тут же поспешил отыскать глазами Мари… и встретился этим взглядом с её… Установил зрительный контакт под проникновенные строчки

– 'Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели…' – что можно о таком сказать? Как это можно воспринять иначе?

Вот никак и не воспримешь. Допелся, называется, доигрался. Как теперь отмазываться будешь? Никак. Никак тут уже не отмажешься. Как это выглядит со стороны? Очень просто:

Безнадёжно влюблённый юноша написал песню своей любимой и отважился спеть её ей, глядя ей прямо в глаза, при скоплении свидетелей… и в присутствии её жениха. И никакие: «Вы не поняли, я совсем не это имел в виду!» уже не прокатят.

Сахар…

Но, допевать всё одно надо. И я допел. И про «терем с балконом на море», и про «рай в шалаше» и про «соглашайся»… И с каждой новой строчкой понимал, насколько глубже и глубже «попадаю», буквально сам закапываю себя.

Ведь только слепой и тупой не понял бы происходящего и не увидел бы в этом намёка. Слепых и тупых здесь не было… А присутствовали на моём импровизированном концерте и Алина, и Матвей.

А ведь ещё и, как назло, наследство от прежнего Княжича, того, каким я был до «пробуждения» не выбрало момента лучше и удачнее, чтобы проявиться! Мне, блин, хотелось, чтобы Мари поняла всё именно так. Княжич в моей душе ликовал просто! Он же таки, получается, признался ей в своих чувствах! И это наполняло мой взгляд, встретившийся со взглядом девушки той самой глубиной и теми эмоциями, которые в нём и должны были быть, чтобы соответствовать случаю. Да ещё и краска в лицо бросилась. Щёки мои буквально горели, а в солнечном сплетении возились ледяные черви… да-да: ледяные черви! Ни хера там не «бабочки крылышками трепещут», там ледяные черви возятся. Как бы кто не пытался поэтизировать, но ощущается это именно так!

– 'Соглашайся хотя бы на рай в шалаше

Если терем с дворцом кто-то занял', – прозвучало дважды практически формальное предложение «руки и сердца» в конце песни, прозвучал последний проигрыш, и я затих. И зрители все затихли. Даже аплодисментов, блин, не было! Все повернулись, как по команде, от меня к Мари. Молча и ожидающе. К запунцовевшей и опустившей глаза Мари… Которая, однако, в следующую секунду, гордо выпрямилась, вздёрнула свой носик и взяла под руку оказавшегося рядом Матвея.

А я… чтобы прервать неловкость и, чего греха таить, скрыть реакцию на то, что такое её действие больно резануло меня по сердцу, ударил по струнам, заводя следующую песню, начинавшуюся тихо и медленно.

– 'Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от детских своих катастроф…' – пропел я. И… сам же отвлёкся. Начал вдумываться в произносимые строки. Начал играть их. Не просто петь, а артистировать, проживать их. Тем более, что именно сейчас, в моём нынешнем возрасте, с моим нынешним опытом, воспринимались эти строчки… по-другому. Не так, как когда я слушал их в своём детстве. Тогда они были красивыми, но пустыми. Звучными, подбивающими на свершения, но… не цепляющими за душу.

– 'Детям вечно досаден

Их возраст и быт —

И дрались мы до ссадин,

До смертных обид,

Но одежды латали

Нам матери в срок —

Мы же книги глотали,

Пьянея от строк…' – и это было именно так. Это было правдой. Я помнил это. Помнил, как читал приключенческие романы в детстве, как они тогда волновали, как затягивали, как подбивали вскочить, схватить палку, представив её мечом и побежать срубать головы воображаемым врагам… и как я теперь просто физически не могу читать те же книги. Я вижу там теперь не приключения и веселье, а боль, боль и ещё раз боль, страх, потери и ужас беспомощности. Настолько чётко вижу, что тошнить тянет. Тошно становится от описываемых там ситуаций.

– 'И пытались постичь

Мы, не знавшие войн,

За воинственный клич

Принимавшие вой,

Тайну слова «приказ»,

Назначенье границ,

Смысл атаки и лязг

Боевых колесниц…' – продолжал я петь, буквально выплёвывая из себя слова. Невольно вкладывая в них свои чувства и своё мироощущение. Ведь я, в моём нынешнем возрасте и с моим опытом, успел наслушаться и боевых кличей, и истошного, рвущего душу воя боли, воя страха, воя потери… А тайну слова «приказ» не постиг до сих пор. Или постиг. Но совершенно не в том смысле, какой многим бы хотелось… ненавижу приказы! Приказы и командиров…

– 'А в кипящих кострах прежних боен и смут

Столько пищи для маленьких наших мозгов!

Мы на роли предателей, трусов, иуд

В детских играх своих назначали врагов.

И злодея следам

Не давали остыть,

И прекраснейших дам

Обещали любить;

И, друзей успокоив

И ближних любя,

Мы на роли героев

Вводили себя.

Только в грёзы нельзя насовсем убежать:

Краткий век у забав – столько боли вокруг!

Попытайся ладони у мёртвых разжать

И оружье принять из натруженных рук…' – больно. Каждое слово этой песни приносило мне боль тем, насколько правильным, острым и метким оно было. Нельзя ни убавить, ни прибавить, ни сказать лучше… Владимир Семёнович всё-таки был действительно Гений. Возможно, он и сам не понимал того, что пишет, того, что выходило из-под его пера, так как не воевал, не сидел, не поднимался в горы, не летал на истребителе… очень много всяких «не». Но как-то умудрился прочувствовать это всё. Прочувствовать и выразить правильными, болезненными словами.

