Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

После физики, в соответствии с распорядком, было время обеда. Длинная перемена, за время которой, полагалось спуститься вниз, пройти по коридорчику-переходу и оказаться в школьной столовой, где и утолить свой успевший разыграться аппетит. В школьной столовой, которая, по уровню сервиса, отделки, качества, вкуса и разнообразия подаваемых блюд, вряд ли уступала хорошему ресторану, входящему в «Мишленовский список». Ну, или какой-то местный его аналог, существованием которого я ещё не успел поинтересоваться, но не сомневался, что таковое в этом мире есть.

Полагалось спуститься вниз, но «обязаловом» не было. Никто не гнал, не заставлял и с кнутом за спиной не маячил. А я…

А я, с далёкого ещё детства, терпеть не мог запахи школьной столовой. Да и не только школьной. Они всегда казались мне отвратительными. Да и вообще, само это помещение, предпочитал обходить пятой дорогой. Не нравилось оно мне. Неприятные ассоциации вызывало…

Хотя, когда был Княжичем, меня это ничуть не волновало и не смущало: с удовольствием, чуть не в припрыжку туда бежал и наворачивал там по три, по четыре порции, так, что только за ушами трещало. Неприятие запахов и обстановки школьной столовой – это загоны писателя. С которыми он, правда, вполне умел справляться (попробуй не справиться – сдохнешь на срочке от голода). Умел, но не любил.

И я теперь не люблю. А без необходимости, зачем себя мучить и пересиливать?

В общем, в столовую я не пошёл. Остался в классе. Достал заранее приготовленные пару яблок, два банана, очищенную морковку и бутылку чистой воды – обычный мой достаточный рабочий перекус. Тазик салата, квашеная капуста и всё остальное, требующее немного больших усилий и подготовки перед непосредственным «закидыванием в топку», ждёт моего возвращения дома.

Поглядев на извлечённые мной из портфеля, с позволения сказать, «блюда», Алина, остановившаяся в дверях, только сочувственно покачала головой.

– Диета? – спросила она.

– Диета… – подтвердил я с тяжким вздохом.

– Сочувствую, – тоже вздохнула и без тени иронии ответила она. – Составить тебе компанию?

– Если хочешь, – пожал плечами я. – А, разве, обедать ты не пойдёшь?

– Я не голодна сейчас, – улыбнулась она, отлипая от косяка двери и направляясь обратно к нашей парте.

– Сейчас? А потом? – осторожно уточнил я. – Потом ведь проголодаешься, а обед уже пропущен.

– Не переживай, столовая и буфет работают целый день. Никто не станет возражать, если я приду и поем позже, на другой достаточно длинной перемене.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами я и впился в бок румяного яблока.

* * *

Фрукты и овощи… хорошая штука, хорошая еда, лёгкая, вкусная, полезная. Однако, любой фрукт, да почти так же и овощ, процентов на восемьдесят-девяносто состоит из воды. Хорошей, качественной, идеально сбалансированной для лёгкого усвоения организмом воды.

Вот только, то, что легко и быстро усваивается, так же легко и быстро стремится организм покинуть, так как он – система, по определению, открытая.

Вот и съеденные мной яблоки с бананами, уже на следующей перемене, через урок, запросились на выход. Не «экстренно», не катастрофично, даже не настоятельно, но всё ж – к чему испытывать их вежливость и терпение на прочность?

Соответственно, на выход из класса заспешил я. Дело обычное, дело житейское, особого описания не требующее и в нём не нуждающееся. Вот только, зайдя в чистый, исправный, хорошо пахнущий и регулярно тщательно убирающийся специальным персоналом туалет, сделав свои мелкие дела, вымыв руки и стоя возле зеркала, вытирая их полотенцем, я внезапно стал свидетелем… Да, именно, что свидетелем.

Стоял я, получается, так, что сразу от входа меня не было видно. Воду я уже закрыл, так что шума от неё тоже не было. Да и шуршал бумажным полотенцем я так же негромко. Видимо, из-за всего из-за этого, трое подростков и посчитали помещение пустым.

Трое. Два пацана и одна девушка. Двое пацанов, один из одного со мной класса, другой из параллельного, из «Б», тащили, зажимая рот упирающейся и даже почти отбрыкивающуюся девчонку из «Д» класса.

Увлечённые своим действием, они проскочили мимо меня дальше вглубь туалета, к кабинкам, так меня и не заметив.

