Текст книги ""Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

Глава 19

Варя бежала всерьёз, стремясь углубиться в лес, знала, что Матвей не отстанет. Ценой жизни догонит её, и тогда может случиться всё, что угодно. Сердце колотилось как бешеное, блики костра жёлтыми пятнами вспыхивали на сосновых ветках, на крепких смолистых стволах. Где-то вдалеке слышался смех, пение. Они подогревали кровь, которая бурлила, словно после трёх рюмок самогонки. Матвей куда-то исчез, но потом вдруг выпрыгнул у неё на пути и крепко схватил в объятия. Повернул, и Варя оказалась прижатой к тёплой шершавой сосне. Горячие губы впились в её рот, и она ответила, раскрывшись в поцелуе и впуская его внутрь. Тяжёлое мускулистое тело припечатало так, что она не могла дышать. А может быть, не могла сделать ни вдоха от страсти, которая мощно поднялась от её женского естества куда-то вверх, до горла, а потом сквозь макушку ввысь, в самое небо.

Матвей нетерпеливо развязал тесёмки на блузке, распахнул тонкую ткань спереди и накрыл горячей ладонью молодую упругую грудь. Острый сосок впивался в шершавую мозолистую кожу его пальцев, он водил их кругами по Вариному телу, и она выгибалась ему навстречу.

– Нельзя, Матвеюшка, нельзя нам, – сопротивлялась Варя, но тело прижималось всё горячее, а ноги уже обвивали его бёдра, раскрываясь, но оставаясь недоступными из-за пышных складок юбки. Матвей нетерпеливо ёрзал, но удерживать Варю, ласкать её грудь и избавляться от юбки одновременно не получалось. Строптивая бабонька так и норовила ускользнуть, да ещё и шептала, что это грех.

– Почему же нельзя, Варенька? Любить же не грех, зачем нам тогда Бог послал друг друга? – горячечно шептал в её шею, вжимался в неё всеми частями тела, стремясь проникнуть, раствориться, пропасть в этой сумасшедшей коже с запахом солнца.

– Может, испытывает он нас, а может просто не должны мы… У тебя Матрёна, ты же хотел её, когда женился, вот и иди к ней, она всегда тебя примет, – лихорадочно шептала Варя, отнимая его руки от себя, но они возвращались вновь, гладили, щипали, обхватывали, запоминали.

– Мне всё равно на Матрёну, я тебя хочу, – выдохнул Матвей и вернулся к её рту, чтобы украсть ещё один поцелуй.

– Хочешь меня? – издевательски прокричала Варя, уже не боясь, что их услышат. Они кружили вокруг костра, но далеко в лесу, где до них доносились лишь редкие отзвуки всеобщего веселья. – Меня хочешь? Не её?

Она извивалась, и хохотала, и уворачивалась от его рук, и тем самым сводила с ума.

– А нельзя! Нельзя, слышишь! – теперь уже открыто насмехалась над Матвеем, который уже ничего не соображал от желания и только ловил её от сосны к сосне, хватаясь то за яркую юбку, то за развязанную тесёмку на блузке, которая открывала по очереди и безупречное полукружье груди, и целую грудь с вишнёвым соском.

А Варя убегала от него, уже обретя полную ясность сознания и зная, куда ведёт послушного Матвея, как на верёвочке.

– А не буду я твоей, Матюша, покуда женой меня не назовёшь, – лихорадочно шептала ему в ухо, позволяя дотронуться до себя, а потом с диким хохотом отскакивала и продолжала: – А ночки со мной сладкие-сладкие, да недоступные тебе, милый. Муж меня знаешь, как научил любить? Твоей дуре-Матрёне сроду не снилось, небось стыдливая она, робкая. А я – нет!

И вновь кружилась, дурачась, куражилась и водила за нос мужика, который злился и оттого желал её пуще прежнего. Чувствовала свою власть над ним Варвара, играла, как с котёнком. Потом чётким, отточенным движением упала на мягкую хвойную подстилку и притянула к себе Матвея, который, одурев от счастья, уже тащил её юбку наверх:

– Возьмешь меня замуж, Матвей? Возьмёшь? – Варя сжимала ноги, лупила его по рукам, дурманила близким ароматом.

