Текст книги ""Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

Глава 12

– Ой, батюшки, что творится-то! – Петровна без стука влетела в кухню, даже не отряхнув ноги. Варя поморщилась.

– Тише ты, оглашенная, ребёнка разбудишь! – недовольно шикнула на неё Федора. – Что там ещё случилось?

– Выбили красные белых из Самары! У нас снова советская власть. Мужики с города приехали с рынка, рассказывают. Сказывают, всех перебили, КОМУЧ разогнали. Будут теперь во всей губернии устанавливать опять свои сельсоветы.

Варя побледнела. Но виду не подала, а участливо спросила у Петровны:

– Вам мазь-то моя помогла? Ожог зажил?

Петровна прибежала на днях с криками, что обварила кипятком руку. Варя наложила ей мазь с живицей и повязку из чистой ткани, и теперь решила перевести тему, чтобы не выдать своё волнение.

– Ой, Варюша, помогла. Очень помогла! На второй день боль прошла, а сейчас уж заживает, – заохала Петровна, но с темы не сошла. – А мужики говорят ещё, что скоро пришлют отряд за хлебом. Что творится-то, и тем и другим наш хлеб нужон.

Петровна уселась за стол и оглядела цепким взглядом кухню. Но Варя и Федора уже давно не держали на столе ничего съестного. Не пекли ни пирогов, ни оладий. Варя всё больше переживала, хватит ли им припасов на зиму, и муку с крупой расходовали экономно. Обложила все ёмкости с запасами пучками полыни и полевой ромашки, чтобы отпугнуть мышей и насекомых.

– У нас итак нет никакого хлеба, – сердито сказала Варя и сжала пальцами передник. – У нас нечего забирать. Поэтому что белые, что красные – всё равно.

– А как же муж твой, Варя? Он же вроде с белыми ускакал? – хитро прищурилась Петровна.

– Как ускакал, так и сгинул, – хрипло ответила Варя и отвернулась. – Я уж не знаю, с кем он там. Ни слуху, ни духу. А ты, Петровна, не распускала бы сплетен. Кто там мужа моего видел? Никто. Вот и я не видела. Забудь уже.

Петровна не поняла намёка и продолжила гнуть свою линию:

– Ты бы, Варька, нашла себе мужика из наших. Как дальше жить будете? Две бабы с ребёнком, того и гляди кто обидит.

– Петровна, тебе мыло надо? У меня есть лишний кусок, – нашлась Варя, чем подкупить сплетницу.

– Давай! Мне соседка сказывала, как ей понравилось. А меня-то ты и не угощала, – переключилась наконец Петровна и жадно заглянула в тёмно-вишневые глаза.

– А я её и не угощала. Она мне за него сала дала для мази, – многозначительно проговорила Варя, доставая из сундука кусочек душистого мыла и протягивая Петровне. – Ты, Петровна, иди домой, попробуй мыльце-то. А мы тут сами разберёмся.

Петровна, схватив мыло, аж подпрыгнула и умчалась по своим делам также резво, как пришла. А Варя устало опустилась на скамью и вздохнула. Федора, которая до этого качала люльку с Лидочкой, хмуро посмотрела вслед соседке и произнесла:

– Сорока. Понесёт по деревне сейчас про мазь да про мыло.

– Может, оно и хорошо, Федорушка, – задумчиво протянула Варя и занялась приготовлением настойки из ивовой коры. В книге Мико говорилось, что она хорошо снимает жар. А впереди была зима.

***

– Товарищи! – летел звонкий голос молодого красноармейца над головами людей, столпившихся на площади перед церковью. Хмурые лица безмолвно внимали юркому юноше, который взобрался на телегу с запряжённой лошадью, на которой приехал в Васильевку меньше двух часов назад. – Наше советское правительство, ввиду продолжения войны с проклятыми угнетателями, вводит в вашем селе нормы поставок продовольствия на фронт. Каждое хозяйство должно сдать мне излишки хлеба и крупы для нужд Красной Армии.

Мужики заволновались, по толпе прошёл шёпоток.

– Разведка доложила, – не дожидаясь шума, повысил голос красноармеец, – что в вашем селе имеются сокрытые излишки необмолоченного зерна. Имеются тайные схроны. Все излишки необходимо сдать!

Наступила тишина.

