Текст книги ""Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

Я моргнула, прогоняя видение, но оно не исчезало. Варвара также задумчиво вертела кольцо в пальцах, а потом посмотрела на меня в упор. Один уголок её рта пополз вниз и она выдала мне презрительную ухмылку. Я не шевелилась. Страшно не было, но я не до конца верила в происходящее. Я аккуратно положила кольцо на стол и видение исчезло.

Я сидела, оглушённая, а потом снова подняла кольцо непослушными пальцами. Прабабка появилась снова. Это что за кнопка вызова привидений?

До меня донёсся тошнотворно-сладкий запах, который я где-то уже слышала. Что это? Потусторонний парфюм? Серьёзно?

Я держала кольцо в руке, но Варвара также пялилась на меня и не делала больше никаких движений. В ту грозовую ночь она кричала мне «Берегись!» А сейчас? Ты мне дашь какие-то зацепки? Советы? Прабабка моргнула и исчезла.

Ну зашибись, да, давайте. Ты, Таня, избранная, спасительница рода, блин. Но никто не даёт ни объяснений, ни инструкций, что мне делать. Я что-то вижу, что-то нахожу сама. Но туда ли я иду?

Конечно, интерес к тому, что происходило с моими родственниками, с бабушкой и прабабушкой, действительно захватил меня. Я почувствовала связь с ними, увидела повторяющиеся родовые сценарии. Да что там! Я нашла своего отца и познакомилась с ним. Это реально достижение, учитывая, сколько лет мама морочила мне голову. Но что делать дальше? К чему все эти сны? К чему какие-то фрагментарные способности? Мне в регрессии обещали Дар, где он?

Голову разрывало от мыслей, и я внезапно приложила руку ко лбу. Она оказалась холодной, а лоб горячим. Я резко почувствовала, как от усталости ломит мышцы. Глазные яблоки болели и хотелось закрыть глаза.

Я налила себе стакан кипятка из неостывшего еще чайника и бросила туда таблетку аспирина. Если я заболеваю, то завтра уже всё пройдёт. А если нет, то аспирин снимет головную боль и мне станет легче. Кольцо с медальоном я спрятала в свою сумочку, чтобы всегда было со мной, если мне понадобится опять вызвать прабабку.

Я наскоро прибрала со стола и ушла на свой диван. Простыни всё ещё пахли Ромой. Был ранний вечер, ещё даже не успело стемнеть. Я поворочалась, но тело говорило мне о том, что энергии больше нет. И учитывая, что я ничего физически тяжёлого сегодня не делала, высосали её потусторонние силы. Хмыкнув от этой мысли, я всё же решила завтра устроить себе полноценный выходной. Я же хотела речку, позагорать? Вот и выполняй. Да, и ещё не забыть приготовить обед Диме, который должен вернуться завтра или послезавтра, в благодарность за гостеприимство. Укутавшись в одеяло, я повернулась на бок и крепко заснула.

Глава 15

Я несколько раз просыпалась, понимая, что горю. Болели глаза, ломило мыщцы, горло пересохло и просило влаги. Что может быть хуже, чем заболеть в одиночестве? Некому принести воды, некому позаботится о тебе и дать лекарства. Аспирин не помог. Я несколько раз проверяла смартфон, но никто не звонил. А меня неудержимо влекло в сон, и я проваливалась в него, как в бездну.

Мне снилось, что я смотрю из окна дома в сад. Он был большой, я не видела конца, и весь в зелени. Яблони стояли в цвету, вокруг гудели пчёлы и осы. В окно задувал тёплый ветерок, приятно шевелил прядки у моего лица. Он нёс с собой запах лета и запах свободы. А я болела… От моей кровати не отходила нянюшка, а сейчас она задремала, и я, пользуясь моментом, юркнула к окну и жадно вдыхала тёплый майский воздух.

– Радость моя, а ты почему не спишь? – услышала я нежный мамин голос. Она вошла в комнату и я невольно залюбовалась ею. Высокая, статная, русая коса уложена вокруг головы и заколота шпильками. От мамы вкусно пахло духами, и я с удовольствием окунулась в её объятия. Руки были еще влажными после мытья, и я уловила еле заметный запах дрожжей.

