Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Глава 22

* * *

Я ведь говорил уже, что куратор, вызвавшийся проводить меня, очень много знал чуть ли не о каждом дереве, что тянуло свои ветви к небу в бесконечных аллеях на территории Лицея? Так вот, он был не прочь поделиться этими знаниями. И наш путь от центрального входа административного здания к моему новому общежитию превратился в настоящую полноценную экскурсию, так как не по прямой мы к нему шли. Совсем не по прямой.

Больше двух часов бродили, наворачивая круги и петли по «старшей половине», благо время у нас на это имелось, да и посмотреть было на что. Взглянули на все семь зданий лицейских общежитий: три мужских, три женских и одно преподавательское (для тех работников Лицея, кто предпочитал не париться с покупкой или арендой собственного жилья в городе); прошлись мимо учебных полигонов, выделенных для отработки боевых техник Лицеистами, мимо спортивного комплекса; окинули взглядом учебные корпуса; оформились в Библиотеке (точнее, оформлялся я, а Давид Дмитриевич мне в этом помогал, служа поручительством моего нового статуса); посетили столовую, больше напоминавшую самый элитный из самых элитных ресторанов; прошли мимо клубного корпуса, постояли на набережной «Большого пруда», полюбовались со стороны на архитектуру Арены, чем-то напомнившей мне Римский Колизей; издали посмотрели на конюшни, зоосад и дендрарий… Лицей оказался поистине огромен! Чего никак нельзя было почувствовать и ощутить, да даже и заподозрить, находясь лишь на «младшей стороне», за её забором, на плацу и в казармах.

За два часа не было никакой физической возможности обойти здесь всё. И, чем дольше мы с Давидом Дмитриевичем ходили, тем чётче я это понимал. Однако, это ничуть не уменьшало меру моей благодарности за экскурсию. Ведь, по её итогу, я знал теперь, где искать хотя бы первостепенные, основные объекты из тех, которые мне могут, в ближайшее время потребоваться.

Завершилась она в холе общежития с номером «1-М», что очень логично расшифровывалось, как «первый курс, мужское», где мне предстояло прожить остаток этого учебного года. Джевахов, опять же, как и ранее в Библиотеке, помог с оформлением всех положенных документов, после чего мне был вручен ключ от моей комнаты, и мы с Давидом Дмитриевичем, наконец, распрощались.

Он пошёл по своим делам, я направился вверх, на четвёртый этаж – искать четыреста девятнадцатую комнату, номер которой был выбит на изящном брелке выданного мне администратором ключа.

Найти оказалось не сложно: четыре этажа, по двадцать комнат на каждом, первая цифра номера комнаты – это номер этажа, две последних – номер по порядку на этаже. Моя была предпоследней на этаже и окнами выходила как раз на Большой пруд, возле которого мы с Давидом Дмитриевичем недавно прогуливались.

Комната общежития… Блин! Да она немногим меньше моей Московской квартиры! Две спальни, зал, раздельный санузел с душем и ванной, холодильник, кондиционер, телевизор на полстены, два письменных стола с компьютерами и МФУ, шкафы под одежду, шкафы под обувь, шкафы под книги, ковры на полу и на стенах, двух (если не двух с половиной) спальная кровать в спальне…

С единственным «нюансом» или «неудобством» – комната рассчитана на двоих. И сосед у меня был…

О том, что комнаты не одиночные, мне сообщили ещё внизу, у стойки администрации, когда оформлялись мои документы. И о том, как моего соседа зовут, тоже. Правда, не сразу и не сами: пришлось отдельно просить, с отдельным «Пожалуйста», пока только устным, так как доступа к деньгам или иным финансово-материальным ресурсам у меня всё ещё не имелось, но хватило и этого, чтобы администратор повернул ко мне открытый журнал записи жильцов, позволяя рассмотреть и прочитать имя, записанное напротив номера комнаты, радом с которым, теперь было вписано и моё.

На самом деле, не то, чтобы личность соседа имела для меня такое уж первостепенное значение. Ужиться, пожалуй, я, имея за плечами свой жизненный опыт, мог бы, наверное, с кем угодно. Но… интересно же!