– Меня, Андрея Синицына, уполномочили собрать с вас излишки зерна, обмолотить и сдать в районный продотряд. Вопросы?

Толпа загудела, как улей. Мужики зашевелились, обсуждая услышанное. Вперёд вышел Матрёнин отец:

– Вопросов к вам нет. Излишки надо сдать и обмолотить!

Красноармеец Синицын выдохнул.

– Спасибо, товарищи! Именно на такую революционную сознательность я и рассчитывал. Жду вас сегодня до темноты здесь, с излишками зерна. Будем взвешивать, отмерять нормы и сдавать мне. Можно расходиться!

Люди, переговариваясь, начали расходиться. Красноармеец Синицын слез с телеги и пошёл к лошади, что-то доставая из кармана. Ему предстоял долгий вечер ожидания на стылом ноябрьском ветру. Варя развернулась со всеми и поплелась в избу.

Федора на собрание не ходила, потому что у Лидочки резались зубки и она то и дело хныкала. Холодная с мороза Варя перехватила у крестьянки дочку, радуясь, что хоть на полчаса удалось вырваться на улицу, а та ушла к Петровне.

Горячий, потный ребёнок яростно грыз кулачок и то и дело разражался плачем. Молодая мать не сразу вспомнила про свою заветную тетрадь, и сейчас с досадой поглядывала на шкаф, в глубине которого прятала заветные записи. Вдруг там есть какой-то рецепт, помогающий прорезыванию зубов? Потеряв счёт времени, растрёпанная и нервная Варя уже не знала, чем отвлечь капризничающего ребёнка. Ещё и Федора до сих пор не вернулась.

Внезапно раздался стук в окно, и Варя вздрогнула. Подошла к двери в сени, чтобы открыть, но внезапно та распахнулась сама. В проёме стоял тот самый Синицын – молодой, не больше двадцати лет, парнишка в солдатской форме и с красной звездой на конусообразной шапке из валяной шерсти.

– Принимай, хозяйка, на постой! – осипшим голосом бодро отрапортовал красноармеец. – У меня ордер на вселение в любую избу в вашей деревне.

– А куда вселяться-то? Зачем? – не поняла Варя.

– Я уполномоченный районным Советом красноармеец, прибыл сюда для выполнения плана по продразвёрстке! – по-военному чётко сообщил юноша. – Где я могу расположиться?

И тут, почувствовав материнское напряжение, Лидочка разразилась громогласным воем. Орала так, что у присутствующих заложило уши. Сразу стали видны воспалённые десны. Маленькое личико покраснело, а плач перешёл в ультразвук. Солдат попятился, неловко комкая листок с ордером, вытащенный из кармана.

– Понял, я поищу другое жильё, – пробормотал он и круто развернулся на своих начищенных сапогах. Варя, оглушённая дочерью, облегчённо выдохнула.

Спустя два часа вернулась Федора со сплетнями от соседки.

– Ох, Варюша, и смех и грех. Прислали мальчишку излишки хлеба отымать. Речь произнёс, как взрослый прям. Мужики с ним согласились, что надо излишки хлеба по твёрдым ценам сдать Советскому правительству, да и пошли перепрятывать старые запасы. А этот дурачок до вечера на телеге просидел, ждал мешки с зерном, – похохатывала Федора. – Замёрз, наверное.

Варя, укачивая Лидочку, была совсем без сил. Не хватало мочи даже улыбнуться. А Федора продолжала:

– А потом заявился к Петровне. Я, говорит, у вас, товарищ, жить буду. И бумажкой потрясает. Ох умора! Петровна у него товарищ! Но Петровна-то одна живёт, вдовствует, значит. Она ему подмигнула и говорит: а у меня, милок, кровать-то одна. Давно никто не грел. И эдак ему подмигивает.

Федора, заметив, что Варя её не слушает, замолчала. Подошла к Лидочке, заглянула, и этим вызвала новую порцию плача. У Вари бессильно опустились руки. Она упала на лавку и опустила голову прямо на плачущего ребёнка.

– Федора, что нам делать? Какие травки ей дать? Мочи нет уже её качать!

Крестьянка вздохнула, потом вышла в сени и вернулась с влажной тряпочкой, подёрнувшейся на вечернем холоде лёгким морозцем. Сунула в рот Лидочке, и та, опустив на неё дёсенки, внезапно замолчала и начала с интересом её пожёвывать.