– Пироги ставили? – спросила я тоненьким голоском. – А мне можно будет пирожочков налепить?

– Ты выздоравливай, душа моя, а пирожочков Дуняша налепит, – тихонько сказала мама. – Смотри, вон и нянюшку утомила, спит, бедная.

Я заулыбалась. Нянюшка всегда в обед спала, сколько себя помню. Но никогда в этом не признавалась.

– Танька, Танька, вставай! – ворвалась в комнату Варенька, на ходу роняя туфельки и потрясая головой. Одна коса у нее расплелась наполовину, потому что она где-то уже потеряла атласную ленточку. Вторая мотылялась за ней, как змея, и ритмично била по спине.

– Тише, Варенька! Не кричи, нянюшку разбудишь, – со смехом сказала мама и с размаху поймала сестру в объятия. Чмокнула в раскрасневшуюся щеку и усадила к себе на колени. Но Варя вырвалась и подбежала ко мне.

– Хватит уже валяться, там у Мурки котята народились! Она их за шкирку в кухню принесла! Побежали смотреть, Танечка, милая, – запыхавшись, проговорила она. – Ну же, пошли! Ты ведь уже встала!

Варя капризно смотрела на меня, и на её лице уже угасало то волнение, которым она спешила поделиться со мной.

– Пошли, – сказала я, слезая с кровати. Вопросительно посмотрела на мать – можно ли? Та кивнула, и я, нащупав туфельки, устремилась вслед за Варей.

Мы выбежали в коридор и я, всё ещё чувствуя слабость, немного подотстала. Варенька добежала до лестницы и оглянулась! Скорей, скорей, – подгоняла она меня.

На лестнице я споткнулась, но она меня удержала и, не отпуская теперь совсем, потянула за рукав на кухню. Там, среди ровных стопок тарелок, полотенец и медных сковородок, носилась наша Дуняша. Полная, румяная, в чистом переднике на необъятной талии, она укладывала на железный лист ровными рядами белые пирожки и смазывала их разболтанным яйцом. Иногда, если маменька разрешала, то Дуняша доверяла мне полотняную кисточку и я с удовольствием помогала ей с этим важным делом.

Вдали от всей этой суматохи, в дальнем углу, стояла коробка, в которую чья-то добрая рука сложила несколько газет. Посреди коробки возлежала наша серая кошка Мурка – дородная матрона, которая вальяжно расхаживала по нашему дому своими мягкими лапками в белых носочках.

Сейчас же в ее бок уткнулось сразу три котёнка. Чёрный, серый и белый. Я восхитилась! Все разные, эти пушистые комочки толкались лапками в Муркин живот и жалобно попискивали.

Варенька схватила беленького котёнка и поднесла к моему лицу. Тот беспомощно махал лапками и дёргал закрытыми ещё глазками. Крошечный ротик открылся и завопил на всю кухню. Мурка встрепенулась, привстала и требовательно мяукнула в ответ.

Мне стало жаль малыша, и я отобрала его у сестры, наставительно проговорив:

– Варенька, не трогай! Пусть он поест, ты разве не видишь, что они обедают?

Сестра сморщилась от обиды, открыла рот и заревела. Тут же подлетела Дуняша с закатанными до локтей рукавами, с коридора я слышала торопливые мамины шаги. Над хулиганкой тут же образовалась сердобольная команда, члены которой пытались успокоить громкоголосую Варю.

Мама укоризненно посмотрела на меня.

– Ну что вы опять не поделили?

– Мам, она котёнка обижала, а я ей не давала, – честно ответила я. – Я её не трогала, честно! Вообще не знаю, чего она заревела!

Мама строго посмотрела на меня и сказала:

– Таня, иди в кровать. Ты ещё не окрепла, нечего тебе здесь делать, – и отвернулась утешать сестру.

Я уже сама была готова зареветь, поэтому шмыгнула носом, развернулась на крошечных каблучках и побрела в сторону комнаты. Там, наверное, нянюшка уже проснулась, сейчас будет мучить меня или книжкой, или какой-то болтовнёй, а на улицу опять не выпустит….