Однако, имя «Максим Семёнович Тверской», такую мою уверенность несколько поколебало, и заставило снова всплыть на поверхность вопрос: «Да что, вообще, происходит-то?!!». Или даже: «Какого хрена⁈». С какого такого перепугу, Долгорукого селят в одной комнате с Тверским? В жизни не поверю, что им неизвестно об отношениях наших Родов!

Под моим удивлённо-непонимающим взглядом администратор поспешил оправдаться и поднять перед собой раскрытые ладони.

– Это не моё решение. Приказ Директора! – чем только подтвердил мою уверенность в том, что всё они о нашей вражде прекрасно знают. А значит, сделано это специально. Вопрос теперь только: зачем? Чего Булгаков добивается, раз за разом, ставя меня в проблемные и конфликтные ситуации? Ему что, травматизма и мордобоя в подотчётном заведении мало? Добавить следует? Так, в нынешней ситуации, устроить это, как «Здравствуй» сказать. Можно даже с порога.

Спорить с администратором, впрочем, я не посчитал правильным – он ведь, всё равно, ничего не сможет изменить, даже, если я начну грозить ему немедленной физической расправой или пугать гневом отца. Так, к чему тратить время на нечто столь бесполезное?

Поэтому я кивнул, забрал ключ и пошёл наверх, к себе.

Очень повезло, что на дворе было утро (ну, грубо говоря, всё, что раньше обеда и позже полуночи – утро), и основная часть Лицеистов… хм, так и тянет назвать их студентами, в таких-то условиях обитания. Особенно, в сравнении с казармой первых двух курсов. Основная часть Лицеистов находилась на занятиях. А значит, сосед мой новый в общежитии отсутствовал, и я мог спокойно заселиться, не начиная конфронтации прямо с порога. Более того – имелась возможность, которой я непременно воспользуюсь, подготовить выгодным для себя психологическим образом будущее «поле боя».

Угловая комната, расположенная в торце здания на четвёртом этаже, помимо очевидных минусов (того, что она прямо под крышей и того, что её тяжело протапливать), имеет, как минимум, один такой же очевидный плюс – это вид из окон. И вид был премиальный: Большой пруд вместе со всей его набережной и частью парковой зоны.

Четвёртый этаж, при высоте потолков под четыре метра (говорю же – роскошные комнаты!) – это около двенадцати метров. Плюс ещё разные перекрытия, высокий холл первого этажа. Набегает на хорошую «стандартную» пятиэтажку. Высоко. Красиво.

Даже просто из окна смотреть приятно через стекло и сквозь занавески. А уж что тогда говорить о балконе? Который здесь был широкий, просторный, с кованой витой оградой и выдающимся козырьком над головой. Стоять на таком, опершись на перила и задумчиво глядя вдаль – одно удовольствие. И даже то, что балкон неотапливаемый и незастеклённый, а на дворе начало декабря, этого удовольствия совершенно не портило – напомню, с некоторых пор, жара и мороз меня практически никак не беспокоят.

Честно сказать, я завис. Застыл, захваченный в плен этими видами. Тишина, спокойствие, легкий ветерок, небо, начавший уже у кромки берега подмерзать спокойный пруд… хорошо!

Взгляд мой блуждал расслаблено по всей представшей картине. Внезапно, он за что-то зацепился, царапнул по восприятию и проскочил дальше, а я нахмурился, пытаясь сообразить, что же такое увидел, что заставило меня выпасть из моего прежде благостного состояния.

Сразу этого понять не получилось. Голова отказывалась переходить из режима релаксации в режим форсажа. Но, волевым усилием получилось заставить себя вспомнить и воспроизвести путь, которым до этого следовал по картине мой взгляд. Воспроизвести и повторить. Но сделать это уже медленно, вдумчиво и сознательно, внимательно рассматривая и анализируя то, что вижу.

Это дало свои плоды – я нашёл! Нашёл то, что меня зацепило: двое прогуливающихся возле берега пруда мужчин. Двое очень знакомых мне мужчин в офицерских военных мундирах. Один – в чёрном, другой – в белом: Земляк и Воздушник.