– Держи её крепче, – довольно проурчал один, передавая жертву полностью другому и принимаясь расстёгивать ремень своих брюк. – Сначала я, потом ты. Тебе какую дырку оставить?

– Рот не трогай, – осклабился другой. – Мне сегодня больше «орала» хочется.

– Договорились, – хмыкнул первый, справившийся с пряжкой и пуговицей, и уже начавший спускать штаны.

Скомканное бумажное полотенце из моих рук медленно освободилось и, неторопливо перекувыркиваясь в воздухе, полетело к полу…

* * *

Глава 33

* * *

Когда ты – медведь за сто восемьдесят ростом и всё ещё свыше восьмидесяти – весом, не забывающий о регулярных тренировках, в том числе и функциональных, да и раньше тоже чему-то такому уже учился, что заложило в развитие тела неплохую базу, то твой «лоу-кик» – штука сокрушительная. И тот пацан, что стоял ко мне ближе и начинал спускать штаны, прочувствовал его эффект на собственном теле сполна.

Почему именно «лоу»? Если подумать, а на это у меня некоторое время было, то человек, неожидающий нападения, поэтому расслабленный и открытый, да ещё и стоящий спиной к агрессору, очень уязвим. И есть не так уж много мест, в которые можно ударить так, чтобы гарантированно не убить, не покалечить, но, при этом, лишить боеспособности. И это точно не голова висок и затылок – табу для спортсменов рукопашников. Это прописано в регламенте практически любых соревнований. И этот запрет обоснован.

Бока, не прикрытые согнутыми в локтях руками – очень опасно. Для отрыва селезёнки достаточно удара с силой, эквивалентной всего шестнадцати килограммам, даже хрупкая девочка справится (доказано практикой и уголовными делами) – трудно ударить слабее. Да и бесполезно.

Плечи и руки – бессмысленно. А вот бедро – это да, в бедро можно вложиться без опасений, точно будучи уверенным, что эффект будет.

Да и, бить выше бедра без разминки – такое себе решение, рискованное. Поэтому, и «лоу».

Удар получился хороший, качественный, с оттяжечкой и вложением веса. Такой, какими каратисты на показательных выступлениях связки из бейсбольных бит ломают. Аж, самому понравился. Душевно получилось.

Однако, то – биты. Бедренная кость человека, да ещё и качественно защищённая мышцами – дело другое. Её попробуй ещё сломай!

Парень, не ожидавший атаки, осел, словно подрубленный, открывая мне хороший обзор на второго и оперативный простор. Чем я тут же и не преминул воспользоваться: мощный хороший прямой удар кулаком с задней руки, с шагом, с вложением веса и почти точно в незащищённую нижнюю часть лица мгновенно выключил для него свет. А заодно и звук, и всё остальное.

Собственно, и всё. Бой окончился толком не начавшись. Не зря мой шифу всегда говорит: на улице (либо в баре/ресторане/забегаловке) драться проще, чем на соревнованиях – разок, ка следует, сунул не успевшему ничего сообразить «быку» или «баклану», и валишь, что б менты не поймали, так как любой спортсмен автоматически зачисляется правоохранителями в «виноватые» и получает по всей строгости, просто по факту наличия какого-либо разряда.

На соревнованиях сложнее: там правила, ограничения, рефери, судьи, регламент, защитное снаряжение, которое ещё постараться пробить надо. А самое главное – твой противник, как и ты, полностью собран, сосредоточен и готов, как к защите, так и к нападению. Как наносить удар, так и принимать его. С ним всё не просто.

Я вздохнул. Очень хотелось поступить по заветам шифу: то есть, свалить побыстрее, пока не очухались, или зеваки не набежали, но… нельзя. Не солидно. Не поймут и не оценят.

– Брысь отсюда, – тихо, но веско велел я девчонке, растерянно грохнувшейся на кафельный пол задом, когда державший её ранее за локти пацан перестал держать даже себя. Она в непонимании и шоке подняла на меня глаза. – Брысь, я сказал! – пришлось повторить грознее и громче. Сообразила. Послушалась. Стыдливо запахнула на оголённой груди школьную то ли рубашку, то ли блузку (я в них не разбираюсь), вскочила на ноги, согнулась и убежала.

Я повернулся к тому, которого первым подрубил своим «лоу».