Я повернулась на другой бок и проснулась. Ясно осознавала где я – в деревенском доме в Васильевке, лежу на диване в большой комнате и сейчас начало двадцать первого века. Но всего минуту назад я точно также ощущала, что я девочка Танечка, лет восьми-девяти от роду, живу в большом двухэтажном доме и окружена нянюшками, кухарками, служанками. Мне было жаль, что я проснулась и не досмотрела, чем там всё закончилось. Температура немного спала, но невыносимо болело горло и голова. Я прошла на кухню и поставила чайник. Мне не хотелось выныривать из дремоты и терять то ощущение, которое пришло ко мне во сне.

Кое-как заварив себе теплое питье, я выпила очередную таблетку аспирина и вернулась к дивану. Казалось, что слишком активными действиями я расплескаю свой сон, поэтому поставила кружку с недопитым чаем на пол и отвернулась к окну. Закрывая глаза, страстно желала вновь очутиться там, в старинном доме, у маменьки на коленках.

– Танька, я себе взяла белого котёночка, а серенького отдала Тимошке, поэтому тебе остался только чёрный, – сообщила мне Варенька, сидя на кровати и болтая ножками. За окном было темно – значит, наступил вечер. Её длинные кудрявые волосы были расплетены и покрывалом спускались на плечи. Мы с ней словно чужие – я беленькая, светлоглазая, с нежной бледной кожей, которая краснеет под солнечными лучами. А она – тёмно-рыжая, с яркими фиалковыми глазами, румяная, а кожа её как топлёное молоко. Загар приставал к ней с первых дней мая и кожа становилась тёплая, смуглая, как вечернее Дуняшино какао.

Я уловила скрытое ехидство за её словами. Тимошка – это сын нянюшки, мой молочный брат. Он рос во дворе, рядом с нами, и был неизменным спутником наших игр. Варенька управляла им с малых лет, как хотела. А я Тимошку жалела да тайком таскала ему с кухни то конфету, то кусок пирога. Он всё проглатывал за мгновение, и я восхищалась этим его умением.

Я молчала, обдумывая слова сестры. Варя была младше меня всего на год, и во всём со мной соперничала. Мама часто закрывала глаза на её проделки, повторяя, что я старшая и должна быть благоразумней. А я и была благоразумной, поэтому тут же быстро представила, как грустно этому чёрному котёночку, что его никто не хочет, потому что у него цвет шёрстки не такой нарядный. И я уже была рада, что это несчастное создание будет под моим крылом, а не легкомысленной Вари.

– А я и хотела себе чёрненького, – хитро улыбнулась я. – Надо же, как ты догадалась, сестрица. Угодила мне!

Варя насупилась. Смотрела на меня исподлобья, проверяя – не вру ли я, не подшучиваю ли над ней? Но я сохраняла спокойное выражение лица и даже смогла ей улыбнуться.

– Как ты назовёшь своего беленького? – решила я перевести тему в безопасное русло.

– Не знаю пока, – задумчиво протянула она. – А ты своего как?

Я тоже задумалась.

– Не знаю, подумаю завтра, наверное, – широко зевнула я. – А теперь давай спать! Завтра, если будет солнце, то пойдём одуванчики собирать. Маменька обещала научить плести веночки.

На том и порешили. Таня уснула, а я проснулась снова. Даже не знаю, как мне относиться к такому вот телепорту. Что это было? Я перенеслась в свою прошлую жизнь? Та Таня – это тоже я? Всё было таким реальным. Я чувствовала ароматы деревянного дома, выпечки. Я чувствовала любовь к маме и легкое неодобрение к сестре. А где отец? Я не чувствовала его присутствия, но семья не походила на бедную и несчастную.

И дом! Дом был тем самым, из первого сна. Только не запущенным, не разорённым, а живым, молодым и целым. В детской было только две кровати, а в старом доме, покрытом паутиной – три, и я в том сне знала, что у меня были «сёстры», а не «сестра». Опять девичье царство?

И Варя… Не та ли эта Варвара, которая моя нынешняя прабабка? Сходство этой девочки с дамой, которая сиживала в кресле на кухне и задумчиво вертела обручальное кольцо в руках – налицо. Тот же цвет волос, кожи, тот же разрез глаз. Но если это она – тогда я ничего не понимаю. Как я могла быть и её сестрой, и её правнучкой?