– Возьму! – хрипло проревел Матвей, устав отбиваться от строптивой бабы.

– Поклянись жизнью матери! Клянись! – не сдавалась Варя. – Скажи: беру тебя, Варвара Гаврилова, в жёны, клянусь!

– Клянусь! – эхом повторил за ней Матвей. – Кем хочешь клянусь! Христом Богом, жизнью матери, Матрёной клянусь!

– Матрёной не надо, – пропела Варя, – Помни же свою клятву Матвей, да будет так!

Варя рассмеялась и сама сняла с себя блузку, безмолвно приглашая его к своему телу. Возбуждалась, глядя, как жадный мужской взгляд пожирает её всю, раскрываясь под ним, млея от прикосновений и горячечных поцелуев, которые он оставлял на смуглой коже.

Уже не видно было ни отблесков костра, не слышно криков людей. Только луна освещала их колкое ложе, и глаз уже давно привык к лесной темноте. Насытившись первый раз, Матвей любил её долго и ненасытно, в Варя пила его соки, его горячую страсть и наполнялась любовью. Казалось – вот оно, то, ради чего стоит жить. Вот чего хотела всю жизнь и чего добивалась, такое счастье ей было дано, и она полностью его заслужила.

А когда стало светать, они опомнились и начали лихорадочно приводить себя в порядок, тихо переговариваясь.

– Приходи ко мне завтра к вечеру, – прошептала Варя. – Я отошлю Федору с дочкой к Петровне, и мы с тобой всё обсудим. Я не смогу ждать долго, я всё продумала. Мы с тобой поженимся, и очень скоро.

Матвей обнял её, заглянул в бездонные глаза, куда не долетал даже слабый лунный свет и сказал:

– Всё, что захочешь, любимая. Я не отступлюсь, – и нежно поцеловал.

Потом они спешно шли по лесу. Матвей провожал её до опушки, а потом долго смотрел вслед, трогая пальцами распухшие и искусанные губы. Думал.

***

К вечеру Варя спровадила Федору с Лидочкой ночевать к Петровне, а для этого пожертвовала своими запасами конопляного масла. Из него делала мыло, которое получалось при добавлении щёлока и душистых трав. Для аромата клала душицу или мелиссу. В отличие от хозяйственного мыла, которое делали из жира, полученного при вываривании костей забитых коров и свиней, конопляное мыло не стягивало кожу. Избыток конопляного масла, который не вступал в реакцию с щёлоком, оставался в брусочке и увлажнял кожу. Поэтому Варино мыло пользовалось особой популярностью среди крестьянок как настоящее средство для красоты.

Вот и сейчас, сказавшись больной, она дала Федоре с Лидой масла, трав, щёлока, свой мыловаренный котелок и деревянную форму для отлива, и отправила варить мыло к соседке. Федоре намекнула же, что хочет остаться одна. Та уже давно не спрашивала ничего у Вари, только неодобрительно поджимала губы и молча осуждала всё, что она делает. Не остались незамеченными ни её шепотки над отварами, ни снадобья против беременности или избавления от плода, которыми она снабжала соседок. Терпела только ради Лидочки, да понимала, что Варя – их основной добытчик.

Федора споро собралась, подхватила узелок с травами и маслом, Лидочку, и пошла к соседке. Варя же прибралась в доме, помыла полы, прошлась по углам веником, собрала паутину, побрызгала водой на стены да пошептала свои заговоры.

Потом достала рюмки, бутылку самогонки, нарезала хлеб и зелёный лук. Помыла розовую круглощёкую редиску, сложила веточки петрушки. Вот так-то, милый, всю горечь тебе на стол выставила, – хмыкнула про себя и пошла прихорашиваться.

Распустила волосы, надела длинную исподнюю сорочку, сверху лёгкую летнюю юбку, на плечи накинула платок. Ни к чему одеваться, если скоро придётся раздеваться. Потом села в кресло у окна и задумалась. Просчитывала в голове план, а все равно выходило так, что вся надежда только на её магию. Переломит ли заклинание волю Матвея? Ведь порядочный, не подлец её любимый. Не сможет просто так, сам бросить Матрёну. Ему надобно помочь, но прежде обсудить с ним свой план.