– Долгорукий? – изумлённо опознал-таки меня он. – Ты чего? У нас же ровно всё с тобой было? – попытался вскочить с пола он, но не смог, так как, не сообразив, опёрся на пострадавшую ногу, а она взяла и подвела, не послушалась. Такое бывает, когда хорошенечко отсушишь ударом мышцу, или связку какую – конечность становится буквально ватной и сама по себе гнётся и складывается, не спрашивая на то разрешения у посылающей ей управляющие импульсы головы.

Я промолчал, хмуро разглядывая это путающееся в своих же полуспущенных штанах чудо. Сам же пытался сообразить или просчитать, что дальше-то делать: изнасилование остановил, девчонке дал убежать подальше. Если умная, то побежит к администрации или к родителям. Или, что правильнее, и к тем и к другим сразу… но мне-то, дальше-то теперь что? Камер ни в туалете, ни в коридоре нет, единственного свидетеля я сам же и выгнал.

В раздражении я приподнял одну свою ногу в намерении спустить это самое напряжение на противника. То есть, пнуть его, как следует, куда придётся. Может быть, даже, как вариант, в голову – рубануть, да ретироваться отсюда. Пусть их кто-то другой в чувство приводит…

– Стой! Стой! Погоди, – поспешно поднял, защищаясь руки пАдонок, через «а», так как, в данном случае, от слова «падать». – Ты чего? Ты из-за «дэшки» что ли? Мы не знали, что она твоя, извини…

Я поморщился, но ногу опустил – шанс вырубить быстро упущен. Он ведь поднял руки, приготовился к удару – всяко успеет подбородок спрятать или отклонить. Это теперь его только забивать-затаптывать: долго, шумно, колготно, грязно и без гарантии. Ещё, чего доброго, умудрится ухватить, самого уронит, в борьбу переведёт… ну, по крайней мере, я сам бы в такой ситуации именно так и сделал. Нога, для боеспособности, большая потеря, но не фатальная, особенно в борьбе. Там и на одних руках можно много дел натворить.

Я снова поморщился. Даже хотел было сплюнуть, но передумал – плевать на пол не красиво и не культурно, пусть и выглядит пафосно. Поэтому поднял руку, посмотрел на покрасневшие отбитые костяшки – вроде бы кожа содрана не была, хороший удар получился, чистый, развернулся и пошёл вон из этого туалета. Молча и не оборачиваясь. А что ещё в такой ситуации делать?

* * *

Если кто-то думал, что на этом ситуация разрешилась и закончилась, то этот кто-то слишком наивен. Прям, как я.

Да – я очень надеялся на такой вариант развития событий. Не верил, но надеялся. Надежда не оправдалась. Надежда, вообще – сука. Она оправдываться не любит, выжимает последние силы и, все равно, не сбывается. Выгнать бы её из собственной головы и действовать эффективно, но нет – её ж хрен выгонишь. Редкостная гадость – не зря она на самом дне ящика Пандоры пряталась…

После окончания шестого урока, в наш класс заявилась делегация из класса «Б». Вместе с одним из давешних несостоявшихся насильников. Да ещё и классный наш, как назло, успел куда-то срулить по своим делам. Да и иных представителей администрации поблизости не наблюдалось.

Во главе делегации «бэшек» был высокий, но довольно тщедушный парень с зализанными назад черными волосами, одна прядка которых падала на лицо, словно у какого-то пафосного персонажа аниме. А ещё он загадочно и зловеще посвёркивал стёклами крутых стильных тонких прямоугольных очков, как будто тот самый персонаж. Японцы любят в своих мультиках такие типажи рисовать. Подозреваю, что откуда-то оттуда он свой интересный образ, которого теперь старательно придерживается, и срисовал.

Парня этого я знал. Тот самый Никита Галицкий, о котором ранее упоминала в памятном разговоре Алина.

Накануне вечером, я по этому пареньку, в числе других, тоже кое-каки справки во Всесети навёл. Не очень много нарыл, буквально, пару строк всего, но кое-какое поверхностное представление о том, с кем имею дело, получил.

Никита – старший сын Главы старого купеческого рода, одного из сооснователей федеральной торговой сети «Магнит» (да-да, такая интересная организация и в этом мире имелась). Не сказать, что это круче Волжско-Камского коммерческого банка, но величины вполне сравнимые. Совсем не простой парень.

– Здравствуйте, – с мягкой, но холодноватой улыбкой на лице, буквально списанной с персонажей тех самых аниме, поприветствовал сразу всех присутствующих он. – Алина, Лариса, – отдельно выделил двух лидеров нашего класса лёгкими вежливыми кивками он.

