Текст книги ""Современная зарубежная фантастика-2". Компиляция. Книги 1-24 (СИ)"

Автор книги: Марта Уэллс

Соавторы: Ребекка Куанг,Замиль Ахтар,Дженн Лайонс,Марк-Уве Клинг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 211 (всего у книги 336 страниц)

Но я все равно не видела звезды. Они скрывались где-то вокруг. И не показывались.

Крики тем временем стали пронзительнее. Огонь ярче. А дым… дыма не было.

Мы стояли рядом с пламенем, но я дышала спокойно. Почему нет дыма?

Крики матушки переросли в завывания. А потом все стихло, не считая потрескивания огня.

Мир остановился. Замер. Ничто не двигалось, кроме моего испуганного сердца. Почему это случилось? Что может оправдать подобную жестокость?

Покачиваясь, матушка вышла из юрты. Я бросилась к ней. Мы были единственными незамерзшими душами на земле.

Она упала на песок. Все ее тело покрывали ожоги, как корочка на запеченном кебабе. Ее глаза расплавились и выпали из орбит. И все же она схватила меня за руку и прошептала предсмертные слова:

– Молись.

Я взяла ее обожженную руку, не обращая внимания на боль от жара.

– Да. Мы должны помолиться за тебя, амма.

– Нет. Я отдала свою дочь врагу. И за это заслужила и более суровую кару. Молись за себя, Сира.

Я покачала головой.

– Я не позволю тебе умереть.

– Забудь обо мне. Ты найдешь любовь. Не сомневайся.

«Умоляю, спасите мою мать!» Но звезды не засияли передо мной.

– Молись за себя, – сказала амма. – За то, чтобы пройти весь путь наверх, к славе и любви. Если мне суждено сопровождать тебя на этом пути, я выживу. Ты веришь мне?

– Конечно, верю.

– Тогда молись.

Я кивнула и начала молиться.

Матушка мотала головой в странном ритме, как будто рассматривала звезды вокруг.

Я охнула. Неужели она всегда их видела? Все это время она тоже могла соединять звезды?

Я закрыла глаза и узрела пылающую белую звезду. Она была не больше Кандбаджара, но заключала в себе мощь тысячи миров. Утренняя звезда гудела и пела, становясь то ярче, то темнее, то крупнее, то меньше. Она пульсировала, а на ее поверхности загорались зеленые буквы. У каждой было много линий и углов. Каждая много раз в секунду менялась. Так она писала новую истину в книге всего сущего.

Когда я открыла глаза, глазницы матушки были пусты, а глазные яблоки превратились в лужицы на песке. Я сжала ее почерневшую руку, и та превратилась в месиво, как теплая тыква, которую я ела на завтрак. Я вдохнула дым, поднимающийся от ее тела.

Каждая моя косточка, каждый мускул вопили, словно я распадаюсь по швам. Меня вырвало, закружилась голова, и все вокруг потемнело.

22
Базиль

Золотые доспехи Като покрывали царапины. Деревянную основу и ствол его аркебузы украшали инкрустации и резьба. Золотые ножны сабли были увиты стихотворными строками на парамейском, а рукоять оплетена золотыми нитями.

Я внимательно разглядывал его оружие, ведь оно могло принести мне смерть, если наш план провалится. Кярс, Абу и еще шесть гулямов остановились в устье незнакомой пещеры, с ними был человек, облаченный в просторный черный кафтан и тюрбан. Борода была чуть подкрашена зловещим красноватым тоном.

– Старший Апостол Саид проведет нас, – перевел слова Кярса Абу.

– Проведет туда?

Я указал на пещеру, одну из множества подобных на северной окраине города, сразу за куполом базара пряностей.

– Северный проход идет через эту пещеру, – ответил Кярс. – Кто не знает пути – заблудится и умрет.

Щелк. Я вздрогнул – это Като играл со спусковым крючком своего оружия.

– Слишком ты беспокойный для императора. – Он ухмыльнулся, зубы ярко блеснули в кровавом тумане. – Будет вот как: нас тут восемь правоверных почитателей Лат, а вас, нечестивых ангелопоклонников, – четверо. Когда мы пройдем, вы вернетесь и прождете шесть часов. После этого можете вести все остальное войско – если только запомните путь.

Я кивнул.

– Годится. Отныне все латиане в Зелтурии под моей защитой, и никто из них не пострадает.