Или я наконец получила свой Дар – и он в умении телепортироваться в тела умерших? Но зачем мне это? Если бы я была историком или археологом, то навык воплощаться в Тутанхамона или, на худой конец, в императрицу Александру Федоровну мне бы, наверняка, понравился. А такой дарёный конь мне, конечно, вряд ли нужен.

Или это действительно просто сон – побочка у аспирина? Ну нет, такие сны не бывают простыми. Я не видела сон, где всё размыто, реальность существует по каким-то своим законам и ты не можешь делать то, что хочешь. Я просто-таки жила во сне! Чувствовала, дышала, мыслила, и мир выглядел обычным, привычным, без туманных искажений.

А что, если в следующем сне попытаться что-то выяснить? Оставить какую-то вещь в каком-то месте, чтобы найти её сейчас? А, каково я придумала?

Кстати, горло утихло и уже не отвлекало от мыслей так сильно. Я выпила остывший чай из кружки у дивана и вновь улеглась, чтобы поскорее уснуть. Но не тут-то было. Мысли скакали наперебой и мешали сосредоточиться.

Что, если мне нужно найти следы прабабки Варвары и её возможных потомков? Если вспомнить сеанс регрессии, то там она стояла в роду в черном балахоне, держа за руку маленькую девочку. Может быть, это была ещё какая-то неизвестная мне родственница? Никто не знает, куда сгинула прабабка и что она потом делала. Долго она прожила или мало? Что с ней в итоге стало? Если Варенька из сна – это моя прабабка, то важно выудить про неё как можно больше сведений. Что это за дом? Где он находится? Как фамилия у семьи?

И самое главное – смогу ли я вернуться в свой сон? Получится ли?

Я закрыла глаза и загадала, что снова хочу очутиться в теле Танечки, сестры Вареньки, в том волшебном светлом доме. Хочу, хочу, хочу, пожалуйста, пусть у меня получится!

Я открыла глаза и обрадованно вскрикнула. Я в прошлом! Получилось! Я лежала в кровати под светлым пологом и разглядывала комнату. Два высоких окна, открытых по жаркому времени. Колышатся светлые занавески, которые свисают до самого пола. Сама комната выкрашена в нежно-салатовый цвет, а нижняя часть стены отделана светлыми ореховыми панелями. По потолку пущены белёные известью молдинги и цветочные барельефы по углам. Потолок высок и создаёт светлое и полное воздуха пространство.

В комнате две кровати – но неугомонной Вареньки уже нет. Я одна, поэтому могу встать и не спеша оглядеться. Вот комод на изогнутых ножках, где хранится… А что там хранится? Я вскочила голыми ногами на тёплый деревянный пол и дёрнула верхний ящичек. В выдвижном ящичке ровными рядами лежали разноцветные ленты, пара щёток для волос, шкатулка со шпильками и заколками. Тут же стопочкой были сложены льняные салфетки. На комоде сидели две фарфоровые куклы в панталонах и длинных платьицах. Кудрявые головы их были заплетены и подвязаны ленточками. Одна голова светлая, другая красноватая – прям как у Тани с Варей.

Рядом с комодом стоял красиво разрисованный сундук. На нём красовались цветочки, выведенные неверной детской рукой. Моей? Варенькиной?

На полу красовался обычный русский деревенский половик, сплетённый из шерстяных разноцветных ниток. У Томы в доме тоже такой лежал. На противоположной стене стоял шкаф с детскими книгами. Сразу у шкафа красовалось бархатное удобное кресло, в котором спала нянюшка в мой прошлый приход сюда.

Я не увидела ни письменного стола, ни каких-то бумаг, где можно было порыться. Нужно было срочно найти кого-то, кто сможет ответить на мои вопросы.

Я нащупала тонкие полотняные туфельки и накинула поверх белой ночной сорочки и платьице, приготовленное на стуле возле моей кровати. У выхода обернулась – надо запомнить, какая из кроватей моя, чтобы ненароком не ошибиться.

Перепрыгивая через две ступеньки, я споткнулась на последней и растянулась бы прямо у лестницы, если бы меня не подхватила надёжная мужская рука.

