Текст книги ""Фантастика 2026-156". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Николай Воронков

Соавторы: Харитон Мамбурин,Михаил Француз,Анастасия Машевская,Аисс Виал,Владимир Андрейко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 349 страниц)

И покой.

Гистасп без тени сочувствия скосил на выродка глаза, немного наклонился:

– Если бы не тот наш разговор, я бы сейчас тебя добил.

Согбенный, Гор поглядел на альбиноса одним глазом:

– Так отчего не добьешь? Боишься казни?

Гистасп ответил бесстрастно и уже уходя:

– Нет. Тану обидится.

Гор хотел напомнить, что, кажется, Бану искренне желала ему помереть и без собственного вмешательства, но сил уже не нашлось.

Когда подчиненные помогли Змею подняться и поволокли ко дворцу, Гистасп все еще собирал разбросанные ножи и мечи танши.

Ахиль из дома Хорнтелл, герцогов Иландара, прибыла на другой день. Но ни Змей, правая рука Стального царя, ни Бансабира Яввуз, почетная гостья Далхоров, на торжественном прибытии присутствовать не могли.

Глава 10

В тринадцатый день июня погода в Аттаре была милостива. Зной немного спал, хотя солнце сияло так же настойчиво. Мерцали белесыми отметинами и кругами черепичные крыши заново отстроенных домов. Благо от клинков и огней аданийцев пострадали только кварталы к югу от дворца. Натиск был стремительным, но после взятия царской резиденции Сарват не пошел дальше, ограничившись контрибуцией. Уплаченная дань вытрясла последние припасы и сбережения, но поля к северу остались не вытоптаны, не выжжены, не засыпаны солью, пусть они и не так богаты урожаем; города остались целы, включая прибыльные в дни войны кузницы, прибыльные накануне войны соборы и церкви с золоченой утварью и прибыльные во все времена таверны, гостиницы и бордели.

В одном из таких работала самая любимая шлюха царевича Халия. С ней он провел ту ночь, после пира в честь прибытия гостей. С ней провел и прошлую. Ей отвечал на вопросы о своей будущей жене, которой ни разу не видел. Ей обещал быть с девочкой добрым.

Далхоры собрались на портике царского замка. Знатные гости из Яса и высокие чиновники Орса стояли вторым рядом. Алай не подавал виду, но медлительность повозки, которая везла Ахиль Хорнтелл, проклял уже несколько раз.

Ахиль – четырнадцатилетняя, медноволосая, с тугой косой набок, с плотной фактурой сложения, в синем платье в тон глазам – вышла, озираясь. В груди колотилось бешено, кровь стучала в ушах, в глазах плыло. Все чужое, все страшные, и нет никаких шансов остаться жить хотя бы в этой повозке!

Алай протянул руку, встречая, но девица не торопилась. Один из сопровождающих в эскорте гвардейцев передал царю бумагу с печатью Нироха Страбона. Далхор быстро прошелся глазами, сунул бумагу брату и только потом обратился к девчонке:

– Добро пожаловать в Аттар.

Царь представил будущей невестке родню, гостей из Яса, провел внутрь дворца и тут же перепоручил ее заботам Джайи. Еще одно дело сделано.

Для Джайи положение Ахили было более чем понятно – уже три недели царевна в страхе рисовала себе то, что ждет ее в Ясе. Единственным мужчиной, не считая младших братьев, кого она по-настоящему не боялась, долгое время был один из бывших генералов отца – Замман Атор, ее жених и любовь всей недолгой жизни. Атор в свое время был за отца, брата, друга, мужа, не мог быть еще и за почившую мать, но старался и в этом. С его казнью родовое гнездо вновь сделалось неуютным, пустым и взирало на Джайю в каждом коридоре и каждой комнате чужими промозглыми стенами.

Если после потери матери, леди Джаннийи, Джайя нашла поддержку и опору в Заммане, то со смертью последнего растерялась совсем. Мир на долгое время утратил очертания, превратившись в сплошное гадкое облако из обязанностей и слез. И, к собственному изумлению, когда казалось, что разрушилось все, царевну поддержал новый прихвостень отца – Змей. Несмотря на то что он терпеть не мог, когда его звали подлинным именем Тиглат, ей он иногда позволял «оговариваться», не делая замечаний. И вообще был как-то удивительно внимателен, участлив, даже добр, защищал от всего и обращался всегда предупредительно-вежливо.