Кярс высморкался в шелковый платок. Я услышал, как из его носа вырвался кровавый сгусток.

– Не могу понять, как вы это терпите, – сказал он. – Есть ли что-то хуже, чем этот гнетущий туман?

– Ты бы видел Химьяр, – усмехнулся Като.

Он был в чрезвычайно хорошем настроении. Мне пора беспокоиться?

– А что случилось в Химьяре? – спросил я.

Като взмахнул рукой, разгоняя туман.

– Это.

Первым внутрь пещеры шагнул Старший Апостол Саид, в черном одеянии и тюрбане. Воздев руки над длинной жидкой бородой, он прочел молитву, а потом исчез в темноте и тумане.

Сопровождавшие нас трое гулямов подняли фонари. Толку от них было немного – я едва различал свет, когда гулямы двинулись в темноту.

Я взял с собой пару человек, имевших опыт исследования пещер. Оба были молоды и обладали острым умом. Слева – Эвандер, лучник, способный с пятидесяти шагов сбить инжир с головы. Он родился в селении неподалеку от Деймоса… или Демоскара, как его теперь называют. Справа от меня встал Мирон, центурион, живший около ипподрома в Костане, на моей родине.

Като подал нам знак войти. Он стоял за нами, с тремя гулямами и оружием наготове – на случай нашего вероломства.

Абу пришлось нагнуться при входе в пещеру. Мы последовали за ним. Темноту заполнял кровавый туман, и я едва видел свет фонарей.

– Следуйте за моим голосом, – перевел Абу слова Саида. – Этот путь не опасен. Даже старец вроде меня может его пройти. – Следуйте за моими песнопениями.

Старший Апостол запел что-то печальное, напоминающее молитву. Парамейский порой звучал так прекрасно. Мы последовали за голосом.

Фонари, как тусклые звезды, светились в красном тумане. Я смотрел под ноги, стараясь не наступить на что-нибудь острое, торчащее из неровного грунта. Воздух был прохладнее и суше, чем снаружи, каждый шаг отдавался эхом. Пахло затхлостью, как и должно быть в пещере.

Путь казался довольно легким. Мы держались близко к Абу, он шел за гулямами, охранявшими Кярса, а тот, в свою очередь, за распевающим гимны Старшим Апостолом. Като и его три гуляма топтались позади нас.

Стен пещеры я в сгустившемся тумане не видел. Земля под ногами становилась все более прохладной и грязной, до ушей доносилось эхо далекого стука капель.

У Мирона тряслись руки – он, похоже, и разволновался, и замерз. Я не смог припомнить, женат ли он и есть ли у него дети, помнил только, что он любил гонки на колесницах.

– В этом году ты ставишь на Зеленых или на Синих? – спросил я.

Он посмотрел на меня с улыбкой, полной воспоминаний.

– На Зеленых. Вернее, поставил бы.

– Я всю жизнь был за Зеленых. – Я улыбнулся, ведь всегда приятно встретить единомышленника. – Видел, как год назад Кенто Солари на второй дорожке преодолел разрыв в тридцать шагов за несколько секунд?

– Боюсь, нет, государь император. Я тогда был на ферме. Но отпраздновал на следующий день, как услышал.

– А я думал, ты жил рядом с ипподромом.

– Мы не могли позволить себе там остаться. Район стал намного… респектабельнее.

– А-а-а. – Я почесал голову. – Да, я помню, один из моих канцлеров собирался провести там реконструкцию. Нам пришлось поднять налоги.

Он прикусил губу.

– Наша ферма… она неплохая. Всего в дне езды от Мавроса.

– У меня есть поместье с видом на Маврос. – Теперь он назывался Сиянским морем. – Буду рад, если ты его посетишь. – Я обернулся к Эвандеру, который выглядел более стойким. – А ты за кого? За Зеленых или Синих?

– У нас в Деймосе не бывает гонок на колесницах, государь император. Борьба – вот это по-нашему.

– Отличный спорт, – заметил я. – Не скажу, что я в нем силен. Никогда не любил излишнюю близость.

– То есть тебе не нравится, когда чьи-то потные тела трутся о твое? – усмехнулся Эвандер.

Мы втроем с удовольствием посмеялись. Като что-то бурчал и сопел, словно это он был объектом наших шуток.

– Вы оба женаты? – спросил я.