– Танечка, а я думал, что это Варенька так несётся, а это ты! – с удивлением воскликнул папенька и расхохотался. Я отстранилась и посмотрела на него взрослыми глазами. Высокий медно-рыжий мужчина с короткой красноватой бородой, в светлой рубахе, спокойно спускающейся до колен, под рубахой штаны, заправленные в сапоги. Хм, не франт, а просто человек в расслабленной одежде, на отдыхе. Кто ты? Дворянин? Служащий?

– Папенька!!! – от всей души вцепилась я в его шею и повисла на нём. Странным образом во мне жили чувства и реакции девочки, в чьём теле я себя внезапно обнаружила. Я поняла, как люблю этого рыжего незнакомца, и как рада любому проявлению его внимания.

– А я проснулась и никого не увидела, вот и помчалась вас искать, – проговорила я и пока он не передумал, решила брать быка за рога: – А вы сегодня никуда не поедете? Сегодня же воскресенье?

– Какое же сегодня воскресенье, когда вторник? – удивился он. – Ты в числах потерялась что ли, егоза? Но я сегодня уезжаю после обеда, который Дуняша уже готовит.

Он поставил меня на пол, но я вцепилась в его руку и затараторила:

– А какой у нас год, папенька? – задала я в лоб, не успев придумать причину подобной амнезии.

– Год? Да ты здорова ли? – забеспокоился отец.

– Я считала, сколько осталось до моего дня рождения, и сбилась, – начала оправдываться и на ходу придумывать объяснение. – Поэтому решила у тебя спросить. Ты ведь знаешь, что я хочу получить в подарок?

– Год, Танюша, у нас одна тысяча девятьсот девятый от Рождества Христова. И до твоего десятого дня рождения еще целых десять месяцев, потому что мы праздновали твои именины пятого марта, – улыбнулся папенька. – Но ты запомни, что хочешь получить, и расскажешь мне, как обычно, за месяц. Хорошо?

– Да! – запищала я от восторга. Лихорадочно соображая, как бы выяснить, где мы находимся, я проследовала за отцом в его кабинет. Там, не привлекая к себе внимания, начала рассматривать фотографии, выставленные за стеклом в книжном шкафу.

Потом, заложив руки за спину, со скучающим видом переместилась к папенькиному столу и нырнула ему под руку. На столе лежала газета «Биржевые ведомости», лупа с длинной полированной ручкой и карандаш, которым папенька что-то подчеркивал в колонке на первой полосе. Мой взгляд скользнул дальше по столу, пока я вертела в руках занятную вещицу – массивную сургучную печать из жёлтого металла, с вытесненными кучерявыми инициалами «АМ».

И тут я увидела конверт, надписанный аккуратным каллиграфическим почерком: «Господину Александру Ивановичу Мухину от г-на Дорохова М.Г., Саратовская губерния, Хвалынский уезд, г. Хвалынск». Бинго! Мухины из Саратовской губернии! 1909 год! Умница, Танечка! Теперь я знаю, откуда можно начать поиски. В порыве радости я обняла папеньку, поцеловала его в щёку и прижалась к нему всем телом, впитывая тепло и ласку.

А потом проснулась.

Глава 16

На этот раз в доме что-то изменилось. Я почувствовала посторонние запахи и шум. Подняв голову, тут же охнула и опустила, потому что затылок прострелила острая боль. Пришлось спешно закрывать глаза и напрягать слух.

– Да я вижу же, что не спишь, – в комнату заглянул Дима и ухмыльнулся. – Ты чего это посреди бела дня валяешься? Опять Тамарину наливку пробовала?

Я не отвечала, пытаясь погасить боль в голове и больше не шевелиться. Но Дима сам подошёл, положил руку мне на лоб и присвистнул.

– Да ты горячая штучка, Таня, – пошутил он. – И давно болеешь?

Я подняла руку с двумя пальцами и обозначила, что два дня.

– Нормально ты приехала – день всего отдохнула и на два свалилась. Ты просто профессионал в поиске неприятностей на свою голову.

Я попыталась что-то просипеть, но не смогла издать ни звука. Горло болело, особенно неприятно было глотать и разговаривать.

– Тааак, понятно, – заключил Дима и вышел в комнату. Я слышала, как он наливал воды в чайник, потом шуршал пакетами. А затем до меня донеслись звуки его голоса – он разговаривал по телефону.