Пока эта не появилась.

С появлением в поле зрения Бансабиры Яввуз Змей менялся на глазах: становился озлобленнее, грубее, будто сатанел. Позволял себе говорить, что Джайе не место там, где она была, и даже иногда напутственно разворачивать за плечо – мол, иди отсюда. С самой таншей обращался, как с легкомысленной девицей из трущоб, трогал, раздевал при всех, рассматривал, бил, в конце концов. И при всем этом было ясно, что чужестранка для Змея так же важна, как стук собственного сердца.

Джайя неприятно удивилась переменам, но встретила с достоинством: Бог создал мужчину над женщиной, и мужчин следует побаиваться (хотя бы потому, что они куда менее уверенно контролируют гнев). К этому царевна привыкла, а вот к тому, что можно бояться и женщин, – нет. Бансабира Яввуз внушала ей страх, смешанный с неприязнью и – в чем Джайя не призналась бы никогда – восторгом до замирания дыхания.

Неужели в той стране, куда она попадет, ей придется бояться вообще всех? Или… или она сама сможет стать той, кого следует бояться? Ходить, не прикрывая волос, не спрашивая у всех разрешения, не…

Джайя приуныла: она совсем не приучена держать меч, а это, видимо, ключевое.

На другой день, в полдень, в главном соборе Аттара состоялась пышная церемония. Только здесь, у алтаря, Алай впервые передал руку невестки сыну.

Вечером молодых поздравляли, поднимая кубки за их благополучие и желая долгих лет. Медленно, но верно гости впадали в опьянение, только царский помост был, как в начале празднества, трезв. Амана, младшего из царских детей девяти лет от роду, няньки и вовсе увели спать еще в начале торжества.

Момент, которого Ахиль боялась больше всего, настал слишком быстро. Царь поднялся, воздел правую руку, призывая к тишине и обозначая провожание. Гости выстроились в живой коридор от помоста до выхода из зала, выкрикивая немного похабные благословения о потомстве. Царь, Джайя и несколько придворных по традиции следовали за молодоженами весь их путь, причем так, что двое из числа провожающих останавливались у каждых дверей, встречавшихся по дороге. Количество дверей и придворных было высчитано еще с незапамятных времен, так что в нужный момент у дверей спальни остановилась последняя пара – действующие хозяин и хозяйка замка.

Дальше, за плотной дубовой дверью, начиналась тропа в новую, молодую совместную жизнь, и пройти ее должны были только двое. В спальне девственницы-жены не может быть никого, и наблюдать за ними не до́лжно никому, кроме Бога. Он венчает их таинством, Он благословляет их брак, Он следит за тем, как брак исполняется. Он, а не люди.

Ахиль дрожала. Царевич видел и старался сообразить, как успокоить девчонку, раз уж пообещал своей любимице пару дней назад быть обходительным. Дельные мысли в пьяную голову не шли, и вскоре Халий оставил затею.

– Я бы поддержал тебя в твоих страхах, но мне лень, – сказал он жене. – Кому какая разница, нравится нам это или нет. От нас ждут твоей крови на простыне, и раз мы теперь женаты, не стоит их разочаровывать. – Молодой человек коротко поцеловал Ахиль в губы и велел ложиться. Когда разделся и лег рядом, Ахиль все еще была в тонюсенькой нательной рубашке.

– Ну как знаешь, – немного раздраженно пробормотал он, разодрал ткань надвое, заставляя девицу под собой сжиматься от ужаса, и почти сразу вонзился внутрь.

Полночи Ахиль, дрожа, всхлипывала, кусала губы и сглатывала слезы.

Бансабира сидела на подоконнике, уставившись в небо. На ней была одна сорочка, но, к удивлению, ночами в Аттаре было очень тепло.