Они кивнули.

– Дети есть?

Оба снова кивнули в ответ. Если бы, отправляясь в пустыню Зелтурии, мы взяли с собой жен и детей, они были бы поддержкой для нас. Правда, если вспомнить про ужас кровавого тумана, может, и хорошо, что не взяли. Мы оставили их в Кандбаджаре. Я превратил его в военный гарнизон, а в дальнейшем хотел сделать столицей восточной половины моей империи.

Эти мысли едва не заставили меня поверить, что мы можем вернуться в наши земли, к женам и детям. Но время обратило их в прах.

Песнопения Старшего Апостола смолкли. И стук капель затих. По пещере пронесся порыв ледяного воздуха, а кровавый туман сгустился и покраснел.

А потом раздался крик.

– Что случилось? – спросил я.

Я пробился вперед, растолкав гулямов, и догнал шаха Кярса – они вместе со Старшим Апостолом округлившимися от ужаса глазами смотрели сквозь тонкую полоску тумана на стену.

В стене отпечаталось лицо человека. Глаза двигались, явно наблюдая за нами. Рот растягивала страдальческая улыбка. И чем дольше я смотрел, тем отчетливее узнавал его. Лицо было прорисовано в мельчайших подробностях, как живое.

Мое сердце утонуло в горе и ужасе.

– Доран? – произнес я.

– Отец, – отозвался каменный человек голосом моего сына.

Я подступил ближе, и черты лица сына стали отчетливее.

– Не подходи, император Базиль! – выкрикнул Абу.

Я не слушал. Я шагнул к сыну. Его тело было заключено в каменной стене. Лишь лицо, колени и локти выступали наружу, хотя они тоже были из серой гладкой глины.

– Доран, мы должны тебя вытащить.

– Нет, отец. Бегите отсюда. Здесь ангелы, совсем близко. Голодные ангелы.

– О чем ты, Доран? Что с тобой случилось?

Я тронул его каменную щеку.

– Не касайся меня!

Я отдернул руку. Из его глаз потекли слезы, похожие на загустевшую краску.

– Прислушайся к моему предупреждению, – сказал он. – Падшие ангелы могут читать твою душу. Они не позволят тебе покинуть мир ангелов, если ты не намерен вернуться. Понимаешь? Если ты несешь в сердце намерение покинуть Зелтурию, они не просто убьют тебя. Они тебя поглотят, и ты присоединишься к сонму душ, которые их питают. А теперь возвращайся назад! Возвращайся!

Почему он пытается убедить меня остаться в этом прóклятом городе? Как мог Доран так поступить со своим отцом?

– Если это на самом деле ты, Доран, то ответь, что я сказал в твой четырнадцатый день рождения.

– Ты сказал, что моя настоящая мать работает на кухне. – Из его рта выпал камень. – Что мой настоящий отец изнасиловал ее и сбежал. А твой сын умер при рождении, и, поскольку я родился в тот же день, вы с матушкой взяли меня к себе.

Я обманывал весь Крестес, утверждая, что он мой сын. И хотя Доран был не моей крови, я любил его больше всех своих настоящих детей.

– Я так тебя не оставлю, дорогой сынок.

– Я уже мертв, отец. И мне суждено умирать еще тысячей смертей, каждая страшнее этой. Меня не спасти. Но тебя еще можно. Так не делай бессмысленными мои бесконечные страдания. Поверни назад и спаси себя!

Как такое возможно? Почему Падшие ангелы терзают его? Чем он это заслужил? Или, как сказала Саурва, он наказан за грехи своего отца?

Като выступил вперед, посмотрел на моего сына, заключенного в каменной стене, и выкрикнул, очевидно, проклятие.

Он что-то сказал Старшему Апостолу, и тот ответил ему. Абу так был заворожен видом каменного человека, что забыл перевести.

Я подтолкнул его.

– Что он сказал, Абу?

– Старший Апостол сказал, что твой сын… закрывает путь. Этой каменной стены здесь быть не должно. Като хочет взорвать ее бомбой.

Я схватил Като за наплечник.

– Ты не тронешь его!

– Он стоит на пути! – прорычал Като.

– Он пытается нам помочь, – сказал я. – Говорит, что там Падшие ангелы. Если мы пройдем дальше, они нападут. И судьба наша будет хуже смерти.

Кярс встал между нами.