Варя не заметила, как задремала. Послышался лёгкий стук в окно, она выглянула, а Матвей жестом попросил открыть. Шустро влез в распахнутые Варей створки, притворил.

– Не могу в двери войти, полдеревни увидит, – прошептал он ей и смутился.

– Конечно, миленький, нельзя нам рисковать, – уверенно подхватила Варя, чтобы его успокоить. – Садись, сперва гостя надо накормить, да спать уложить…

Ворковала, кружила над ним Варя, усаживала гостя за стол. Тот протянул к ней руки, притянул к себе на колени, горячо поцеловал.

– Что ты сделала со мной, Варя, я ни спать, ни есть не могу. Весь день о тебе только и думаю, – прошептал он ей в рубиновые губы. Варя целовала его горячо, сладко, растягивая удовольствие и с удовольствием ощущая своим мягким, податливым телом его крепкое, твёрдое, горячее мужество.

– И я о тебе думала, Матвеюшка, – прошептала она прямо в его губы. – Да вот горечь только на стол и поставила, ничего сладкого у меня и нет…

– Ты сама сладкая вся, – прошептал он и отстранился. Потом пошарил за полой пиджака и достал свёрток. – Это тебе, как раз стол подсластить.

В свёртке был ломоть медовых сот, сушеные абрикосы и изюм. Варя бросила в рот одну изюминку, разжевала, закрыла глаза от удовольствия.

– А теперь вот сладко, – протянула она и чмокнула его в нос. – Давай выпьем, миленький, сегодня вся ночь наша.

Налила в рюмки самогон, протянула ему редиску и зеленый лук, сама взяла ломоть хлеба. Выпили, закусили, замолчали.

– Говори, чего задумала, – запальчиво проговорил Матвей, нарушив тишину. – Я всё для тебя сделаю. Всё моё твоим будет! Дай мне только время! На неё, на жену мою, и глядеть не могу… Не люба она мне, не мила…

– Матвей, я всё придумала. Мы должны уехать, здесь нам житья не дадут. Я давно ещё хотела уехать в Крым, к морю. Там нас никто не знает, мы выправим себе новые документы и поженимся. Я пойду учиться на медсестру, ты займёшься тем, чем захочешь… Ну а если и там нам житья не будет, так ведь море близко… А там, с другой стороны, Турция…

Говорила и смотрела внимательно в зелёные Матвеевы глаза. Не струсит ли? Не мелькнёт ли там тревога или страх? Ей нужно сразу понимать, может ли она на него рассчитывать или нет. Что сама уедет – решила твёрдо.

Но Матвей не струсил. Слушал её внимательно, прикидывал.

– Когда уехать хочешь?

– В этом месяце.

– Дочка?

– Оставлю её Федоре. Когда устроимся, заберу.

Матвей кивнул.

– Выдержишь ли? Разлуку?

– Я её заберу! А сейчас ребёнка с собой по поездам таскать – только опасности подвергать. Не потащу в неизвестность.

Матвей, что-то про себя решив, сказал:

– Билеты на поезд я достану. С собой один узелок. Документы справим в Самаре, у меня там есть человечек. Никому ничего не говори, Федоре скажешь накануне.

Варя смотрела на него во все глаза и не шевелилась. Вот оно. То самое. Чувство, что о тебе заботятся. Безопасность. Крепкое мужское плечо, которого она лишилась, выйдя замуж за Анатолия Ивановича. Боже, какая же дура была! Отдалась этому инфантильному подростку, который так и не успел стать мужчиной… Матвей – другой. Взял на себя ответственность, часть самых сложных дел, не побоялся бросить всё ради неё… Поддавшись чувству, бросилась в объятия к Матвею, и теперь уже она горячечно шептала:

– Любимый мой, милый… Я всё для тебя сделаю… У нас будет самая лучшая жизнь! Люблю тебя! – чуть не душила в объятиях, целовала небритые щёки, пухлые губы, тонкую жилку под шеей, солёную ключицу… Поливала слезами свои поцелуи, сердце её пело и ликовало.

Матвей подхватил её на руки, бережно опустил на плетёный половик перед печкой. За закрытой заслонкой неспешно горело полено, изредка в щелях мелькали красные искры. Он неспешно снял с неё юбку, и Варя осталась в простой хлопковой сорочке, которая невинно облегала все роскошные изгибы её тела. Ни следа не осталось на её коже ни от родов, ни от перенесённого тифа. Словно волшебство стёрло с облика все перенесённые страдания.