Чувство нереальности происходящего не покидало, хотя раны, растяжения и ушибы доказывали обратное. Думать ни о чем не хотелось, но больше заняться было нечем, учитывая ее ограниченные возможности после поединков с Гором, поэтому мысли лезли в голову сами по себе. Разные, раздражающие, самого абсурдного содержания и самым беспардонным образом. Бану была бы рада воззвать к Праматери с жалобой, с каким-нибудь непростым вопросом, но она даже его не могла сформулировать. В лучшем случае ей удавалось: «Что это?» и «Как быть?» Она терла грудь, кусала губы и не понимала ничего. Наверное, будь она более ученой, ей удалось бы разглядеть среди звезд какое-нибудь предначертание, знамение или образ, но как танша ни таращилась, видно не было ни зги.

Она поднесла пальцы к губам. Она настойчиво гнала от себя отголоски прошлого, но все равно всегда их помнила: густые брови вразлет с глазами-льдинами, которые смотрят так пронзительно, что деться от них некуда; голос со стальной хрипотцой, от которого все замирает внутри; литое загорелое тело, будто вытесанное из гранита или отлитое из бронзы; запах пота, вина и крови, который только усиливает ауру хищника. И рот. Жесткий мужской рот. На ее рту.

Бансабира потерла губы, едва ощущая на коже собственное теплое дыхание. Глаза закрылись сами собой, по шее, по груди и позвоночнику разлилось ни на что не похожее трепетное тепло, от которого тело показалось воздушным. Полный нежности выдох обдал тишину легким облаком воспоминания…

Маатхас совсем другой.

– Тану? – в дверь постучал Ниим. Он обратился еще дважды, прежде чем Бану отозвалась. Ниим вошел и сообщил, что Змей просит составить ему компанию. Он ждет на одной из террас с видом на внутренний сад и просит таншу взять для охраны столько людей, сколько она сочтет нужным. Провожатого Гор прислал.

Бансабира поглядела на телохранителя всего секунду и согласилась без колебаний. Сидеть здесь в одиночестве бесполезно, а с Гором и впрямь стоит поговорить без мечей и копий. Просто поговорить.

– Помоги мне, – велела танша, с трудом покидая подоконник, куда прежде ей помог взобраться Лигдам.

Женщина протянула руку в сторону стула, на спинке которого висел насыщенного голубого цвета халат, расшитый шелковыми белыми и золотистыми нитями. Сама себе такое танша вряд ли стала бы шить; эту одежду, несмотря на всю напряженность отношений, тану предоставила Джайя. Ниим помог госпоже одеться (Бансабира в очередной раз подметила, что халат коротковат на ее рост) и осторожно повел к выходу.

Весь путь Бану прошла сама, несмотря на ломоту в ногах, хотя иногда и приходилось опираться на Ниима. Охраны она взяла всего четыре человека: Ниима, Вала, Одхана и Шухрана. Когда проводник отворил перед ней дверь на террасу, тану, поразмыслив полминуты, велела страже зайти, но остаться у дверей.

Гор приказал заранее принести небольшой стол, пару удобных кресел, праздничной снеди и вина.

И уже ждал. Увидев Бану в красивом халате, украшенном затейливым росшивом по местному обычаю, он затаил дыхание и спрятал умиленную улыбку. Ну, когда он мог подумать, что вправду увидит ее такой?

Мужчина стоял, опираясь на парапет. Перебинтованный так, что края повязок были видны в вырезе свободной светлой рубашки. Гор повел рукой, делая приглашающий жест, но посредине него осекся и, скривившись, поспешно прижал руку. Раненое плечо не позволяло выразить широту души.

Бансабира приблизилась к парапету и тоже оперлась о перила, правда, в двух метрах от наставника. Гор не сокращал дистанции и не мешал молодой женщине наслаждаться зрелищем.

Город горел свадебными огнями: как звезды, повисшие в густоте небес, фонари мерцали на шпилях смотровых башен, нитью янтарных бусин оплетали окна Башни Звездочетов и царской Библиотеки, россыпью солнечных зайчиков засеяли здания казарм и городской архитектуры вдалеке, пышноцветьем одуванчиков рассыпались по зелени в саду. Небо отразилось в городе даже ярче, чем выглядело, подумала Бансабира, делая глубокий-глубокий вдох. Вид открывался и впрямь удивительный.

– Как твое самочувствие? – подал голос Гор.