– Прекрати, Като. Если мы используем бомбу, вся пещера может рухнуть нам на голову. Придется повернуть назад.

– Отец… – хриплым каменным голосом заговорил Доран.

– Да, сынок? – Я не сдерживал слез. – Как я могу дать тебе покой?

– Мне не будет покоя. А теперь уходи.

Сверху зазвучал пронзительный гимн, и я поднял голову. Надо мной, глубоко в тумане, звездами горели двенадцать огней. А вокруг этой дюжины звезд вилась буря змееподобных конечностей.

– Бегите! – крикнул Доран. – Уходите, пока он не пришел!

Щупальце выбросилось вперед и ударило в нагрудную пластину Эвандера. Он превратился в камень, на лице застыло страдание. А потом камень треснул, и из дыры хлынула кровь.

Мои уши заполнило нестройное пение. Туман, разгоняемый щупальцами, истончился. Покрытое цветами щупальце ударило в доспех на ноге гуляма, и тот обратился в массу извивающихся кровоточащих цветов, а из бутонов поползли черви.

– Бежим! – прокричал Абу.

Кярс отдал приказ развернуться, и Старший Апостол бегом повел нас назад тем же путем, которым мы и пришли. Мирон отчаянно повлек меня прочь от бушующего Падшего ангела, и я бросил на Дорана полный сожаления взгляд. Все, что я мог для него сделать, – только молиться с той малой верой, что еще осталась в моем сердце.

23
Кева

Бездымное пламя полыхающего кустарника целовало мою кожу так жарко, что я вспотел.

– Готово, – сказала Забан из племени ифритов, ее голос был похож на древний удушающий дым.

– Пашанг и мать?

– Только мать.

– А что с Пашангом?

В пылающем кусте появилось лицо Забан. Я разглядел только щелочки глаз и крючковатый нос.

– С ним была абядийская рабыня. И не одна. Ты приказал не причинять никому из них вреда. – Огонь затрещал, и силуэт Забан замерцал и завихрился оранжевым и красным.

Мне отчаянно хотелось сжечь всех силгизов и йотридов, очистить землю от их скверны.

– Вернись и сожги его. Если даже пара абядиек погибнет, оно того стоит.

– Придется подождать до завтра. Мои возможности влиять на этот мир ограничены.

– Ограничены? – Я раздраженно хмыкнул. – Чем же?

– Тебе не понять. Огню нужно топливо, и поскольку наш огонь бездымный, его топливо не из этого мира.

Ну почему сила всегда дается на определенных условиях? Почему нельзя просто делать то, что я хочу?

С залитого лунным светом неба спустился Кинн.

– Погоди!

– Что такое, Кинн?

Птах порхал у меня над головой, роняя разноцветные перья.

– Я нашел Сади.

Почему тогда он такой грустный?

– И?

– Она у Сиры.

У меня вдруг пересохли глаза, а сердце ухнуло в яму с шипами. Меня охватил ужас. Сира будет мстить. Она станет мучить Сади или вообще убьет.

Или сделает кое-что похуже.

Я всматривался в бесплотное, живое пламя ифрита и понимал, что Сади была во всем права. Она отказалась жить, закрыв глаза и уши, пока я цеплялся за ложные надежды. Неужели к этому привела моя слепота?

Если прикажу сжечь Пашанга, Селену, Гокберка, Вафика и прочих, я принесу в жертву Сади, сознательно. Или уже принес, приказав сжечь мать Сиры.

– Сгорит ли завтра Пашанг? – спросил меня пульсирующий голубым пламенем куст.

Пахло сожженными развалинами.

– Нет. Нам лучше… пока понаблюдать.

– Мы не наблюдатели. Не путай нас с джаннами. Все на земле и небесах горит, горело или сгорит.

– Тогда не делай ничего.

Если ифриты могли только жечь, значит, мне нужен земной помощник. Я отвернулся от живого пламени и посмотрел на город Доруд. Воды его гавани серебрились в бледном свете луны. Зеленый гранит построек, высившихся на неровных холмах, переливался темным изумрудом. Купола зданий были желтыми, как неполированное золото, а многочисленные тонкие башни казались палочками ладана.

Однако красная стена была крепкой. Она поднималась из песка под углом, будто наклоняясь к тому, кто пришел ее осаждать. Благодаря такой необычной конструкции ее не преодолеть с помощью лестниц. А на вершине стены поджидали золотые гулямы, патрулировавшие ее днем и ночью.