Спустя какое-то время он принёс мне тарелку с горячими макаронами, смазанными сливочным маслом, и тёплый чай с малиной. Я обрадовалась еде, потому что уже пару дней у меня не было во рту ни крошки. А на малину в чае посмотрела с удивлением – где он её взял?

– Прошлогодняя баночка стояла в холодильнике, – пояснил Дима. – Свежая только-только поспевает. Ты её лучше сама поешь, как оклемаешься. И я вызвал местного врача, пусть тебя посмотрят. Ещё кому-то надо сообщить, что ты заболела?

Я мотнула головой. А потом подумала и начала шарить вокруг себя в поисках телефона. Дима понял, и подал мне его со столика – видимо, поставил заряжаться.

Я открыла мессенджер и задумалась. Глеб, наверное, уже понял, что я так себе сотрудница. Во вторую неделю работы свалила за город, а потом вообще перестала выходить на связь. Но сообщить о себе надо было. Я быстро напечатала сообщение, описав ситуацию, и понадеялась на лучшее.

Потом подтянула к себе тарелку с горячей едой и начала осторожно есть. Глотать еду было больно, но желудок просил пищи. Дима возился на кухне, что-то раскладывал, иногда ронял крышки от посуды и тихо, под нос, матерился. Я допила чай с малиной и моментально вспотела, как в детстве. Потом меня потянуло в сон и я, укрывшись с головой, провалилась в беспамятство.

Из сна меня выдернула чья-то прохладная рука, которая уверенно взяла меня за запястье и положила на пульс тонкие пальцы. Я открыла один глаз и уставилась на сухонькую старушку, которая была одета в белоснежный врачебный халат и на шее носила чёрный стетоскоп.

– Проснулись, Танечка? – улыбнулась старушка. – Я Мария Фёдоровна, фельдшер. Ваш молодой человек просил приехать и осмотреть вас. Давайте откроем ротик, и я посмотрю, что же там у вас такое приключилось.

Она говорила слегка нараспев, как с ребенком. Возможно, раньше она была педиатром? Достала холодную железяку, которой лазят в горло, и я послушно открыла рот. Она поцокала, потом пощупала лимфоузлы под подбородком, на ключицах, и, судя по лицу, ничего серьёзного не обнаружила.

Потом выгнала Диму, застывшего у дверного косяка на кухню, и принялась прослушивать моё дыхание холодным стетоскопом, от которого я ёжилась. Я вопросительно посмотрела на неё и просипела: «Что со мной?»

– С вами, Танечка, обычный фарингит, который бывает очень неприятным. Хорошая новость – он пройдёт за неделю, если вы не наделаете глупостей. Плохая – он очень противный, потому что больно говорить, глотать и даже дышать. – Я согласно закивала, потому что воздух, который я вдыхала, тоже царапал моё бедное горло.

Она помолчала. Посмотрела куда-то мимо меня, кому-то кивнула, а потом добавила:

– А ещё у вас энергетическое истощение. Нельзя же так, милая моя, без остановки практиковать.

Я вытаращила на неё глаза и сделала удивлённое лицо. Уже даже открыла рот, чтобы задать свой вопрос, но она накрыла своей сухой лапкой мою руку и сказала:

– Можете ничего не объяснять. У вас тонкие тела истощены, и энергетическая оболочка вся в дырах. Что делали? Приворот? Отворот? Гадали?

Я усиленно помотала головой. Ничего такого я не делала!

– Я… спала, – просипела я. – И сны видела. Всё.

Мария Фёдоровна снова посмотрела за мою спину, будто советуясь с кем-то. Я тоже обернулась, но, конечно же, никого не увидела.

– Значит, сны были очень необычные. Так?

Я покивала.

– Так вы не практик? – настороженно спросила фельдшер. Я помотала головой.

– Странно. Галина Ивановна мне на вас жаловалась, да и я сама видела ваши энергетические нити… И вы сейчас болеете не просто так, а за практику, выполненную с нарушением всех техник безопасности. Себя не жалеете, и их, – она кивнула куда-то наверх, – тоже.

– А … Галина… – просипела я, но закашлялась и схватилась за горло.