Отец, чью медведеподобную фигуру я узнаю из тысячи, и Булгаков. Прогуливающиеся вместе. В Лицее…

Очень мне стало интересно, о чём же они таком при этом говорят. Ведь, сто двадцать процентов, что о чём-то, касающемся меня!

Интересно настолько, чтобы не просто думать об этом, а начать действовать. Сперва, убедиться, что мне не показалось, что я не ошибся, и это действительно те, о ком я подумал, а не кто-то просто на них похожий.

Я быстро смотался в ванную, открыл там кран и набрал шар холодной воды литров на двадцать-двадцать пять. Очень удобно было то, что мне, как Воднику, не требовались для этого никакие ёмкости. Да и физическая сила для перемещения набранного объёма тоже, ведь я мог заставить воду летать. То есть, буквально: собраться воду в здоровенную слегка колышущуюся летающую каплю воды перед собой, которая, подчиняясь лёгким мысленным усилиям, будет двигаться туда, куда я захочу.

Да и скоростью истечения воды из крана я тоже не ограничен – так как способен приказать воде двигаться по трубам быстрее. Намного быстрее! Хоть это, наверное, и сильно напрягает всю технику, обеспечивающую нормальную работу водопровода.

Однако, не до осторожности и сантиментов мне нынче было: разговор мог закончиться в любую минуту, так что, терять секунды и нежничать с системой я не мог себе позволить.

Набрав необходимый объём жидкости, я быстро вернулся на балкон, «сжал» его и сформировал нечто напоминающее телескоп на треноге-подставке. Хотя? Почему «напоминающее»? Это и был телескоп. Рабочий и функциональный. Только полностью состоящий из сильно спрессованной воды. В последнее время, мне с ней стало работать даже проще и привычнее, чем с обычной, не спрессованной.

Несколько секунд, и фокус наведён на интересующую меня парочку. Я прильнул к окуляру, жадно всматриваясь в получившееся изображение, одновременно с тем, подправляя его и добавляя ему резкости.

И это были действительно они: Булгаков и Долгорукий. Полковник Булгаков и Полный Генерал Долгорукий. Оба, как уже ранее говорилось, в мундирах и при погонах.

Это подтверждение сильнее разожгло моё любопытство. Хотелось не просто видеть их, но и знать то, о чем они разговаривают. Однако, телескопа для этой цели было критически недостаточно, ведь, мало того, что читать по губам я не умею, так они ещё и стоят не самым удобным для такого моего занятия образом. Тем более, что даже и не стоят, а двигаются, перемещаются, прогуливаются.

Надо было искать другой способ. Делать что-то ещё. Я отлип от окуляра и рассеянно огляделся, судорожно соображая, что бы ещё предпринять, как до них добраться.

Взгляд упал на пруд… и застыл на нём. Пруд! Вода! Я могу слышать и видеть через воду, а эти двое стоят прямо на берегу, в непосредственной близости от кромки воды, чуть прихваченной неверным осенним ещё ледком.

Надо только сделать эту воду «своей»…

Я сосредоточился и потянулся к пруду своим вниманием… но, не добился успеха: он был слишком далеко от меня, и слишком большой, чтобы контролировать его сразу весь. Доля воды, что откликнулась на моё внимание, постоянно размывалась водой нейтральной. Удержать его не хватало внимания. Нужен был непосредственный контакт, чтобы это исправить. Я был почему-то уверен, что, если бы касался воды, то справился бы. Не с целым прудом, конечно, но с удержанием нужного объёма внутри него.

Непосредственный контакт… а почему бы и нет? Почему не попытаться… закосплеить Спайдермена? Ну, не совсем…Я положил правую руку на свой «телескоп» и сосредоточился, отдавая приказ объёму воды, его составлявшему. В следующую секунду, из телескопа в сторону пруда, выстрелила тоненькая ниточка-струна сжатой, спрессованной воды, чуть ли не уполовинившая «телескоп» из-за того, что пруд был действительно далеко от моего балкона, в двухстах-двухстах пятидесяти, а то и всех трёхстах метрах. И эта ниточка, натянутая и звенящая, как струна, соединила меня с поверхностью пруда, обеспечив тот самый, необходимый мне контакт.