– Травки ей… Совсем уже на своих травках помешалась. Холодное ей надо пожевать, ротик охладить. Эх, мать, – с досадой проговорила Федора. Но Варя её уже не слышала. Она спала, уронив голову на грудь и по-прежнему сидя на лавке.

***

Всю следующую неделю село бурлило. Поговаривали, что товарищ Синицын развёл бурную деятельность. Не дождавшись мужиков, которые должны были сдать излишки зерна, он начал обход по домам. Но в каждом хозяйстве ему предъявляли зерно, которое полагалось на прокорм семьи, и ни одним зёрнышком больше. Красноармеец переписывал запасы каждой семьи и удивлялся, что зерно до сих пор не обмолочено. Снова собрал сход, на который пришли уже одни мужики, без баб.

Матрёна рассказывала замученной Варе, что на очередном общем собрании он выяснил, что в деревне было всего две молотилки, и их зажиточные хозяева сдавали в аренду крестьянам за зерно. Из тех мужиков, кто больше всех возмущался, Синицын сформировал деревенский комитет бедноты, и они постановили обязать кулаков сдать молотилки в аренду по цене, утвержденной сельсоветом. Мужики согласились и разошлись.

На следующий день, когда мужики притащили своё зерно на молотилки, машины оказались неисправными. Синицын сгоряча арестовал двух владельцев молотилок, но что делать с зерном – не знал. Он был городским парнем и в деревню попал впервые.

Все эти новости приносила на хвосте сорока Петровна, да и Федоровна стала чаще бывать на сельских собраниях. Бабы переживали за своих мужиков, а власть в деревне внезапно оказалась в руках тех, кто громче всего орал и меньше всего делал.

Варя в эту осень была погружена в жизнь Лидочки. Малышка болела, у неё резались зубки, и молодая мать уже на стенку лезла от безысходности. Она заваривала ребёнку ромашковый отвар, замораживала ей тряпичную соску за окном, поила шиповником и делала компрессы из капустных листьев.

По наводке Петровны к ней стали захаживать местные бабы с просьбой одолжить то мазь из живицы, то порошок от лихорадки. Варя не давала в руки лекарств, а сама напрашивалась к пациенту и осматривала его. Так познакомилась почти со всей деревней, помогая кому-то с зубной болью, а кому-то облегчая похмелье. Любопытным говорила, что в городе училась у аптекаря, оттого и знает, что может помочь при том или ином недуге.

Люди взамен давали Варе то самогон, то масло, а то и отрез ткани. Любые товары стали осенью 1918 года на вес золота. Бумажным деньгам никто больше не верил, обмен производился либо на зерно, либо на алкоголь.

Синицын после ареста владельцев молотилки вдруг получил сразу несколько анонимок, где одни обещали его скоро шлёпнуть, а другие раскрывали тайные схроны зажиточных кулаков, где было припасено неучтённое зерно.

Деревня раскололась и превратилась в место битвы враждующих сторон – зажиточных крестьян и местной голытьбы. Одни доносили на других и толпами шли вскрывать схроны соседей. При обыске у зажиточных крестьян нашли украденные части неисправных молотилок и оперативно их починили. Комитет бедноты изъял молотилки и постановил использовать их бесплатно всеми желающими в порядке очереди. Найденные излишки зерна были изъяты и позволили выполнить план по заготовкам за два месяца.

Бабы плакали, причитали, предрекали голод. В середине декабря до деревни добрались мешочники. Это были, как правило, предприимчивые городские мужики или крепкие бабы, таскавшие на спинах объемные мешки с товарами. Из Самары или Саратова везли соль, сахар, металлические ножи и столовые приборы, нитки, специи, керосиновые лампы, смазочные материалы, спички. Меняли в деревне на мясо, масло, сыр, овощи. Тащили на спине зерно, муку, творог обратно в город. В основном занимались этим для прокорма своей семьи, что-то продавали соседям. Некоторые потом втридорога сбывали продукты на городских рынках. Мешочников было много, иногда они передвигались группами, иногда поодиночке. Объявившись на деревенской площади, уходили вслед за хозяйками, заходили в дом и там выменивали необходимое на то, что было у крестьян в наличии из съестного.