– А Галина Ивановна пала жертвой вашего недоброго глаза, – усмехнулась Мария Фёдоровна. – Как человек и чиновник она, конечно, так себе, но такого точно не заслужила. Она уже несколько дней вся чешется и не показывается на людях.

Я испуганно мотала головой из стороны в сторону, как болванчик, и всячески открещивалась.

– Это не я, – получилось в итоге просипеть.

– Да вы, вы, я же чувствую вашу энергетику. Но, возможно, не специально. Такое бывает, когда не знаешь о своём Даре и разбрасываешься направо-налево. Давайте поступим так. Я вам оставлю обезболивающее и травки попьёте. Если всё будет нормально, то дня через три всё должно пройти.

Я закивала, и фельдшер начала собираться. Почувствовав панику, я схватилась за белый халат и потянула её на себя. Она усмехнулась.

– Свой телефон я оставила вашему молодому человеку, как нужно будет – звоните. И давайте без глупостей. Никаких снов, никаких ярких желаний. Просто ешьте, спите, и выздоравливайте.

С этими словами чудесная Мария Фёдоровна встала, взяла свой чемоданчик и пошла к выходу. Я же безумно радовалась, что в этом мире есть кто-то, кто сможет мне всё объяснить. Я не одна среди всех этих загадок, предков и прошлых жизней. У меня появилась … коллега?

***

Следующий день прошёл ровно так, как предписывала фельдшерица. Дима поил меня отварами, кормил картошкой пюре, бананами и мягким творогом. Ворчал, что должен сейчас плавать в реке, ловить раков и поедать их с пивом, а я сломала ему все карты.

Вообще, если честно, я впервые жила под одной крышей с мужчиной. И это был очень интересный опыт. Я смотрела, как он встаёт по утрам и делает зарядку, как школьник. Потом тягает гантелю, отжимается и мчится на пробежку. Спустя час возвращается мокрый, сразу после уличного душа, и благоухает гелем для душа. Мне обязательно приносит или мисочку клубники, или стаканчик малины, и, пока я поглощаю живые витамины, готовит нам завтрак.

Его рацион прост – каша, кофе и бутерброд. А ещё он – сладкоежка. Обязательно кладёт по две ложки сахара на кружку, а потом закусывает конфетой. С ним в доме поселяется какой-то новый запах, непохожий на наш с мамой домашний аромат. У нас квартира пахнет кремом для лица, ванильным сахаром и стиральным порошком.

Здесь же Томин дом пахнет пылью, какими-то железками и рыбой, которую Дима приволок с рыбалки и запихнул в морозильник прям так, как был.

Сегодня он решил её достать и разделать, и прямо сейчас он матерился на кухне, откалывая мороженые туши друг от друга. Я же слушала эти непривычные звуки и мне было очень хорошо. Никто не кудахтал над ухом, как это делала мама, если я вдруг заболевала. Мне не надо было самой заботиться о пище и лекарствах. Дима сам готовил, сам приносил мне питьё и таблетки, мерил температуру и отписывался Марии Фёдоровне о моём самочувствии.

Жар спал к вечеру, и хоть я ещё, преимущественно, молчала, но мне уже хотелось чем-то себя занять. И я решила поискать господ Мухиных, живших в Саратовской губернии в 1909 году. Если, конечно, всё это не выдумки моего воспалённого воображения.

Поиск выдал тему на генеалогическом форуме по однофамильцам Мухиных, советскую детскую писательницу Мухину-Петринскую, которая родилась в 1909 году. Книга памяти Саратовской области, посемейные списки Саратовских мещан… Я внимательно изучала каждую ссылку. Но либо речь шла о выходцах из бедных крестьян, как в случае с писательницей, либо о Мухиных из других мест Российской Империи.

Тогда я принялась изучать историю Хвалынска. Судя по всему, мой яблоневый сад из сна и деревянный терем-дом находились где-то там. Город действительно именовался яблоневой столицей и там было много садов. А ещё известковые горы и известный лыжный курорт, куда зимой стекались толпы народа покататься.

Так… что ещё? До революции здесь осели множество старообрядцев. Но я, как ни старалась вспомнить, не смогла увидеть своим внутренним взглядом никаких религиозных предметов: ни распятий, ни картин, ни даже красного угла с иконами.