Баркам мудро выбрал для себя эту крепость. И утром я надеялся встретиться с ним.

Но сначала я встретился с Хурраном и Рухи в лагере абядийцев. Бывший сад теперь был заполнен рядами шатров, между которыми двигались отчаявшиеся абядийцы, и все это среди пальм, тюльпанов и каналов. Лагерь пах цветами, кровью и дерьмом.

В одном шатре сидели Рухи и старый шейх с выкрашенной в черный цвет бородой. Под его левым глазом вздулся огромный чирей. Старик сильно дрожал.

– Всех моих сыновей и внуков убили при отступлении, – говорил он. – Несмотря на эту жертву, мои дочери и внучки не избежали плена. Теперь они рабыни.

Я не мог сжечь целый лагерь силгизов и йотридов, как бы этого ни хотел. Слишком много абядийских рабов погибнет в пламени. Но на самом деле меня беспокоила только судьба Сади.

Рухи протянула шейху бурдюк с верблюжьим молоком, шейх с хрипом сделал глоток и вернул.

Хурран стоял, скрестив руки на груди и глядя в пол.

– У вас остались способные сражаться мужчины? Ты ведь шейх. Если попросишь свое племя вооружиться…

– Попрошу. Это все, что мы можем сделать. Но кто их обучит?

– В этом городе полно тех, кто обучает гулямов, – ответил Хурран. – И я могу прислать из Мервы хазов. Кстати, Баркам уже назначил вам аудиенцию?

Старый шейх покачал головой.

– С нами возится какой-то визирь. Говорит, он передает наши просьбы Баркаму и принцу Фарису. – Старик кашлянул. – Мне не на что жаловаться. Нам дали место за стенами, пищу и воду, даже прислали лекарей.

– Сегодня мы встречаемся с Баркамом, – сказал я. – Если вы в чем-то нуждаетесь, скажи.

– Если нуждаемся. – Старик закрыл глаза. – Я не стану обременять вас нашими нуждами.

– Вы нас не обремените. – Рухи взяла его мозолистую руку. – Нужно помогать друг другу, чем можем.

Шейх горько вздохнул. Когда он открыл глаза, я увидел стеклянный взгляд человека, потерявшего надежду. Страдание, ужас и неимоверная мука, словно тучи, затуманивали его глаза.

– Пожалуйста, не делайте ничего для меня. – Смотреть, как старик плачет, слышать дрожь в его голосе было тяжело. Он годился мне в отцы. – Я лучше уйду к Лат, чем останусь на этой ужасной земле.

Он не хотел цепляться за надежду снова увидеть своих дочерей и внучек. Так было легче. Но пока они живы, надежда еще оставалась.

Мне самому нужно было в это верить.

Местные жители называли дворец Изумрудным, хотя из такого же зеленого гранита было построено большинство зданий в городе. Обширную территорию окружали привычные сады, каналы и пальмы. Я заметил в лесу трех обезьян – должно быть, их привезли сюда из Кашана. Они весело раскачивались среди пальм, размахивая ветками, нагруженными финиками.

Стены передней покрывали свежие фрески с изображениями святых и их чудес. Одна из них являла женщину с вьющимися волосами, которая стояла на горе и указывала на падающую звезду. Надпись внизу золотыми парамейскими буквами гласила: «Святая Сумайя призывает золотой метеор». У метеора был красно-золотой переплетающийся хвост – поразительная, хотя и несколько тревожная, картина, учитывая то, что я знал о звездах.

В пиршественном зале более узкую стену украшала фреска другого рода: обнаженная женщина с большой грудью, обхватившая губами член, в то время как другой мужчина пристроился к ней сзади. Подобная фреска имелась и на более широкой стене: бóльшая часть развратных поз на ней в лучшем случае казались непрактичными, а в худшем – невозможными.

В зал вошли Баркам и принц Фарис в окружении гулямов и заняли свои места у низкого стола. Полуголые рабыни, чьи груди едва не выпадали из глубоких вырезов кафтанов, уставили стол различными фруктами: розовыми яблоками, оранжевым виноградом, покрытыми пушком грушами. Никаких фиников. Как только мы с Хурраном и Рухи опустились на шелковые подушки, рабыни подали нам огромные, усыпанные рубинами чаши с медовой розовой водой.