– Здравствуй, Ник, – кивнула Лариса, а Алина подошла и с улыбкой подала руку, которую Никита галантно принял и поцеловал. Правда, без какого-либо даже малейшего намёка на подобострастие или принижение своего собственного статуса.

– Какими судьбами к нам? Поболтать или по делу? – решила взять на себя инициативу именно Алина. Соображать она умела всё ж слегка побыстрее, чем Лариса.

Я ж, совершенно точно знал уже причину их прихода. От того, решил подготовиться – вещи собрать в портфель, чтобы после не отвлекаться. Много времени на это не ушло – эти трое ещё толком раскланяться-расшаркаться друг перед другом не успели, как я закончил. А, закончив, снял пиджак и принялся закатывать рукава на рубашке до локтей и выше – не хотелось одежду портить.

Мои достаточно демонстративные (скорее, просто несильно скрываемые) действия заметил хромой несостоявшийся насильник, тот, которому я по бедру своим «лоу» пробил. Заметил и заметно занервничал. Кстати, странно, что второго в их компании было не видно.

– Желал бы, конечно, только поболтать, – продолжая играть в галантность, витиевато заворачивал Галицкий. – Со столь приятными собеседницами всегда приятно это делать, но всё ж, повод для нашего прихода другой.

– Какой же? – преувеличенно изумилась и заинтересовалась Алина. И, по этой преувеличенности, было понятно, что что-то она уже знает… или специально делает именно такой вид: изображает плохую актёрскую игру, чтобы окружающие так подумали.

– Нужно уладить одно небольшое недоразумение, случившееся сегодня.

– Что же за «недоразумение» такое, Ник? – уточнила Лариса. Она в противоположность Алине хмурилась. Да ещё и руки сложила под грудью, демонстрируя закрытость.

– Ваш Юра напал в туалете на Сергея Винокурова и Сапожникова Андрея, – вздохнул Галицкий. – Сергея увезли в больницу со сломанной в нескольких местах челюстью, а Андрей, как сама видишь, до сих пор с трудом ходит.

– Юра? – удивлённо похлопала ресницами Алина, глядя на Никиту, затем всем телом повернулась к подошедшему мне. – Это правда? – затем чуть улыбнулась. – Ты меня удивляешь. Только вчера расспрашивал меня, о том, кто «против нас», а сегодня уже физически названных людей устраняешь? Мне нравится такой энтузиазм, – и встала, зараза рядом со мной. Но так, что я слегка позади неё оказался, как бы прикрыт от пришлецов её нешироким плечом.

– Предъявлять пришёл? – спокойно спросил Галицкого я, делая аккуратный шаг вперёд и в сторону, так, чтобы не задеть этого плеча девушки, и чтобы шаг этот мой не выглядел грубым жестом, резко отметающим предложенную помощь и защиту.

– Нет, что ты! – поднял руки перед собой в лёгком миролюбивом жесте Никита. – Уладить. Уладить состоявшееся недоразумение, не выводя его на какие-то более серьёзные степени.

– Уладить? – слегка даже удивился я такой формулировке. – Я остановил двух насильников, затащивших средь бела дня в мужской туалет девушку. Не вижу тут никакого «недоразумения». Вижу преступление. «Группой лиц, по предварительному сговору, с отягчающими».

– Насильников? – приподнял руки чуть выше Галицкий, а затем и вовсе развёл их в стороны. – Ты всё неправильно понял, Юр! Не было никакого насилия. Всё было лишь «ролевой игрой» и строго по обоюдному согласию.

– По согласию? – подозрительно прищурился я. Галицкий повернулся к своим, кому-то там кивнул, и в класс впихнули ту самую девчонку, опустившую голову и не смевшую поднять от пола глаза.

– Ты ведь не имеешь никаких претензий к Андрею и Серёге? – обратился уже напрямую к ней Никита. Та закусила нижнюю губу и отрицательно помотала головой, всё так же, не поднимая глаз. – Обвинений выдвигать не будешь и заявления писать не намерена? – добавил уточняющий вопрос Галицкий. Она вновь отрицательно помотала головой. – Вот видишь, Юр, не было никакого преступления, – повернулся он уже ко мне.

– А возраст согласия тобой достигнут, девочка? – хмыкнув на такую наглую самоуверенность этого мажорчика, спросил у пострадавшей я. – Тебе есть шестнадцать? Сколько тебе лет?

– Через месяц будет, – тихо буркнула она и вся сжалась, словно ожидая удара. Я посмотрел на Галицкого.