Бансабира отвлеклась от созерцания нехотя: из берлоги, куда ее поселил этот змееныш, ничего подобного видно не было.

– Так же, как и твое, – отозвалась Бану. Обратилась к мужчине и спросила прямо: – Что ты устроил тут?

– Подумал, раз уж все празднуют, нам тоже надо.

– Если хотел праздновать, спускался бы в общую залу.

Гор бросил на Бану пакостливый взгляд и снисходительно вздохнул:

– Слушай, ну нельзя же в восемнадцать лет быть такой сварливой занудой.

Бансабира покосилась на наставника и издала какой-то непонятный звук. Потом еще один, уже больше похожий на смешок, и еще. А потом, задрожав плечами, расхохоталась от души. Гор, любуясь, заулыбался тоже.

– Пожалуй, – благосклонно согласилась танша и прошла к столу.

Гор устроился в соседнем кресле.

– Бану, мы можем попросить кого-то из твоих юнцов помочь нам с вином? Я так понимаю, руки и плечи толково не служат сейчас никому из нас.

Бансабира оглянулась. Телохранители, тоже скривив рты в ухмылках, прислушивались, и, обводя их глазами, Бансабира с изумлением сообразила, что здесь, на террасе, только ее охрана. Она коротко глянула на Гора – тот поймал взгляд – и едва не открыла рот: он был совершенно безоружен.

– Шухран, – позвала танша.

Мужчина сориентировался быстро. Разлил вино и встал за креслом госпожи. Гор предался процессу, потягивая напиток и наслаждаясь вечером: воздухом, видом с огнями и темными силуэтами башен, гомоном пирующих двумя этажами ниже, теплом родного человека. Бану попробовала, облизала губы, расплылась в усмешке.

– Если бы десять лет назад мне кто сказал, что я вот так буду сидеть с тобой непонятно где и праздновать непонятно что, я бы вырезала ему сердце.

– Ну, это вряд ли, – скептически качнул головой Гор.

Бану выпрямилась в кресле и обернулась к собеседнику. Мужчине пришлось объясниться:

– Чтобы пробить человеку грудину и вынуть сердце, надо больше сил, чем у тебя было десять лет назад. Хотя я не отрицаю, что бедолаге не поздоровилось бы. В конце концов, ты дважды отняла человеческую жизнь еще до того, как я привез тебя в Храм Даг… – Гор вдруг замолчал, нахмурился и тут же просиял. – Слушай, Бану, никогда не думал об этом! Ты меня существенно опередила. Я впервые убил человека в двенадцать, а ты в семь!

– Мне что-то непонятно, почему это вызывает в тебе такой восторг? – отозвалась танша, вновь откидываясь на спинку кресла вместе с кубком.

– Мне нравится думать, что ты особенная, это же очевидно, – улыбнулся Гор, глядя на профиль молодой женщины.

– Флиртовать тебе удается не в пример хуже, чем убивать.

Гор тоже откинулся на спинку кресла и взял философский тон, поддерживая ученицу:

– Мы оба мало смыслим в отношениях по понятной причине.

– И иногда это сказывается роковым образом.

Гор повел головой в сторону Бану, будто хотел что-то спросить, но замолчал, не в силах ни подобрать вопрос, ни осознать признание. На языке осело неприятное чувство горечи, по гортани когтем собственника царапнула обида.

– Ты… – наконец собрался он с мыслями, – ты увлеклась кем-то?

И еще до того, как танша открыла рот, Гор выпалил:

– Только не говори, что любила покойного мужа.

– Это все не твое дело, Гор. Думай лучше о себе: ты не молодеешь, а до сих пор один. Ты вообще хоть когда-нибудь испытывал чувства к кому-то, кроме своего меча? – Бану поглядела на наставника, но тот приобрел крайне отсутствующий вид, придерживая бокал у губ. – Ты меня слушаешь?

– Очень внимательно, – бессмысленно кивнул Змей. – Ты сказала мне «Гор».

Бансабира вздохнула совершенно беззлобно:

– Ты стал невыносим.

– Ну я же подонок.

– И всеведущ.

– Ну я же Змей.

Бансабира посмеялась вместе с наставником, а потом велела охране выйти за дверь.