Как и Эбра, Баркам был лыс, но довольно тучен и щеголял завидными усами. Он походил бы на простолюдина, если бы не золотая парча, расшитая аланийскими симургами.

Принц Фарис напоминал молодого Кярса, только с более светлыми волосами и крепким подбородком. Красивый мальчик, несмотря на странную худобу, и одет в подобающий принцу наряд – остроносые туфли и все прочее.

– Я мечтал о встрече с тобой, – громко произнес Баркам. Без зычного, но вкрадчивого голоса великим визирем не стать. – Когда мы узнали, что в Зелтурию прибыл новый маг, я спросил шаха Тамаза, мир его праху, могу ли отправиться туда. Но как раз в это время на наше восточное побережье совершали набеги крестейские пираты, так что я был ужасно занят. – Он постучал пальцами по столу. – Кстати, прекрасные доспехи. Ты всегда надеваешь их к обеду?

На мне были черные доспехи, за исключением шлема, который я повесил на пояс вместе с Черной розой. Я не мог оставить их, чтобы кто-нибудь не украл.

– Да. – Я предпочел дать простой ответ. – Великий визирь Баркам, нам о многом нужно поговорить, многое решить, и у нас слишком мало времени. Я янычар, поэтому прошу меня простить, если недостаточно любезен.

– Я встречал много любезных янычар, – с неподдельным благодушием улыбнулся Баркам. – Например, великого визиря Эбру. Весьма способный человек. Мы с ним возобновили торговлю между Сирмом и Аланьей после нескольких десятилетий закрытых дорог и вражды, сделав оба царства богаче.

– И сделали их лакомым куском, – улыбнулся я в ответ. – Знаешь, я начал ценить Эбру… По крайней мере, больше, чем раньше. В прошлую нашу встречу он сказал весьма мудрые слова: «Нет постоянных врагов и постоянных друзей». Ты в это веришь, великий визирь?

– Нет, – без колебаний ответил Баркам. – «Нет постоянных врагов» – это отчасти правда. Но я верю в вечную дружбу, иначе жизнь была бы совсем горькой. И чтобы уменьшить горечь, которую мы так часто вкушаем, я хотел бы завязать дружбу с тобой. Время покажет, станет ли она вечной.

Я наклонился ухом к губам Рухи.

– Ветерок овевает его лицо в гармонии, – прошептала она. – Я не вижу в нем злого умысла.

– А как насчет шаха Кярса? – Я не спускал с Баркама глаз. – Он твой друг?

Баркам подался вперед.

– Человеку не пристало раскрывать все свои секреты. Однако на своей стороне стола ты собрал пеструю свиту. Апостол, умеющий отделять правду от лжи в словах и поступках, и старший сын Мансура – человека, напрямую бросившего вызов шаху Кярсу.

– Я не одобряю поступок своего отца, – сказал Хурран. – Я здесь, чтобы помочь абядийцам. Помочь Аланье. Я не ищу для себя высокого положения.

Рухи встревоженно посмотрела на Хуррана и прошептала мне на ухо:

– Он лжет.

Значит, кто-то на нашей стороне лжет. Надеюсь, хотя бы убедительно.

– Приятно это слышать, Хурран. – Баркам помешал мед в хрустальном кубке, и звон разнесся по всему залу. – Но разве ты когда-то не был пособником шаха Кашана?

Хурран энергично покачал головой.

– Пособником? Сильно сказано. Я оказал ему услугу. Я оказал услугу своей семье и городу Мерва. Я сожалею об этом, но просто хотел спасти всех нас от гнева Бабура.

– Не похоже, что ты сожалеешь, – заметил Баркам. – Но это не важно.

Я кашлянул.

– Мы слишком долго обсуждаем прошлое. Давайте теперь трезво взглянем на настоящее. У нас есть проблема, с которой я устал сражаться в одиночку. Великий визирь, разве не главный твой долг – служить Аланье и ее шаху?

– Несомненно. Я и служу, сохраняя западную часть царства в целости. И оберегая жизнь принца Фариса на случай, если, не приведи Лат, с шахом Кярсом что-нибудь случится. Разве это не мой долг?

– Этого недостаточно. – Я со всей серьезностью покачал головой. – Если силгизам и йотридам позволить набраться сил, они придут и за твоей половиной царства. А ты сидишь здесь, среди гнусных фресок и бесстыдных рабынь, пока враг сеет бедствия по всей земле. Твоя пассивность способствует их тирании.