Тут же всё стало гораздо проще. Несколько несложных волевых усилий, и вот я уже не я, а пруд. Та его часть, что была ближе всего к прогуливающимся мужчинам, которых я теперь и видел и слышал, словно, и правда, лично сам находился рядом с ними.

– … и что же, так и стоите на границе? Неужто у Молниеносного зубы затупились? Или нрав смягчился? – смог расслышать я знакомый голос полковника Булгакова.

– Не в этом дело, Вадик, – прозвучал после тяжёлого вздоха ответ моего отца. – Не в этом дело… Там сейчас очень туго в один узел сплелось столько всего, что ситуация совсем не так проста, как кажется. Борису просто не дают отдать тот самый приказ. Контрразведка проворонила подготовку к этой провокации, и мы упустили время. А теперь наша нынешняя группировка всё ещё недостаточна…

– Почти три десятка Богатырей – недостаточно? – изумился полковник. – На какую-то «Польшу»?

– Недостаточно, – хмуро ответил генерал. – По данным разведки, на той стороне сейчас порядка сорока Паладинов, восемь Пехливанов… и даже десяток Инкских Авкапхуру обретается. Так что, соваться туда – самоубийственно для нынешней группировки, Вадик. А снимать ещё Богатырей с других направлений – сложно, долго и опасно. Особенно сейчас, когда на востоке Осенсеи зашевелились. Да и Бессмертные снизу тоже своего не упустят, если мы в серьёзную войну ввяжется.

– Подожди, но Ханьцы же наши союзники? – нахмурился Булгаков. – Да и с Японией у нас «Вечный Мир»…

– На бумаге, – вздохнул снова Долгорукий. – На бумаге… на бумаге мы и с Европой в «мире» находимся. И с Инками торгуем. А по факту… одни только Персы своё Слово ценят.

– Грустно, – проговорил Булгаков. Какое-то время они неторопливо шли молча. Потом полковник снова заговорил. – Но, послушай, Пётр Андреич, не можем же мы такой плевок в лицо без ответа оставить?

– Не можем, – хмуро сказал генерал. – И не оставим. Подготовка уже идёт. У Бориса хорошая память и такие плевки он не забывает.

– Не сомневаюсь, – мрачно ухмыльнулся Булгаков. И снова оба замолчали. Они вообще разговаривали неспешно и с большими паузами.

Однако, именно эта пауза долго не продлилась. Не выдержал первым полковник.

– Пётр Андреич, а может…? – с куда большей живостью в голосе задал он вопрос моему отцу. И по тону его легко было понять, что вопрос относится уже к совершенно другой теме, нежели прежние реплики. Вот только, к какой?

– Не ной, Вадик, – поморщился отец. – Сам же видишь результаты.

– Вижу… вот только, может, всё-таки… а? – просительно заглянул в глаза гораздо более рослого Долгорукого Булгаков.

– Никаких «может». Раньше, может и можно было «может». Но, теперь, точно нельзя! Напоминаю, если ты забыл: Борис одобрил. И он будет следить. Не забудет – сам знаешь, – веско и с намёком ответил Долгорукий, глядя сверху вниз, точно в глаза Булгакову. – Это уже не дело Рода, а дело Империи.

– По живому режешь, Пётр Андреевич, – покачал головой Булгаков, слегка сдувшись под этим взглядом. – Но я правда уже не знаю, чем ещё надавить. Не смертью же ему настоящей грозить?

– Что поделать, Вадим, если он настолько тяжек и ленив, что развивается только под давлением, – с тяжким вздохом и грустью в голосе ответил Булгакову Долгорукий. – И, чем сильнее давление, тем быстрее развивается. Мы ОБЯЗАНЫ создавать ему такое давление постоянно. Сейчас не та ситуация в мире, чтобы иметь роскошь пренебречь даже малейшей возможностью пополнения сил Империи. Мы в слишком шатком положении, каждый Одарённый на счету…

– Но у меня уже идеи кончаются, как ему ещё можно создать «давление». Рычагов-то не осталось: отчислить нельзя, физические наказания – чреваты, карцер… лучше вообще не вспоминать. А назначить новый экзамен на Ранг, раньше, чем через год после предыдущего, результат которого страшно озвучить даже Императору… нам просто не дадут.