На лице Матвея отразилась нежность и желание, и он осторожно освободил Варю от сорочки, любуясь её смуглой кожей. Нагая, как древняя богиня, лежала она под ним и лёгкие блики пламени плясали на округлых коленках, плечах, на крутом изгибе бедра. Матвей гладил её тело большими руками осторожно, как котёнка, а Варя извивалась под этими прикосновениями и постанывала. Вся изба превратилось в уютное гнёздышко для двоих влюблённых.

Только раз их спугнул лёгкий стук в окно. Они приподняли головы, прислушались. Но никаких звуков больше не было, и то ли птица прилетала подглядеть за ними, то ли ветер принёс залётный камешек. Все мысли растворились друг в друге.

Через некоторое время Варя внезапно выбралась из-под Матвея и он, ловя юное тело, перевернулся на спину. Она села на него верхом и показала, что любить друг друга можно и так. Ловила ритм, наслаждалась своей властью верховной жрицы, пока Матвей ошеломлённо прислушивался к себе и подстраивался под её ритм.

– Сколько же в тебе секретов? – прошептал он ей.

– Сколько есть, все твои будут, – лукаво улыбнулась Варя и проложила дорожку из поцелуев от его груди до пупка. Прикусила, посмеялась в ответ на его ойканье. Сосредоточилась на ритме, поймав волну, и через несколько секунд почувствовала, как желанная судорога пронзает её тело от паха до кончиков волос на макушке. Не сдержалась, закричала от счастья и наслаждения. Матвей устремился следом, сделал ещё несколько сладких толчков и достиг вершины почти одновременно с ней.

Варя, обессиленная, легла сверху на безволосую мужскую грудь и прикрыла глаза. Большая тяжёлая рука опустилась на её спину, согревая и давая защиту даже сейчас. Сзади Варя чувствовала тепло от печки, спереди дыхание Матвея на своих волосах. Это была минута абсолютного счастья.

***

Больше они наедине не встречались. Варя продолжала делать запасы, шила Лидочке одежду на вырост, заготавливала мыло, не жалея ни себя, ни своих рук. Федора молча следила за её лихорадочной деятельностью, но вопросов не задавала. Синицын неожиданно пропал и больше не тревожил своими ухаживаниями, за что Варя была искренне благодарна.

Матвей занимался своими делами, но то и дело, встречаясь с ним на улице, они по глазам друг друга видели, что всё идёт, развивается, что их план в силе. Варя теперь откровенно избегала женских сборищ из страха встретить там Матрёну. Ещё дважды ходила в баню, усиливая свои заговоры, но уже ликовала, понимая, что всё получается.

Лето потихоньку клонилось к зениту. Матвей ждал вестей из Самары, чтобы назначить дату отъезда. У Вари всё было готово, и она неожиданно для себя стала больше проводить времени с Лидочкой. Та уже вовсю говорила короткие слова: «Мама», «Ба», «гав», «блысь». Смешно топала своими босыми ножками по огороду, рассматривала бабочек, восхищалась цветочками. Варя смотрела на неё и запоминала, понимая, что пропустит следующие несколько лет в дочкином взрослении. Та чертами всё больше напоминала отца, и мать в глубине души досадовала на неё за это, желая видеть в ней только свои черты.

Наконец, долгожданный день настал. Варин узелок уже неделю как был собран, и она ждала Матвея. Тот пришёл поздно ночью, стукнул в окно два раза, она вылетела на крыльцо и побежала к нему в огород. Там, после торопливого обмена поцелуями, он сказал, что у него есть билеты на завтрашний поезд, и что в Самаре прямо на вокзал ему принесут и новые документы.

– Они уже на мужа и жену, так что я своё обещание сдержал, – похвастался Матвей, и Варино сердце сладко сжалось.

– Я хочу венчание в церкви, по-настоящему, – улыбнулась в его губы Варя.

– Всё будет, любимая, всё будет, – прошептал Матвей и сильнее сжал её в руках.