– Я закрыл для них торговые пути. У них нет доступа к побережью. Нет прохода на запад или восток. Что еще я могу? У меня нет армии, только гарнизоны. Если я отправлю гарнизоны воевать, кто защитит эти прекрасные города?

– Не могу поверить. Он говорит искренне, – прошептала Рухи.

Пусть так, но со своим богатством Баркам мог бы собрать десять тысяч наемников за одну луну. Если он этого не сделал, значит, не хотел показаться угрозой. Пусть другие сражаются, пока он выигрывает для себя время.

– Ты знаешь, у кого есть армия. – Баркам указал кубком на Хуррана. – Твоя семья. Сколько у вас кашанских наемников? Или Мерва обанкротилась в эти трудные времена?

– К сожалению, я хоть и старший сын, но не глава семьи, – ухмыльнулся Хурран. – И не могу действовать как ее представитель, Шакур запретил это, учитывая мою дурную репутацию.

– К большому сожалению. – Баркам отпил большой глоток розовой воды. – В самом деле, такое чувство, что вы пришли не в тот город. Лучше было отправиться в Мерву к Шакуру, если вам нужна армия.

– Даже у нас недостаточно наемников, – возразил Хурран. – Десять тысяч – это мелочь по сравнению с… сколько их там… сорока тысячами силгизов и йотридов. И незнамо сколько еще этих крестейцев.

– Сорок тысяч йотридов и силгизов на суше – это сила, – кивнул Баркам. – Но, к счастью, у них нет бомбард. Нет кораблей. Даже если бы они осадили Доруд, я мог бы снабжать город по морю. Мой гарнизон в тысячу человек способен сдерживать их довольно долго. Теперь вы видите, почему нам нужно укрепиться. Мы играем в игру на выживание, а не в завоевание. – Баркам захихикал. – Если бы только мы могли призывать кровавые облака с армиями внутри. Но такие ужасы подвластны только крестейцам и тем мерзостям, которым они поклоняются.

– У него две тысячи в гарнизоне, – прошептала Рухи. – Но остальное правда.

Если выразиться мягко, Баркам был осторожным человеком. А я знал, что не стоит рассчитывать на осторожных людей, если хочешь переломить ход войны. Визирь выставлял себя слабым, чтобы мы не просили многого. Но у него были корабли – гавань кишела барками, фустами и даже саргосскими галеонами с мерзкой медузой-ангелом на флагах. Мы могли нагрузить эти корабли бомбардами и отправить вверх по реке к Кандбаджару. Чтобы переломить судьбу, нам не требовалась огромная армия, достаточно было смелой стратегии и продуманной тактики. Но желал ли этого кто-нибудь из них?

– Принц Фарис, – обратился я к юноше. – Ты все это время слушал молча. Каково твое мнение?

Принц резал ножом мясистую грушу. Он проглотил кусок, отложил нож и вытер рот золотистым платком.

– Сира всегда была добра ко мне и ко всем. Она была членом семьи. Думаю, произошло какое-то невероятное недоразумение.

А, миротворец. Я пожалел, что спросил.

– Сира создала союз, который захватил твой дом. Какое здесь может быть недоразумение?

– Все потому, что мы вышвырнули ее из этого дома. Мы обвинили ее в смерти моего отца, а теперь стало известно, что его убила Зедра с помощью колдовства. Хизр Хаз ясно дал это понять и даже засвидетельствовал, что сын Зедры не от Кярса. Столько лжи! Сира, должно быть, решила, что у нее нет другого выхода.

Отчасти он был прав. Но когда Сиру загнали в угол, она обратилась к Спящей, и я боялся, что ничто не убедит ее повернуть назад.

– Согласен. – Я поклонился ему. – У тебя доброе сердце. Надеюсь, ты не растеряешь свою доброту, но и не позволишь своим врагам воспользоваться ею. У Сиры были все возможности заключить мир, но она решила покончить с вашей династией.

– Это неправда, – выпалил принц Фарис, и Баркам положил ладонь на руку мальчишки.

Принц закрыл рот и уставился на свою грушу.

Рухи прошептала:

– Они оба что-то скрывают.

Это и так было очевидно.

– Я хотел бы, чтобы юный принц высказался открыто, – сказал я.