– Да… смертью теперь нельзя, – задумчиво проговорил отец. – И эта… прошмандовка Борькина куда-то запропастилась, как назло… – с досадой повёл плечом и поморщился он. – Слишком умная оказалась, не желает на огонь лететь вслед за ублюдком своим. Жить хочет…

– Да и чем испугаешь того, кто уже столько времени под смертью ходит? – хмыкнул Булгаков, отворачиваясь от Долгорукого.

– Ты знаешь, чем, – с нажимом ответил генерал.

– В… – начал было Булгаков, но осёкся, замер, повернулся точно в мою сторону. – Вот стервец! – ругнулся он и махнул рукой, после чего моя нить, соединявшая пруд с «телескопом», оборвалась, сорванная резким порывом острого ветра. Да и поверхность пруда пошла сильной рябью, с которой я не мог справиться. Пришлось резко возвращать внимание из прибрежного объёма воды к себе, чтобы не стало хуже, итак-то мути с тошнотой избежать не получилось. И было мне так нехорошо, что едва успел добежать до унитаза. Ни о каком повторном возобновлении наблюдения и речи быть уже не могло, от белого друга до койки бы доползти…

* * *

Глава 23

* * *

К моменту прихода Тверского я уже пришёл в себя. Голова больше не кружилась, тошнить не тянуло, мысли пьяными тараканами не расползались. Я лежал, блаженно вытянувшись в наполненной тёплой чистой водой ванне и тыкался в своём телефоне, который обнаружился на столе рядом с компьютером. Точнее, ноутбуком. Моим ноутбуком, который вместе с прочим моим имуществом был доставлен в номер ещё до моего прихода.

И это было куда важней какого-то там разговора престарелых «умников», обсуждавших мой прогресс и их виденье моего будущего. Телефон! Всесеть! Новости! Чарты! Контакты!

Первым, чей номер я набрал, был Борис Аркадьевич, у которого я хотел выяснить только одно: что с братом? Как он? Какой прогноз?..

У меня-писателя никогда не было братьев. Сестра была, но с ней… непростые отношения. Настолько непростые, что я сам их толком не понимаю. Но, как минимум, особенно близки мы с ней никогда не были. Она для меня всегда была «слишком взрослая»… или, скорее, я для неё был «слишком маленький». Не то, чтобы это, сейчас, по прошествии лет, было так уж остро и важно, имело такое уж большое значение, но… попав сюда, в этот мир, слившись с Княжичем, получив его память и чувства, я совершенно не хотел повторять ошибок. Не хотел терять ещё одного родного человека: брата, которого раньше никогда не имел.

И как-то так, незаметно для себя, впустил Матвея в душу. Привязался к нему. И поэтому теперь так больно было слышать эти простые, но жестокие фразы: «состояние тяжёлое», «улучшений нет», «прогноз неутешительный», «врачи бессильны».

Да, Мамонт произнёс не только их. Он достаточно подробно рассказал о том, что вообще с Матвеем случилось, как он попал в нынешнее состояние. Оказалось, что довольно просто: их с Мари атаковала именно та группа Одарённых, у которой я позже девчонку украл. Трое: Разумник и Воздушник с Огневиком.

Когда бронированная машина с двумя подростками внутри, была рассечена надвое воздушным лезвием, словно банка тушёнки, по которой рубанули казачьей шашкой, Матвей не потерял сознания и не потерялся. Он выскочил из остатков распадающейся машины и попытался оказать сопротивление: выставил свой каменный щит, поднял покров и даже успел атаковать «дрожью земли» и «каменными шипами». Причём, делал это настолько быстро, мощно, неожиданно и опасно, что почти задел Воздушника. Почти. Так как «ветер в поле» поди поймай! На открытом пространстве за Одарённым Воздуха, разве что, Молниевик угонится.