Варино счастье достигло апогея. Зеленоглазый насмешливый Матвей, который так лихо управлялся с делами, был добр и честен, заботлив и аккуратен, весь её. Вот этот вот высокий мужчина с широкими плечами, рыжими волосами и горячей кожей – теперь её плоть и кровь.

– Будь готова завтра на рассвете, я за тобой приду. – Поцеловал её коротко в губы и растворился в темноте.

Глава 20

Вечер выдался сложный. Перед сном Варя сказала Федоре:

– Федора, завтра меня уже здесь не будет, – и напряжённо уставилась на старушку в ожидании реакции на свои слова.

– Куды опять собралась? – привычно заворчала Федора.

– Я насовсем собралась. Уеду года на три-четыре, а там за Лидочкой вернусь, – храбро сказала Варя, но внутренне трусила, побаивалась Федориной реакции.

Та втянула носом воздух, открыла рот и тут же его закрыла. Отвернулась. Руки перебирали старенький передник, но лица Варя не видела. Потом повернулась, спросила:

– Одна али с кем?

– С кем. Но сейчас не скажу, – упрямо проговорила девушка.

– Дочь тебе совсем не нужна? – с укором посмотрела крестьянка на Варю. И та не выдержала. Бросилась к Федоре с объятиями, нежно обняла полную крепкую шею, уткнулась в неё и залилась слезами.

– Федорушка, родная моя, ну не могу я здесь. Не моя это земля, чужая я всем. И тебе чужая, думаешь, не вижу, что волком на меня смотришь? Мне своё место найти нужно. Я думала, моё место возле Толеньки, а где он сейчас? В сырой земле? Даже похоронить его не смогла!

Варя плакала, шмыгала носом и продолжала:

– И дочку я с собой не потащу неведомо куда, ведь вон что вокруг творится! А ты любишь её, привыкла к ней, возишься целыми днями. Не ради меня, так ради Толеньки, помоги мне!

– А на что мы жить-то будем, ты подумала? Кругом голод, зиму еле пережили… Так ты хоть врачевала, снадобья свои делала, а мы-то вдвоём как – старая да малая?

– Федорушка, я вам мыла оставлю, пакетики с лекарствами понаделала загодя. С огорода вон овощи будут. Вам же много попервой не надо, Лидочка вообще почти ничего не ест. Ну и если что, в сельсовет пойдёшь, они помогут…

– Ишь, шустрая какая! А как мне с ребёнком одной с огородом управляться? Как заготовки делать? Ты подумала, как я тут одна с ней?

Но Варя видела, что несмотря на отговорки, Федора готова согласиться. Она точно рассчитала, что бездетная, но не старая ещё крестьянка не сможет расстаться с названой внучкой, с единственным отпрыском горячо любимого Толеньки. И сейчас пустила в ход последний аргумент:

– Федора, я в сундук, под одеяла, спрятала обручальное кольцо Толенькино и золотой медальон, что он подарил. Это Лидочкино приданое. Если совсем туго будет – продашь и проживёте. А там и я вернусь. Хочешь, поклянусь, что вернусь за ней?

– Клянись! – Федора схватила Варю за руку и поволокла её к красному углу с иконами. – Становись на колени и клянись перед Богородицей, что вернёшся к дочке!

– Клянусь, – сквозь слёзы бормотала Варя. – Клянусь, вот те крест, жизнью своей клянусь, что вернусь за Лидочкой, как только смогу!

Истово крестилась, глядя на образа, и кланялась, лбом доставая до пола. Искренне верила, что исполнит клятву, и потому легко было на душе и радостно. Будто всё сделала, как надо.

– Когда уходишь-то? – сердито буркнула Федора, когда Варя поднялась с колен.

– На рассвете… Лидочку сегодня я уложу, – сказала она, вытирая слёзы фартуком. – Спасибо тебе, Федора, за всё. Без тебя я бы не выжила ни там, в барском доме, ни здесь. Ты сделала для меня больше, чем родная мать!

– Ну, будет, – растрогалась Федора и привлекла Варю к себе, обнимая и не скрывая слёз. – Будет, не навсегда же уезжаешь… Свидимся ещё, тогда и спасибо скажешь!