– 'Испытай, завладев

Ещё тёплым мечом

И доспехи надев, —

Что почём, что почём!

Разберись, кто ты: трус

Иль избранник судьбы —

И попробуй на вкус

Настоящей борьбы!..' – я пел и чувствовал, что голос мой, до того, на предыдущих песнях, чистый, красивый и сильный, становился ещё сильней. Вот только утрачивал красоту. Он становился больным и уродливым, как то, о чём я пел. Сильным, жёстким, рваным, хриплым, больным… как у самого Владимира Семёновича. Наверное, от того, что горло уже сводило от тех эмоций, что волной поднимались и захлёстывали.

Я чувствовал. Я видел эти строчки… для меня не были пустым звуком слова «завладев ещё тёплым мечом». Пусть не мечом, а рукояткой пистолета, но из рук трупа оружие я уже вырывал. А уж «трус иль избранник судьбы» – это вообще удар ниже пояса. Каждый хочет видеть себя вторым… вот только, когда начинается реальная стрельба, выясняет для самого себя, что он – первое. И плевать даже, что сумел собраться, что сумел встать и побежать в атаку на пулемёты или ещё что-то признанное потом героическим сделать, получив ордена, медали, награды и прочее… себя не обманешь. И свой страх не забудешь. И никогда уже этот вопрос не посмеешь задать ни себе, ни другим… оставаясь честным с собой. Да и Герой… Когда-то я слышал одну очень точную фразу: «Если кому-то пришлось проявить Героизм, значит кто-то, где-то очень сильно налажал». Там, где не лажают и делают всё честно и, как положено, там нет места Героизму. Ему там просто негде проявиться. И настоящий Герой никогда не считает себя Героем, так как он просто исправил лажу. Лажу, которую надо было исправить. Сделал то, что должен был. Просто сделал. Просто то, что должен был…

– 'И когда рядом рухнет израненный друг

И над первой потерей ты взвоешь, скорбя,

И когда ты без кожи останешься вдруг

Оттого, что убили ЕЁ – не тебя…' – на этих строчках я вообще не справился с голосом и пропел не «его», как было в оригинале, а «её». Не смог иначе – перед глазами сам собой встал труп Анастасии Дмитриевны с дырками от пуль и струйкой крови, текущей из уголка рта. Труп, которому я даже глаза тогда не смог закрыть – не было времени. И этот взгляд, мёртвый взгляд мёртвых глаз останется со мной, в моей памяти навечно.

– 'Ты поймёшь, что узнал,

Отличил, отыскал

По оскалу забрал —

Это смерти оскал!

Ложь и зло – погляди,

Как их лица грубы,

И всегда позади

Вороньё и гробы!.. – дальше я петь уже просто не мог. Ни петь, ни играть. У меня тряслись руки и напрочь перехватило горло, вставшим в нём колючим комом, который никак не получалось протолкнуть. Ведь перед мысленным взором стояли тот мост с пулями «сучек», крошащими тела, бегущих на меня людей, и то кладбище, где их всех потом хоронили…

Я зажмурился, с силой зажал пальцами переносицу и отложил гитару.

– Извините, – чуть справившись с голосом, сказал я. – Сейчас…

Я зажмурился сильнее. Потом глубоко вдохнул и медленно, с силой, выдохнул. Замер на пару секунд, потом снова вдохнул и снова выдохнул. Открыл глаза. Убрал руку от переносицы, заодно проведя ей по щеке, проверяя, не мокро ли там. Нет. Не мокро. Слёз не было. Но руки тряслись.

Я сжал их в кулаки, снова закрыл глаза, ещё раз вдохнул и выдохнул. После чего открыл глаза и взял в руки гитару. Руки больше не тряслись – всё ж, я умею справляться с собой. У меня в этом большой опыт. Большой и болезненный.

– Извините, что-то горло перехватило, – заставил я себя улыбнуться. – Хватит на сегодня серьёзности! Шуточная песня, про горох! – объявил я, вставая на ноги с гитарой на перевес. После чего принялся в быстром и бодром, очень бодром и даже бодрящем ритме мучить струны. И, что самое интересное, у меня это получалось, хоть аккорды этой песни были куда, как сложнее и меньше мной тренированы. Но справлялся. Как с теми двенадцатью мишенями в тире. Просто брал и делал. И оно получалось.

– Уууууууу-яу! – бешено и истошно взвизгнул я подражая Бутусову, чью песню я теперь бессовестно плагиатил.

– 'Нас выращивали денно,

Мы гороховые зерна.

Нас теперь собрали вместе,

Можно брать и можно есть.

Но знайте и запоминайте:

Мы ребята не зазнайки,

Нас растят и нас же сушат

Не для того, чтоб только кушать…' – бил по ушам и нервам мой голос и моя музыка, вышибая из меня и из всех остальных предыдущее упадническое настроение. Ни к чему оно. И вроде бы получалось. Уже спустя секунд двадцать или тридцать, зрители с удовольствием прихлопывали и притопывали в такт. На лицах снова были улыбки. Инцидент был исчерпан… наверно.

* * *