– На страже может остаться кто-то один, кто проследит, чтобы я добралась до покоев. Остальные свободны.

– Вы уверены? – Одхан, почесав ус, недоверчиво покосился на Змея.

– Да, более чем. Идите отдыхать.

Заперев дверь на террасу с обратной стороны, на страже остались Одхан и Шухран. Бансабира, собрав силы и перетерпев боль в ребрах, потянулась к столу и подлила вина в оба кубка. Правда, свой отставила и налегла на ягоды.

– Хочешь побыть со мной наедине? – деловито осведомился Гор, наблюдая за действиями танши.

– Брось ты это уже, наши пути давно разошлись. Хочу поговорить свободно. Расскажешь, что делал в эти три года? Как вышел на связь с Рамиром и спутался с Юдейром?

Змей поджал губы набок и:

– То есть при своей охране ты спросить этого не могла?

– Не могла, – пожав плечами, развела руки Бану. – Для всех моих людей, кроме Вала и Гистаспа, Юдейр давно уже труп.

– Вот как? Ловко. Ну да я с ним и не спутывался: уходя, Рамир помог мне наладить связь с тремя своими подчиненными, которые теперь подчиняются твоему Юдейру. Вот и все. Мне, как видишь, трудно жить, если я не знаю, где ты и с кем, – посмеялся Гор, стараясь скрыть осознание собственной незавидной участи.

– Давай по порядку, – попросила Бану.

И Гор принялся рассказывать по порядку. Он говорил долго, развернуто, позволяя Бану время от времени перебивать себя подколами, потягивая вино, разрезая груши и айву на две половины, чтобы одну неизменно протянуть ученице. Вскоре разговор перекинулся на темы совсем отвлеченные, потом – на общие воспоминания, не столько об их собственной давней истории, сколько о Храме Даг в целом.

– Ты не хочешь вернуться? – спросила Бану, но Гор, ничего не сказав, только улыбнулся так, что по лицу ответа было не прочесть.

Вдалеке, за горизонтом, высветился первый, зеленовато-серый луч надвигающегося рассвета, обозначая четвертый час пополуночи. И как бы ни занимала обоих беседа, Бану поняла, что пора возвращаться. Надо поспать хоть немного. В их состоянии сон имеет принципиальное значение. Змей, вздохнув, согласился и, встав, помог подняться Бану. Он вызвался ее довести до покоя, но Бансабира отказалась: Одхан и Шухран и сами прекрасно справятся. Правда, выглянув за дверь, танша обнаружила, что охранники договорились караулить по очереди – Шухран сейчас спал, сидя и припав к стене.

– Отведи меня, потом вернешься за ним. Можешь отдыхать сегодня весь день, – сказала она Одхану. Потом оглянулась на наставника: – Да благословит тебя Мать Сумерек, Гор.

– Да благословит тебя Мать Сумерек, Бану.

Гор проводил Бансабиру взглядом и перед тем, как приказать первому попавшемуся из слуг прибраться на террасе, успел подумать, что Бану опять ошиблась: их пути давно сошлись, и вряд ли когда-нибудь Праматерь разведет их совсем уж в разные стороны.

На другой день царь назначил повторное обсуждение вопроса о замужестве Джайи. Бансабира вошла в кабинет Алая степенно, нарочито неспешно и с достоинством. Потому что любое более активное действие отзывалось острой болью во всем теле. Когда дело дошло до бумаг, танша, проверив наличие строчки о том, что Орс не станет вмешиваться в жизнь дочери, подписала, даже не дав Далхору и Каамалу полюбезничать полчаса, как в прошлый раз. Очень уж хотелось вернуться к себе и забраться в кровать.

В Аэлантисе, столице Архона, короли Удгар и Железногривый Агравейн ломали головы над отношениями с южным союзом племен. Табунщики, погонщики коней и верблюдов, не беспокоили Архон уже больше десяти лет. Но в последние месяцы участились набеги на приграничные рубежи. Вождь самого беспокойного из племен убеждал Удгара, что все происходит с его неведения, и обещал исправить ситуацию. Однако, в отличие от предшественника, этот был довольно скользким типом, и улучшений пока не следовало.