Две женщины, которых судьба столкнула в самом неожиданном месте и в роковое время, горько плакали в объятиях друг друга. Забылись все претензии, неодобрение, ссоры. Варя помирилась с Федорой и со спокойной душой оставляла с ней дочь.

Сегодня она особенно ласково укладывала спать Лидочку. Та неумолчно трещала что-то на своём детском языке, а Варя гладила её светлые волосики, целовала в пухлые щёчки, прижимала к своему лицу крошечные пальчики. Но слёз не было. То, что ожидало её впереди, было много лучше того, что она оставляла здесь. Лидочка ещё несмышлёныш, может, она и не вспомнит, что в раннем детстве прожила пару лет без матери. А Варе нужно было устраивать собственную судьбу.

Уснуть Варя так и не смогла. Укладывала в узелок тёплую кофту, смену белья, заветную тетрадочку спрятала в складках пухового платка вместе с карандашом. Рядом положила мыло, пакетики с обезболивающим, противопростудным, самодельными порошками от поноса, от беременности, мазь с живицей. Тут же упаковала брусочки мыла, тонкие восковые свечки с травами. Матвей сказал – один узелок. Никто не должен догадаться, что они едут насовсем. Да и со скарбом путешествовать сложнее. Пока лето – им хватит и этого. К зиме уже устроятся, найдут работу и обзаведутся тёплыми вещами.

Когда рассвело, неслышно поднялась, поцеловала дочку и вышла в кухню. Была уже одета и причесана, чтобы с утра не будить лишними телодвижениями домашних. Федора оставила ей на столе кусок хлеба в узелке и несколько овощей с огорода. Варя схватила узелок, мысленно поблагодарила свою благодетельницу, перекрестилась на икону в углу и вышла из избы, крепко притворив дверь.

Матвей ждал её у опушки леса. Она издали увидела его высокую фигуру и радостно ускорила шаг. Сердце подпрыгивало в груди, рассветная деревня пахла травами и сырой землёй. Утренний воздух холодил разгорячённые щеки, кровь приливала к голове толчками. В душе её всё пело.

Когда подошла к опушке, Матвей распахнул ей свои объятия и крепко поцеловал. Он был свеж и бодр, в руках держал заплечный мешок.

– Пришла! – только и сказал он.

– Конечно, пришла, я всю ночь глаз не сомкнула, – радостно сказала Варя и взяла его за руку. Они уже вошли в лес, идя плечом к плечу по тропинке, которая позволяла выйти к железнодорожной станции наискосок.

– Я не смог ничего сказать Матрёне, – признался Матвей. – Никому ничего не сказал, поэтому скоро начнут искать. Но мы уедем первым же поездом на Самару, а там уже не найдут.

– Председатель пропал! – хихикнула Варя. – Вот так поворот! Контрреволюция!

Матвей засмеялся вместе с ней и крепче стиснул её ладонь. Варя видела по его решительному виду, что он не сомневается и ни о чём не жалеет. Такой счастливой она не чувствовала себя даже в день собственной свадьбы.

Минут через сорок они вышли на станцию и остались в лесу ждать поезд. Решили на перроне не показываться, чтобы их там видело как можно меньше людей. Присели под сосной, нежно держась за руки, и молчали. Разговаривать не хотелось. Каждый оставил дома что-то важное, и сейчас они невольно возвращались мыслями туда, прислушиваясь к себе: всё ли верно? Всё ли правильно?

Наконец, далёкий гудок возвестил о том, что состав подходит к платформе. Матвей поднялся, помог Варе и отряхнул её юбку от иголок. Они подошли к поезду ровно тогда, когда проводник опустил подножку и открыл дверь, и залезли в вагон последними. До Самары оставалось ехать сорок минут.

За окном проплывали многочисленные притоки Волги, зелёные островки посреди воды, Жигулёвские горы. Варя невольно вспомнила свой прошлый побег из дома. Тогда на выходе из Васильевки её встретил Толенька, и она вновь испытала то двойственное чувство радости вперемешку с отчаянием. В тот день она ощутила, наконец, чувство полной свободы, но оно слишком быстро оборвалось. Такое же чувство она испытывала на свадьбе: радость от самого события затмевалась отчуждением родителей и растерянностью Толеньки, который вместо одной сестры взял замуж другую.