Чем больше мешочников появлялось в деревне, тем больше одолевали людей голод и нужда. И именно они принесли в Васильевку тиф.

Первым заболел Синицын, вслед за ним – его домовая хозяйка Петровна. Продразвёрстка в селе приостановилась.

Федора, которая часто наведывалась к подружке, попросила Варю посмотреть, чем же болеет пожилая женщина. Лихорадка, бред и понос – эти симптомы ничего не сказали Варе про болезнь, и она лечила высокую температуру и несварение обычными травками. Первым сыпь, которая через неделю появилась у Петровны по всему телу, узнал Синицын. Он уже видел эти красные крупные волдыри в городе. В России уже вовсю бушевала масштабная эпидемия тифа.

Варя, которая уже семь дней ходила к Петровне и выхаживала её, свалилась через неделю. Федора отселила её в баню и строго-настрого запретила подходить к дочке.

По мере того, как росло количество заразившихся, росло и деревенское кладбище. Старые, больные, младенцы – тиф не щадил никого. Болезнь переносили вши, которые радостно запрыгивали с мешочников на румяных деревенских жителей и селились в деревенских избах. Федора побрила и Варю, и Лидочку наголо. Одежду стирала в керосине, на порог не пускала никого из чужих. Уже второй раз за год она выхаживала и девочку, и её мать.

Федора и спасла им жизнь. Она тщательно расспросила врача, приехавшего в Васильевку в связи с эпидемией тифа, и строго следовала его рекомендациям. Всю воду кипятила, тщательно мыла руки, благо Варя успела запасти за лето большой ящик мыла. Посуду протирала самогоном, а все матрасы вытащила на мороз и оставила там на три полных дня, чтобы вся живность, которая успела там завестись, подохла.

Тиф не пощадил Матрёнину мать, хотя больше из их семьи никто не заболел. Заразились все, кто менялся на продукты с мешочниками. Больше всего людей умирало в семьях бедняков, и это ещё больше обострило конфликт между ними и зажиточными крестьянами. Та туча, которая всё надвигалась на деревню, и появление которой предчувствовала Варя, наконец, достигла Васильевки и пролилась своим смертельным дождём.

Голод, зима, тиф обескровили деревню. Уже не казалась такой страшной ни советская власть, ни продразвёрстка. Прежняя Варенькина жизнь казалась сном. Она стала настоящей крестьянкой, и её настоящее происхождение выдавали только грамотная речь, изящное сложение да привычки, которые иногда прорывались сквозь тяжёлый ежедневный труд.

В начале зимы, когда Варя пошла на поправку от тяжелой болезни, Федора наконец-то вернула её в дом. Лидочка к тому моменту уже сделала свои первые шаги и вовсю бегала по избе от стенки до стенки, от печки к столу. Варя смотрела на неё, а потом на своё отражение в тёмном зимнем окне, и обессиленно закрывала глаза. Плакать сил не было. На неё глядела лысая худая женщина, которой было на вид никак не меньше тридцати лет. Кое-где на макушке волосы росли пучками и стояли торчком, что придавало Варе вид рассерженного воробушка. Обвисшие щёки, впалые глазницы, синие полукружья под ресницами. Смуглая кожа посерела, пятна от сыпи проходили очень медленно. Более всего Варенька жалела свою кудрявую тёмно-рыжую косу. Тонкая, как у воробышка, шея постоянно мёрзла, лишившись покрывала волос, и выглядела трогательно и нелепо. Худые пальцы постоянно перебирали травки, перетирали засушенные пучки, писали в тетради свои собственные заметки. Варя решилась вписать туда и свою страничку, выведя в самом верху три крупные буквы: «ТИФ». Записывала, пока помнила, симптомы, лечение, меры по предотвращению распространения болезни среди людей. Ничего тяжелее карандаша держать в руках сил не было.

Именно в это время Петровна, которая тоже чудом выжила в этом круговороте смертей и болезней, сообщила, что Матрёнин отец выдаёт дочь замуж. Новость потрясла всё село: траур по матери ещё не закончился, вся деревня замерла, ожидая окончания эпидемии. Шёл самый лютый и самый безнадёжный месяц зимы – январь. Впереди ещё столько времени холода и серости. Перед многими семьями замаячил голод, потому что солдаты выгребли последние припасы, и купить продуктов было не на что.