Но факт в том, что нападавшие мгновенно перевели такого шустрого малыша из разряда «добыча» и «цель» в разряд «охрана», «опасность». Да ещё, эти ребята были очень сильно по времени ограничены – в любой момент могла подмога из Кремля подоспеть. Вот, не сговариваясь, и вдарили по Матвею все трое разом. Или двое… Ментальщику-то чем «вдарить»? Живых Бездарей рядом не было. А Огонь плюс Ветер, если пара сработанная, это очень серьёзная комбинация. Можно сказать – «козырная». Щит Матвея не выдержал, разбился. Самого же мальчика взрывной волной от Огненной, усиленной Ветром атаки отбросило в стену ближайшего бетонного здания. Спиной его пробило стену и закинуло внутрь. А следующая атака обрушила само здание, завалив его сверху обломками.

С Мари таких сложностей не возникло, так как в боевом плане, она никогда особой силой не отличалась. Спеленали, какой-то наркотик ввели и утащили. Возможно, Матвей и был их второй целью, но искать его в обломках разваленного здания было бы слишком сложно, а главное – долго. У напавших не было в запасе столько времени. Так что, ни похищать, ни добивать его не стали. Бросили. Правда, пару раз сверху, по обломкам ещё долбанули, но больше «на всякий случай» или «для очистки совести», «для галочки», чем реально надеясь достать.

Когда помощь от Князя прибыла, тело Матвея вытащили – нашли по пеленгу такого же, как у меня, телефона, что у него в кармане был. Достали, доставили в больницу, оказали всю возможную и невозможную помощь…

Результат: кома. Прогноз неопределённый. Врачи и даже Целители разводят руками: либо очнётся сам, либо будет лежать овощем, пока приборы жизнеобеспечения не отключат.

От таких слов и таких перспектив, глаза мои наливались кровью, а кулаки сжимались в бессильной ярости. Точнее, один кулак – в другом телефон был. Хотелось подняться и рвануть… либо в Москву, в больничную палату брата… для чего? Что я могу сделать такого, чего два Целителя (!) не смогли?…либо бежать выслеживать тех двоих, чтобы лично им отомстить… вот только, бежать куда? Выслеживать как? Что я могу такого, чего не смогли ни служба Мамонта, ни Имперская Охранка?

Вопросы риторические. Отвечать на них не обязательно. Так что, совладав с приступом гнева, я разжал кулак, помассировал переносицу, поблагодарил Бориса Аркадьевича за информацию и закончил разговор.

После него я ещё долго лежал в ванне, закрыв глаза и запрокинув голову, не шевелясь и старательно ни о чем не думая. Возвращал себе пошатнувшееся душевное равновесие.

Второй мой звонок был Алине. О её-то судьбе мне вообще никто ничего не сообщал, как будто и не человек она вовсе, а скот малозначимый… Хотя? Что-то мне подсказывает, что именно так её Одарённые и воспринимают. Не больше и не меньше.

А я вот волнуюсь, ответственность за неё ощущаю. Оставил ведь на заправке, а не родителям с рук на руки сдал. Да ещё и откровения её эти подводные…

В общем, позвонил. Номер-то есть и в памяти телефона, и непосредственно в моей памяти.

Ответила. Не сразу, лишь после шестого гудка, но ответила. Сам факт обнадёживает: стало быть, живая, стало быть, говорить может, способна – уже хорошо.

Поздоровались. Она рассказала, что у неё всё в порядке: помощь на ту заправку приехала быстро. Забрали, отвезли в больницу. Потом родителям передали. Пару дней, правда, пришлось полежать дома, соблюдая «постельный режим» – после нашего незапланированного купания всё ж температура у неё поднялась. Но было бы странно, если бы было иначе – бесслизистой диеты-то она не придерживается и закаливанием никогда ранее не занималась. Вот организм и воспользовался таким стрессовым ударом, чтобы запустить внеочередную чистку организма от всякой накопившейся дряни. Ничего в этом страшного нет – даже полезно.