Агравейн со всем рвением включился в дела государства. Занял удивительно новое место во Внутреннем Круге советников, где был встречен с бо́льшим, чем прежде, почетом. До этого он был Железной Гривой Этана, а теперь стал королем.

И при нем была его королева.

Любил он ее или нет, не имело значения. Не отказывая Ришильде в публичном уважении, Агравейн во многом стал относиться к ней как ко временно стесняющему неудобству, вроде сомнительного пайка в походе или прохудившихся от трения о поводья перчаток. Осмысление связи с Шиадой, такой древней и совершенно безумной, усилило тоску и прибавило сил. Даже божественным промыслам нужно время на воплощение в жизнь. Начертанное можно оттягивать, можно пытаться приближать, но избежать его не под силу даже Железногривому.

Тандарионы перебирали документы. Старый король, как Удгара прозвали в народе, время от времени смотрел на сына и испытывал легкое недовольство – видно же, что опять мыслями явно не в работе! Вон какая мечтательная физиономия! Слов нет.

– В жизни не верил, когда ты говорил, что управлять государством скучно и утомительно, – пробурчал Агравейн, заметив взгляд отца и вновь уткнувшись в бумаги.

– Теперь веришь?

– Исполнен доверия.

Агравейн продолжил глядеть в документ, но Удгар видел, что настрой Железногривого ничуть не изменился – все тот же задумчивый идиот. Надо бы вернуть с небес на землю.

– Как ваши дела с Ришильдой? – в лоб спросил Старый король.

Кажется, за время отсутствия Агравейна в Аэлантисе после войны с Орсом отец не утратил привычки с маниакальной озабоченностью интересоваться жизнью сына. Сам он без конца твердил о необходимости престолонаследования, и что только этим объясняется его нездоровый интерес, но Железногривый всерьез считал, что отцу просто пора завести пару любовниц.

– Наши дела улучшились, тебе ведь известно.

– Рад слышать. – Удгар не отвлекался от документов, хотя вид имел вполне цветущий. «У него всегда цветущий вид», – с тупой укоризной подумал Агравейн. – Государству нужен наследник.

Железногривый скривился. Вот надоел.

– Пап, можешь мне поверить, я делаю все, что от меня требуется. Если Праматерь благословит, через семь месяцев у нас будет наследник. А потом, раз уж у нас два короля, может быть, будет и два наследника? – злобно усмехнулся Агравейн просто из вредности. – Женись, тебе всего полвека.

– Соперники моему внуку даром не нужны, – махнул рукой Удгар, пропуская укол в собственные годы. На взгляд сына, старый прохиндей не постарел ни на день с тех пор, как Железногривый был восемнадцатилетним юнцом. – Да и не тебе, сыну леди Ланы, требовать посрамить ее память.

– Ты бережешь память о своей любви, как святыню. Но мне о моей запрещаешь даже заикаться.

«Несносный мальчишка!» – мгновенно раздражился Удгар. Он демонстративно твердым жестом отложил бумаги, за которыми и дальше прятаться от серьезного разговора мешало безосновательное упрямство сына. Сил нет, как достал.

– Лана была мне женой, Агравейн, – веско заявил владыка. – Женой и матерью четырех детей. А что тебя связывает с той жрицей?

Агравейн замолк, представив, как по-дурацки и наивно прозвучит его честный ответ.

– Можно я спрошу? – осведомился Железногривый, игнорируя отяжелевшее сопение отца.

Старый король пристально посмотрел на сына – ну и что за блажь на этот раз?! Покусал губы, окруженные продольными чертами зрелости, и сдержанно кивнул.

– Если однажды я введу в дом Шиаду Ангоратскую как законную супругу и мать народа, как ты примешь ее? Прежде чем отвечать, подумай, – предугадал Агравейн по лицу Удгара.

Старый король насупился и подобрался так, будто намеревался отразить сильнейший натиск. Только ему покажется, что удалось урезонить сына насчет этой жрицы, только Удгар вздохнет с облегчением, как спустя три-четыре месяца его неизменно вновь настигает такой вот разговор по душам.

– Наследница династии Сирин никогда не сидела ни на одном из тронов Этана, – безапелляционно заявил владыка.