Сейчас же радость от побега омрачалась мыслями о дочке с Федорой. Точно ли она рассчитала? Что, если 1921 год будет ещё суровей, чем прошлый? Что, если опять наступит голод? Переживут ли они его? Да нет, – подумалось Варе. – Хуже, чем было этой зимой, уже не может быть. Всё будет хорошо. Не может не быть! С ней высшие силы, которые ей помогают. Она незаметно потёрла ранку от ножа на запястье, под рукавом. Та чесалась и саднила.

Наконец, по сторонам стали попадаться промышленные здания, амбары, длинные заборы и поезд незаметно въехал в Самару. Ещё немного проехав вдоль жилых и производственных улиц, он неспешно вполз на вокзал и остановился на перроне. Матвей подхватил Варю, та – свой узелок, и они вместе вышли с вагона.

В городе пахло по-другому. По перрону сновали деловитые бабёнки в платках по самые брови, таскавшие корзинки со съестным. Тут же сидели мужики в грязноватых рубахах с запахом давно немытых тел и торговали рыбой, варёным картофелем, газетами, ещё какими-то мелочами, которые Варя не успевала рассматривать.

Матвей не выпускал руку Вари и уверенно вёл её в зал ожидания. Внутри вокзал был роскошен. Варя задрала голову, чтобы оглядеть богатую лепнину на высоком потолке. Их шаги гулко отдавались эхом под сводом величественного здания, где по утреннему времени было мало пассажиров.

– Матвей Ильич! – вдруг окликнул кто-то сбоку. Матвей сжал крепче её руку, и они остановились, поджидая, когда к ним подойдут.

– Матвей Ильич, благодарю вас за оперативность! Мы только собирались ехать к вам в деревню, а вы сами привезли нам беглянку, – неприятно ухмыльнулся тип в солдатской форме с массивной кобурой на боку. За ним маячили двое в форме, которые подошли и окружили Варю с двух сторон.

– Варвара Александровна Гаврилова, дочь бывшего купца Мухина? – Варя автоматически кивнула. – Меня зовут Алексей Вдовин, Самарская губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем. Вы арестованы по подозрению в сокрытии от Советской власти имущества вашего отца, бывшего купца Мухина.

Двое молодцев подхватили её за руки и ловко накинули наручники. Теперь руки Вари были скованы за спиной, а узелок упал ей под ноги. Она ошарашенно заглянула в глаза Матвея, но он лишь беспомощно метал зелёные искры с одного представителя губчека на другого и молчал.

– Какого отца? Вы о чём? – Варя опомнилась и начала истерично вопрошать суровых чекистов. – Нет у меня никакого имущества!

Но её слова проигнорировали. Вместо этого главный протянул руку Матвею и сказал:

– А вам, Матвей Ильич, объявляю благодарность за контрреволюционную бдительность и содействие сотрудникам губчека. Спасибо, что сами привезли и передали властям!

– Я. нет, – выдавил Матвей и с отчаянием посмотрел на Варю. Её неверящее лицо больно кольнуло в самое сердце. Матвей замотал головой, набрал в грудь воздуха, чтобы что-то сказать, но получилось только: – Варя…

Но Варю уже уводили с людного места. Сопровождающий её солдат подхватил с пола узелок, и Матвей услышал, как захлопнулась за ними дверь.

Варю же вывели на улицу, где летнее солнце больно резануло по глазам, и усадили в машину. Двое сопровождающих расположились по бокам, третий сел впереди и скомандовал водителю:

– На Николаевскую!

Варя с онемевшими от горя губами смотрела в окно автомобиля, как мимо пролетают улицы большого города. Она бывала в Самаре раз или два с отцом, ещё в детстве, и сейчас не узнавала её. Люди сновали по улицам, мимо проезжали автомобили. Кое-где висели растяжки с лозунгами. После деревенской тиши Васильевки она оказалась на оживлённой городской улице, и это выбивало её из колеи. Она ещё не успела отойти от шока, только осознавала, что Матвея рядом нет и уже не будет. И что случилось что-то очень плохое.