Через неделю, когда следователи перестали приходить, вернулась в школу…

Я рассказал, что в Петрограде, что в Царско-сельский Лицей меня всё-таки законопатили. Извинился, что раньше не позвонил – объяснил, что доступ к телефону только теперь появился.

Она сказала, что ничего страшного, что всё понимает: о порядках, принятых в Лицее, наслышана. Сказала, что ещё удивительно, как я так быстро сумел до телефона добраться, ведь на первых двух курсах, доступ личным средствам связи только на летних каникулах разрешается, а до них ещё пилить и пилить…

Я успокоил: сообщил, что с «казармой» мои отношения закончены, так как, по итогам прошедшего месяца, меня перевели на третий курс, больше соответствующий моему возрасту, к ровесникам. И телефон мне вернули. Так же, как и ноутбук с доступом к Всесети (это я тоже уже проверил).

Она удивилась, похвалила и поздравила меня. Сообщила, что мои песни, как не удивительно, но всё ещё не выпали из Чартов и продолжают крутиться, что на радио, что на телевидении. Их слушают, их комментируют, ждут новых…

Я… опрометчиво сказал: «Не волнуйся, будут новые, будут. Идей полно…». Понял, однако, что, наверное, зря это сморозил, по последовавшей за моей фразой радости, что пролилась на меня из динамика телефона. Причём, она не выражалась какими-то визгами, криками, признаниями в любви или чем-то ещё таким прочим. Нет, я услышал только короткое, сдержанное: «Хорошо», но поклясться готов, ощущение было, словно меня затапливает лучистым золотым теплым светом её эмоций. Это было… ново и необычно. И, чего уж греха таить, приятно. Настолько приятно, что захотелось не оттягивать момент, а отправить ей какую-нибудь новую песню вот прямо сейчас… о чём и проговорился.

Потом, правда, поспешил посетовать, что нет совершенно никаких условий для записи: ни студии, ни техники, ни группы, ни, самое главное, времени. Что, слова и музыка есть. В голове. Но вот достать их из неё очень проблематично. Хотя, слова, конечно, и даже какую-то часть мелодии, переведённую в ноты, могу записать и прислать на электронку.

– Присылай, конечно! – был мне тут же ответ. – А потом, ты же теперь третий курс, да? Потом, на ближайших выходных, давай встретимся в городе, и ты поправишь всё то, что я успею с этим сделать, так, как ты это видишь…

– Погоди, встретимся? В городе? В каком городе? Я же в Петрограде… – сбился с мысли я.

– Так и я тоже! – радостно рассмеялась Алина. Видимо, давно хотела мне это сказать, но никак не знала, каким образом перевести тему. А тут взяло и само получилось. Ну, или не совсем само, и не совсем изящно, но факт – удивить и сбить меня с толку у неё получилось.

– В каком это смысле? – недоуменно уточнил я.

– В самом прямом, – ответила она. – Отец, по моей просьбе, устроил мне перевод в одну из Питерских частных школ. Почти месяц назад. Так что, теперь я тоже учусь в столице.

– И студия, наверное, есть? – чуть-чуть помолчав, переваривая новость, спросил её я.

– Конечно, – ответила Алина. – Без студии я бы была бы не я. Ты же знаешь, насколько важна для меня музыка.

– Поня-я-ятно, – задумчиво протянул я. – Что-о-о ж… Тогда, действительно, лучше будет встретиться лично… Ладно, – проведя ладонью по лицу и приведя мысли в хоть какой-то порядок, взбодрился я. – Текст и ноты пришлю тебе завтра утром. Встреча… тут ничего обещать не могу. Уж, как получится. Но постараюсь. Меня тут, вообще-то нагрузили очень сильно. Мне за ближайший месяц надо экстерном сдать все предметы за пропущенные два года обучения. Так что, со временем всё действительно очень туго. Не уверен, что даже на нормальный сон будет хватать.

– О! – прониклась девочка. – Ты смотри, в таком случае, не перегружайся. Лучше недельку-другую потерпеть сейчас, чем потом свалиться вообще без сил…

Дальше мы немного ещё поговорили, ничего серьёзного не затрагивая в своём обсуждении, так как оба прекрасно понимали, что разговор ведётся по телефонной линии, пусть и защищённой, но, в обязательном порядке прослушиваемой и записываемой СБ.