Это было правдой: даже Нилиана Сирин, родившая Элориху Девятому двоих детей, никогда не была владычицей Иландара. Рожденных от него Нироха и Мэррит король приказал признать законными на пятьдесят втором году, когда стало ясно, что его жена не в силах подарить наследника. Когда она наконец соизволила оставить его вдовцом, Элорих уже достиг зрелости. Даже женись он снова, пусть бы и на самой плодовитой девице из всех, он вряд ли дожил бы до совершеннолетия преемника. В то время как его сыну Нироху было уже почти двадцать и его знал весь двор. В конце концов, Нирох и Мэррит получили имя Страбонов, но их мать Нилиана всегда оставалась Сирин и никогда не была королевой.

Агравейн меж тем допытывался у отца:

– Если бы я мог…

– Ты не можешь.

– Пап, ну хотя бы нафантазируй! Ну что ты за…

– КОРОЛИ НЕ ФАНТАЗИРУЮТ! – гаркнул Удгар.

Агравейн собрался. Два одинаково упорных янтарных взгляда схлестнулись, как грозовые тучи в небе.

Удгар прочистил горло:

– Проведай Ришильду. Женщине особенно нужно внимание, когда понесла.

Агравейн поднялся так резко, будто под каждым коленом распрямилась взведенная пружина, не меньше тех, что обеспечивают мощь осадных онагров.

– Очень удобно, не правда ли? – нахмурился Агравейн. Ну вот, он посерьезнел, помрачнел Удгар. Вокруг крупной ровной переносицы собрались густые паутинки морщин – не этого он добивался.

– Что ты имеешь в виду? – нарочно поддержал недовольный тон Удгар.

– Жениться на женщине, которую любил, а потом всем говорить, что было наоборот.

Старый король шарахнул ладонями о стол и вскочил тоже:

– Агравейн!

– Давай, прочитай мне нравоучение о том, что ты едва знал мою мать, прежде чем состоялась свадьба, – ядовито отозвался Железногривый.

Удгар скрипнул зубами.

– Я едва знал ее, – отделяя каждое слово, проговорил король, не отводя глаз от лица Железной Гривы, – прежде чем мы поженились. Я видел ее всего четыре раза!

Агравейн недобро оскалился:

– Верно. Она говорила то же самое. И ведь это оказалось таким большим препятствием, чтобы влюбиться без памяти еще в первый?

Не давая отцу опомниться, Агравейн вылетел из кабинета со скоростью булыжника, пущенного из катапульты, с таким грохотом хлопнув дверью, что караулившие по ту сторону стражники синхронно подпрыгнули.

Старый король покосился на дверь недобро, сел. Признавать сыновью правоту он не собирался даже в мыслях.

Удгар вздохнул: он знал сына, страшно любимого, всяким: собранным, разнузданным, лихим и неуправляемым и в ярости, и в веселье, безрассудным и расчетливым, гневным и довольным жизнью до неприличия. Но еще никогда не слышал в его голосе столько горя.

В тот вечер Агравейн даже не думал появляться за ужином или проведывать супругу. Которой, как сообщили днем, недужилось всерьез. Вместо этого он тайком сбежал в городской дом молочного брата Астальда, залпом осушил две пинты темного крепкого эля и, опрокинув на стол приведенную другом рыжую красотку с пышными формами, до темноты в глазах сорвал всю злость.

Астальд с пониманием оставил дом, влез на крышу и всю ночь смотрел в безлунное небо.

Эйя внесла в комнату Таниры прекрасное платье персикового цвета с квадратным вырезом (будь у Таниры пышная грудь, он бы очень выгодно ее подчеркивал), фестонами по основной юбке и рукавами длиной до полу. К платью приложила украшения из розового жемчуга и перламутра, легкий струящийся плащ. Черную ленту с фамильным знаком Салин – тонкий, длинный вздернутый стержень, символизирующий Опаловую Башню, главную цитадель столицы – царица повязала девице на предплечье, заверив, что новый наряд для женщины – нередко новая жизнь.

Девочка облачилась в обновки с радостью и выглядела прехорошеньким ребенком: одиннадцать лет – это, как ни крути, детство. А в детстве все удивляет сильнее положенного.