– Юр, – чуть склонил голову к плечу он и чуть заискивающе улыбнулся. Притом, что глаза его за стёклами очков, как я подозреваю, да почти уверен – без диоптрий, оставались холодными и внимательными. – Ну, не будем буквоедами: месяц – такая мелочь… они просто выбрали неудачное место для проявлений своей юной пылкости, не подумали, как их игры могут быть восприняты со стороны.

– Игры… – медленно проговорил я, внимательно глядя на девчонку, что смотрела в пол, но нет-нет, да глазками постреливала в мою сторону. И она точно знала, что я смотрю на неё. – Что ж… буквоедами не будем. Если… как тебя зовут? – обратился я к ней.

– Юля… – тихо буркнула она.

– Если Юлия действительно не имеет претензий, не собирается выдвигать обвинений, жаловаться администрации, – всё так же медленно говорил я, продолжая тяжелым взглядом смотреть прямо на неё, буквально подталкивая этим взглядом к действию, к принятию решения, к тому, чтобы возразить, хоть знак подать. – Если она и дальше согласна быть жертвой и терпеть такие «проявления страсти» с «ролевыми играми»… то, кто я такой, чтобы этому мешать, – тяжело вздохнул я: не сделала ничего, не кивнула, не вскинулась, не подняла взгляд, не подала знака. Только сильнее прикусила свою губу и ниже опустила глаза в ходе моего перечисления. – Если человек сам не хочет и не готов себе помочь, то пытаться помогать ему со стороны… бессмысленно… Подними глаза, девчонка! – чуть повысил голос я. Она сжалась, но приказ выполнила. – Посмотри на меня! Ты что, действительно не понимаешь? – блин, ничего не могу с собой поделать: бесят меня такие «овцы». Их еб… стригут, а они терпят. Жалобно блеют, жмутся по кухням, тихонько, в полголоса ругают власть, всех и вся, но, всё равно, терпят! Ничего не предпринимают, чтобы изменить положение вещей, даже, когда их прямо спрашиваешь, шанс даёшь. – Если сейчас промолчишь, то всё повторится ещё раз. И, в этот раз, уже я их не буду останавливать. Никто не будет! Ну! Говори!

– Я… – затравленно глянула она на Никиту, который, к его чести, не сделал ни малейшего движения, никак не подал ей никакого знака, оставив решать саму. Никаких угрожающих или останавливающих жестов, острых взглядов или подмигиваний. Он с внимательной вежливостью смотрел на меня. – я… не имею претензий к господину Винокурову и Сапожникову… – тихо проблеяла она и опустила глаза вниз.

Мне снова захотелось сплюнуть под ноги. Но, пожалуй, не ей, а себе. Неприятное чувство поселилось в груди.

Однако, плевать я не стал – собственный же класс-то. Сами ж здесь моем и убираем. Я перестал смотреть на эту «овцу». Полностью потерял к ней интерес. Отец десятки раз повторял мне: «Нельзя помогать человеку против его воли. Нельзя. Он сам должен попросить помощи. И не просто попросить, но и руку протянуть… только тогда – можно». И сам я, в своей достаточно уже долгой жизни, не раз и не два убеждался в правоте его слов. Больно убеждался. И фраза эта, со временем, трансформировалась в моём понимании в другую, куда более противную и вульгарную: «С опущенными не ручкаются». И им не поможешь, и сам вниз пойдёшь.

Я посмотрел на Галицкого. Успел заметить презрение в его взгляде, мимолётом брошенном на эту «овцу». А ещё, с удивлением понял, что он тоже ждал от неё каких-то действий. Ждал, что она что-то скажет, что-то сделает… даже, в какой-то степени, хотел этого. Но, она разочаровала даже его. И именно сейчас он окончательно перестал считать её человеком. Она перестала для него существовать. Всё – теперь это была живая говорящая мебель, с которой можно делать всё, что угодно. Даже просто забыть. Что он и сделал – забыл.

– Инцидент исчерпан? – спросил он уже меня.

– Да, – пожал плечами я. – «Нету тела – нету дела». Надеюсь, и у вас ко мне претензий нет? – повернулся я к хромающему Сапожникову, смерив его максимально тяжёлым, и даже угрожающим взглядом. Тот затравленно глянул на Никиту, после чего интенсивно замотал головой, отрицая даже саму мысль о возможности появления у него ко мне претензий. Чем заслужил свой квант презрения во взгляде Галицкого. Во взгляде, которого уже не видел.

* * *