Не то, чтобы у нас были какие-то тайны… кхм. Хотя, если вспомнить прошлые Алинины подводные откровения, то тайны-то, как раз имелись. Но и без этого, затрагивать что-то важное или личное, в таких условиях, не очень хотелось.

Разговор, в целом, вышел довольно неловкий и скованный. Оставил много недосказанности, но, пожалуй, то, что он вообще состоялся, было хорошо. Алина помогла мне переключиться с тяжёлых мыслей о непонятных телодвижениях со стороны отца, состоявшемся экзамене, состоянии брата и собственном туманном будущем, на музыку. На песни.

А песня нам строить и жить помогает.

В общем, когда в комнату вернулся её прежний безраздельный хозяин – Максим тверской, я всё ещё продолжал лежать в ванне, но настроение было уже совершенно другое. Я серфил по Всесети в своём телефоне, параллельно пытаясь придумать или выбрать песню для Алины. Что-нибудь красивое, но достаточно нейтральное под сильный женский голос. Настойчиво на ум лезла Пугачёва с её ранними произведениями, того периода, когда у Аллы Борисовны ещё был голос, но я их старательно отодвигал в сторону. Нет, не отказывался совсем, но отодвигал, на некоторое неопределённое будущее.

Хотя, некоторые, и насовсем. Не могу же я здесь, например, спеть про то, как «Выражений лиц, не меняя… благородные лгут Короли!». Тем более, Алина. Не поймут-c. Как однажды спел Владимир Семёнович: «И рано, видимо, плевать на Королей!». Весьма точная фраза. Точная и ёмкая.

Шаги Максима Тверского я услышал заранее. До того, как он вошёл в ванную.

Строго говоря, даже не шаги. Первым я услышал звук поворачиваемого в дверном замке ключа, а лишь потом шаги. Так что, распахнутая им дверь ванной комнаты неожиданностью для меня не стала. Но отреагировал я на неё, да и на самого Максима довольно вяло. Не стал ни вскакивать, ни дёргаться, ни атаковать. Просто довернул голову в его сторону.

– Привет, сосед, – сказал я ему и приподнял в приветствии правую руку.

– Ну, здравствуй, – зло сощурился он. – Не знал, что ДУХов на «старшую» половину пускают.

– Подраться хочешь? – легко и без злобы предложил я ему, не поднимаясь, впрочем, из ванны и ничуть не комплексуя из-за своей наготы.

– Я на идиота похож? – хмыкнул он. И тут же пояснил свою мысль. – Драться с Водником, лежащим в воде? Я не настолько глуп, чтобы попасть в твою ловушку, Долгорукий.

– Ну, если драться не хочешь, может, тогда перейдём к этапу переговоров? – продолжил выдавать конструктивные предложения я.

– И о чём нам с тобой, – максимально презрительно, чуть ли не выплюнул это «тобой» он. – Вести переговоры?

– Ну, хотя бы, о том, что нам с тобой предстоит делить комнату. Не знаю, насколько долго, но, как бы дело не развивалось, какое-то время точно.

– Да что б я жил с бездарью вроде тебя!..

– Я тоже тебя «люблю», Максик, – искривились мои губы в издевательской улыбке. Я даже хотел ещё воздушный поцелуйчик изобразить, но передумал, посчитав это уже лишним. Да и, кто его знает, как он такой вот жест воспринять может. – Но, решение принято, решение не моё. Мне оно не нравится, но отменить его прямо сейчас я не в состоянии. Ты можешь повлиять на Булгакова? Или твой отец?

– Он работает над этим, – с явной неохотой выдавил он. Вроде бы, и не признав своего бессилия, но и констатировав, что упомянутое мной обстоятельство имеет место быть.

– Я вот тоже не могу. Так что, предлагаю это время провести, минимально портя жизнь друг другу.

– Ты не всё время будешь окружён водой, Долгорукий, – сжал одну руку в кулак Тверской.