Салман выглядел растерянным и даже напуганным. Хотя старший брат, Сарват, в последнюю неделю по-честному водил к нему лучших девочек самого популярного в столице борделя, опыта юнцу, кажется, это совсем не прибавило. Он краснел, бледнел, зеленел и никак не находил себе места. Женитьба представлялась ему делом не столько удивительным, сколько безвыходным и даже смертельным. И хотя все в семье убеждали его, тишком и на ухо, что Танира уже «такая милашка» и вырастет еще краше, Салман смотрел на «белоснежный камзол царевича Опалового Замка Шамши-Аддада», как на саван.

А как иначе, если это – мероприятие явно незнакомое, пожизненное и, хуже того, требующее его немедленной отправки на юг страны, вдаль от родичей?!

В указанный срок Салмана и Таниру отволокли в забытую богами церквушку под столицей, в компании двух родичей невесты, где отысканный и припугнутый Данатом священник совершил ритуал венчания. Отныне церковнику полагалось жить во дворце царя, чтобы свидетель и «виновник» христианского бракосочетания всегда был под рукой. На всякий случай.

Закончив с этой частью, Салмана и Таниру перевезли обратно в царскую резиденцию, и в местной роще с алтарем, традиционном храме Праматери, старшая жрица Сафира совершила обряд освящения брачных уз.

Лица родственников невесты, Тамины и Таммуза, сковывало недоумение, сменяющееся то гневом, то ужасом. Только осознание неизбежности происходящего и страх навлечь беду на дом Далхоров сдержало орсовского пленного царевича от ярости и злобы. Эта мразь Тидан посмел устроить брачную церемонию его сестре! Брачную! Женит девицу Далхор из рода горцев, урожденную христианку, на нечестивом ублюдке! Он надеялся, что церемония не будет иметь силы, но перед тем по всем правилам состоялось венчание в церкви, в доме Божием. Черт!

Танире ведь наверняка самой противен этот брак! Хотя много ли она сейчас понимает, в свои недалекие двенадцать, но пока – одиннадцать. Жуть какая, одиннадцать лет… И ведь дальше, когда Танира расцветет и Салман наплодит с нею ублюдков, не останется ни одного аргумента, чтобы спасти сестру. Она будет больше не Далхор…

При мысли о том, как руки царевича касаются его сестры, как его губы елозят по ее телу, а его семя изливается в нее, Таммуза перекосило и едва не вытошнило. Надо что-то придумать, надо дать знать отцу, пусть раздавит этих скотов-аданийцев, как мух! Пусть выдвинет войско! Пусть…

– Да укроет ваш союз Богиня своим покрывалом… – И будто в подтверждение сказанных слов жрицы-помощницы раскинули над головами молодоженов белую с голубым вуаль. Салман сложил руки в жреческом приветствии и прижал их к склонившемуся лбу. Танира, науськанная одной из сопровождающих, последовала примеру.

– Этим ты приветствуешь Праматерь и наш союз, – шепнул взбодрившийся немного Салман.

Сафира, прочитав еще один молебен, отдернула покрывало обратно:

– Под вуалью Госпожи Вселенной умерли невеста и жених. Из-под вуали Госпожи Вселенной возродились жена и муж.

Одна из младших жриц на подхвате подала Сафире высокий кубок с белым вином, и та опрокинула его на алтарь:

– Во славу Праматери!

– Во славу Праматери! – тихонько ответили все остальные.

– Пусть!

– Пусть! – вторя.

«Гореть вам в аду за это!» – переполняемый яростью, подумал Таммуз.

Когда ритуал завершился, прежде чем пригласить гостей на торжественный обед, владыка Тидан объявил при всех, что царевич Салман назначен лордом Красной Башни и хранителем южных границ Адани. После праздничной трапезы он вместе с супругой отбывает в назначенные владения.

Между возвращением в отведенный покой и указанным обедом у Таниры выделился почти час времени, чтобы переодеться, прорыдаться и хоть немного прийти в чувство; понять, что отдана врагу и ничего уже не изменить. Таммуз и Тамина были здесь же. Все трое Далхоров – одинаково рыжеватые, тонко сложенные, даже немного сухие. Брат сорвал с предплечья Таниры поганую ленту Салинов.