Баркам посмотрел на меня, на его лбу выступили капли пота.

– Тогда позволь мне самому это сказать. Союз силгизов и йотридов связался с нами. Они приглашают нас обратно в Кандбаджар.

– С чего бы вдруг? – спросил я.

Фарис накрыл ладонью руку Баркама, чтобы заставить его замолчать, и сказал:

– Силгизы и йотриды убивают друг друга и горожан на улицах. Совет думает, что мое присутствие объединит народ. И они хотят, чтобы великий визирь Баркам наладил то, в чем они совершенно не разбираются, – например, плотину, затопляющую нижние районы.

– Но вы же не согласитесь? – подался вперед Хурран. – Вы даже не станете об этом думать, верно?

– Но я обдумал их предложение. – Фарис сипло закашлялся. Я узнал этот звук: у бедняги астма. Это объясняло его худобу. – Я обдумал, поскольку по-настоящему важно только процветание Аланьи и ее жителей. Если не можем победить силгизов и йотридов, мы должны помочь им сделать жизнь в Аланье лучше.

– Это слабость, ваше высочество. – Мне пришлось сдержать горечь. – Они осквернили наших святых. Нельзя вступать с ними в переговоры.

– А как мы поступали с ними? – спросил Фарис. – Мы пытали тех, кто молился Лат через посредничество Потомков. Мы сжигали их книги. Мы почитали святых правителей, которые убивали их святых. Как мы можем считать себя лучше них?

Наверное, он был прав, но это не имело значения. Важна была только победа. Победитель потом расскажет историю, как захочет, и назначит себя правой стороной.

– Значит, вы хотите пойти на компромисс с Сирой? Таков ваш план?

Баркам вздохнул.

– Я советовал принцу Фарису не слишком идти ей на уступки. Но увы, он хочет дать шанс подруге своего детства. И как его слуга, я должен ее выслушать.

Значит, Сира может укрепить позиции или даже сумеет возобновить торговлю, если уговорит на это своего друга детства. Хуже того, если она найдет общий язык с принцем Фарисом, владычеству Селуков действительно придет конец. Измученные жители Аланьи с радостью примут это соглашение, и Кярсу придется умереть, чтобы скрепить его.

Я пристально разглядывал мальчика. Цвет его оливковых глаз был мягче зеленого цвета гранита, из которого выстроен этот город. Мягкие черты лица, характерные для вограсца. Совсем не воинственный народ.

– Ты знаешь, кто я, принц Фарис?

Я встал и обнажил саблю. На звук вынимаемого из ножен металла сбежались гулямы.

– Что ты делаешь? – громким шепотом спросил Хурран, когда я надел шлем.

Рухи вскрикнула, услышав топот сапог гулямов по мрамору. Вскоре дюжина стражников в золотых доспехах наставила на нас аркебузы.

– Я могу перебить всех в этом зале, – сказал я. – А потом могу приказать ифритам сжечь Доруд, и от города останется только пепел. Ты это знаешь, принц?

Гулям поднял принца с подушки, другой поднял Баркама. Затем гулямы выстроились с поднятыми аркебузами. Теперь нас разделяла золотая стена.

– Я не собираюсь этого делать. – Я усмехнулся. Что толку от этой силы, если я не могу угрожать неблагодарным слабакам? – Я не собираюсь никого трогать. По крайней мере, прямо сейчас.

– Лат даровала тебе большую силу, – прогремел из-за золотой стены голос Баркама. – Но если ты намерен использовать ее, чтобы угрозами подчинить всех своей воле, то чем ты лучше тех, с кем якобы борешься?

– Я лучше, потому что сражаюсь на стороне праведных. Вот так просто. А если вы не на этой стороне, значит, вы на стороне зла. И я уничтожу зло. Но дам всем возможность выбирать. В следующую встречу мой черный клинок и мои ифриты с радостью выслушают, какой путь вы избрали.

Я встал и пошел мимо гулямов к двери. Рухи и Хурран поспешили за мной.

– Не понимаю, зачем ты это сделал! – в ярости кричала Рухи, когда мы вернулись в наш шатер. – Ты подверг опасности абядийских беженцев!

– Я? Ты не слышала, что принц Фарис собирается заключить союз с Сирой? Думаешь, он не швырнет твой народ в канаву, если его попросит подруга детства?