Машина остановилась перед красивым модерновым особняком, и её препроводили внутрь. Руки уже начали затекать в наручниках, но Варя закусила губу и решила не жаловаться. В коридоре лежали ковровые дорожки, по которым сновали люди в форме. На входе сидел солдат, который кивнул вошедшим и услужливо приоткрыл дверь в левое крыло здания. Варю проводили в кабинет с высокими потолками и усадили на стул напротив заваленного бумагами стола. Сбоку от неё был окно, забранное решётками, и выходило оно в крошечный зелёный дворик, куда не долетало с улицы ни звука.

Варя села ровнее на стул, попыталась поудобнее сложить саднящие руки. Алексей Вдовин, главный из троицы, уселся за стол, привычно сложил руки и уставился на Варю.

– Ну что, Варвара Александровна, вот мы и встретились. Давненько мы вас искали. Хорошо спрятались, ничего не скажу. Но наши органы видят всё! – театрально поднял он палец вверх и прислушался.

– Что вы от меня хотите? – хрипло спросила Варя.

– Правды. Где ваш отец, Мухин Александр Иванович, спрятал свои преступные миллионы? Куда вывез все картины, украшения, золотые слитки? Если вы раскроете местонахождение ценностей, которые теперь принадлежат трудовому народу, то мы поговорим о вашей дальнейшей судьбе. Может быть, вас даже отпустят.

– Я не виделась с отцом со свадьбы, с лета 1918 года. О каких ценностях вы говорите? – Варя никак не могла взять в толк, о чём он говорит.

– А с вашим мужем? С Гавриловым Анатолием Ивановичем? Может быть, это он прятал ваше наследство? – тип перебирал какие-то бумажки и вычитывал оттуда родные имена и фамилии.

– И с ним не виделась после того, как он ушёл на войну.

– Мы всё про вас знаем, Варвара Александровна! И что супруг воевал с бывшим генералом Каппелем, и что ваш отец перед смертью спрятал свои капиталы, – неумолимо продолжал чекист.

– Перед смертью? – выдавила из себя Варя, а ноги мелко затряслись.

– Перед смертью. Ваша мать и ваш отец были расстреляны Саратовским губчека 15 марта 1919 года. Но перед смертью успели избавиться от всех своих капиталов. И наверняка поставили в известность вас, свою единственную дочь, об их местонахождении.

Варя начала давиться слезами, вдруг осознав, что родителей больше нет. Она лелеяла мысль, что им удалось уехать, убежать, раствориться среди людей также, как это получилось у неё. А теперь она совсем одна на свете, и никого у неё, кроме Лидочки, не осталось.

Чекист продолжил задавать свои вопросы, и Варя уже сбилась со счёту, сколько раз она отвечала одно и то же. Он, видимо, старался её подловить на лжи, но ей нечего было скрывать.

Из его вопросов она поняла, что всё состояние отца бесследно исчезло, а её местонахождение стало известно всего несколько дней назад. О дочке вопросов не задавали, и Варя гадала, знают ли они о ребёнке? Сама решила молчать, и о Федоре ни слова.

– Вы понимаете, что у нас уже есть все основания обвинить вас в контрреволюционной деятельности и расстрелять? Вы супруга высокопоставленного белогвардейского офицера, дочь бывшего купца-миллионщика, расстрелянного за контрреволюцию и сокрытие ценностей. Вы живы только потому, что мы готовы дать вам шанс в обмен на информацию о месте нахождения состояния. Завтра я снова вызову вас на допрос и жду подробных показаний, – отчеканил Варин мучитель и позвал из коридора молодого солдатика.

Тот проводил её в комнату в подвале, где запер на всю ночь. Перед этим, правда, снял наручники, и Варя принялась массировать затёкшие руки. Всё тело ныло и болело.

Оставшись одна, Варя начала обдумывать, что же произошло на самом деле. Её действительно сдал Матвей? Она ни за что не поверит в это, потому что видела его ошарашенный взгляд. Он выглядел потрясённым, и в его глазах не было ни насмешки, ни ликования. Где он сейчас? Вернулся ли домой, к своей Матрёне? Или рыскает где-то рядом, выясняя, как ей можно помочь?

А родители? Что пришлось пережить им перед смертью? Действительно ли папенька спрятал своё состояние, или его ещё раньше отобрали какие-нибудь банды, рыскавшие в округе? Как ей теперь жить, зная, что в живых из семьи осталась только она одна?