Ага, еще Хвалынск известен в связи с творчеством художника Петровым-Водкиным. Тоже мимо…

Очевидно, что мои Мухины не оставили сколько-нибудь значимый след в истории города, раз простым поиском в Яндексе я не могу ничего найти. Значит, надо зайти с другой стороны.

Каким-то ветром моя прабабка Варвара оказалась в Васильевке, в Самарской губернии. Соседняя область, конечно, но далековато от Хвалынска. Может быть, я смогу узнать что-то о Васильевке?

В Васильевке тоже есть яблоневые сады. В начале двадцатого века они были помещичьи, а теперь они заброшены. Кстати, помещичий дом тоже сохранился на берегу реки, но он несколько раз перестраивался, и сейчас там, вроде бы, живут несколько семей. И он совсем не похож на дом из моего сна.

Так, Васильевка… В середине девятнадцатого века деревню купил купец Васильев (неожиданно!), и до него она звалась Яблоньки. Понятно. Здесь жили государственные крестьяне, а помещичий дом был просто большой деревянной дачей, которую купец перестроил под свою летнюю резиденцию.

После революции дом национализировали и первое время там была школа-интернат, а потом дом поделили на квартиры и отдали четырём крестьянским семьям. Занятно. Что стало с Васильевым и его семьёй, в Википедии не сказано.

Здесь тоже глухо… Я почувствовала, что устала, и отложила ноутбук. С кухни запахло жареной рыбой и я неожиданно для себя сглотнула слюну. Чёрт, как же больно!

Я встала, накинула на плечи покрывало с дивана и поплелась на кухню. В центре неё колдовал высокий широкоплечий мужчина. Он был в летних шортах и без майки. На плече висело кухонное полотенце. На плите шкворчала обвалянная в муке рыба.

– Майку надень, – просипела я. – Жир от рыбы может обжечь.

«Ну и я не буду на тебя так откровенно пялиться», – подумала заодно.

Дима кивнул, но с кухни не ушёл. Отошёл подальше от плиты и спросил:

– Пить будешь? Горяченького?

Я кивнула и присела на табуретку у стола. На нём стояла кастрюлька, в которой я обнаружила дымящуюся варёную картошку. Тонко нарезанный бородинский хлеб, сало и початая бутылка коньяка красовались рядом.

– Коньяк будешь? – спросил Дима. – В чай?

Я кивнула. Очень хотелось попробовать всю эту деревенскую прелесть, но аппетита не было. А вот горячий алкоголь мог немного согреть горло и поубивать там всю мерзость, которая заставляет меня страдать.

Дима вышел из кухни, а когда вернулся, то на нём уже была серая майка с коротким рукавом, а в руках две хрустальные стопки.

Не-не-не, – покачала я головой. – Мне в чай.

Себе Дима налил коньяку в рюмку, мне в чай, а потом поставил в центр стола деревянный кругляш, а не него сковородку с жареными рыбьими стейками. Мой желудок заурчал ещё раз.

«Ладно, – подумала я, – съем кусочек и хватит».

Спустя полчаса мы опустошили сковородку, а коньяк благотворно подействовал на мой организм. Я вспотела, как после малины, и чувствовала, как струйки пота стекали по моей спине под майкой и покрывалом с дивана.

– Ну что у тебя там с кладбищем, рассказывай, – начал разговор Дима. А я и забыла, что в прошлый раз сама всё ему рассказала.

– Ты шутишь? – просипела я и помотала головой, а затем показала на горло.

– Я слышал, о чем вы с Марьей Фёдоровной шептались, – посмотрел он на меня и помолчал. – Ты колдовать, что ли, начала?

Я ещё сильнее затрясла головой, думая мимоходом, что она сейчас точно отвалится. Чёртово горло! Толком не могу говорить, а тут такая тема нарисовалась интересная.

– Она, говорят, местная знахарка. И таблетки, и травки назначит, а иногда руки подержит над раной, и та закрывается, практически на глазах. И на тебя она как-то недобро смотрела, – подытожил Дима. Я пожала плечами. – Ну ладно, не хочешь, не говори. Тебе виднее. Только кого тебе привораживать? Женатика, что ли, твоего?