Что заставило отца выдать дочь замуж в самый разгар холодного ада нового, только начавшегося 1919 года? В Варином теле разгорелось едва заметное любопытство, но сил размышлять на эту тему не было. Она обессиленно закрыла глаза и погрузилась в дремоту. Старуха. Старуха она и есть. Зачем жить? Как жить? Где же ты, Толенька? Где ты, Мико? Как пережить эту зиму? Как спастись? Молчаливая молитва, повторяемая Варей из раза в раз, уже приелась и не достигала сердца. Весь мир был бел, холоден и безмолвен. Тогда Варя ещё не знала, что она в одном шаге от главного события в своей жизни.

Глава 13

Варя вышла на крыльцо, гремя вёдрами. Ежеутренний поход к деревенскому колодцу никто не отменял, будь ты хоть трижды больна, слаба и уродлива. Обескровленное лицо Вари с синими губами стало ещё белее на холоде. Стояло морозное январское утро, когда солнце, поднявшись над горизонтом, так и не показалось людям. Тяжёлое свинцовое небо никак не могло разродиться снегом, и давило, давило на людей своей безрадостной тяжестью.

Руки в вязаных варежках отчаянно мёрзли, несмотря на то, что Варя только вышла из тёплой избы. Она поставила три ведра на деревянные санки и выкатила их из-за калитки. Сил таскать на себе воду не было, и санки очень пригодились. Зима была лютая, снежная, полозья легко скрипели по натоптанной тропинке.

Услышав сильный шум, Варя повернула голову вправо и увидела, как из дома Петровны три крепких мужика выволокли раздетого Синицына. На тщедушном теле болталась несвежая нательная рубаха, череп был обрит налысо. Его проволокли босиком по снегу к калитке, рыча:

– У, красная морда, всё тебе мало? Мало что зерна у нас отобрал, тиф завёз, так еще и дрова теперь отбирать надумал? Шлёпнем тебя и всех делов!

Из дома выбежала Петровна, голося на всю улицу:

– Куды вы, ироды, его потащили?! Убьёте парнишку, всех же под расстрел подведут! Ой, дураки, ой, матушки-батюшки, что делается-то!

Варя, почувствовав дурноту, оперлась на опору калитки, решив переждать, чем всё кончится. Тропинка до колодца была одна, и разминуться с мужиками у неё бы не вышло. По гримасе, исказившей лицо Синицына, она поняла, что тому на самом деле всё равно, чем кончится дело. Он ещё не оправился от тифа, и ему было даже хуже, чем ей. Сил реагировать не было, оставалось только молча наблюдать.

Мужики, дотащив Синицына до колодца, достали ведро воды и облили полуголого красноармейца ледяной водой. Их лица, перекошенные злобой, исказились издевательскими усмешками.

– А ну, охолонись-ка! – кричал один. – Ишь ты, власть! Да мы тебя, как вошь, одним ногтём перешибём!

– Ишь чаво удумал! В воду, в воду его, шоб ни одна душа не нашла…

Из ворот начали выглядывать люди, чтобы понять, из-за чего шумят. Кто-то, выглянув в окно, поспешно захлопывал его – ничего не видели, ничего не знаем. Кто-то со всех ног побежал по соседям, стуча во все окна. Деревня проснулась, переполошилась. Вокруг колодца в валенках на босу ногу бегала Петровна и пыталась отбить Синицына у мужиков. Один легонько саданул её ребром ладони по виску и та, охнув, опустилась на чистый снег и прислонилась к жёлтому боку деревянного колодца.

Варя, наконец, оторвалась от калитки и поспешила к Петровне. Она лечила от тифа и её, и синего уже к этому моменту Синицына, и больше не могла равнодушно наблюдать за происходящим. Кое-как пройдя те несколько метров, что отделяли её от Петровны, она опустилась возле неё на колени и потрогала нежное место под подбородком, где у людей обычно бьётся пульс. Он был слабенький, нитевидный. Петровна дышала, но в сознание не приходила.

Спиной почувствовав движение сзади, уловила, что обстановка на поле боя изменилась. Обернувшись, увидела, что бездыханный Синицын лежит на боку, на снегу, а мужики, которые толстыми валенками били ему по почкам, остановились и со страхом смотрят в одну сторону.

Раздались звуки копыт и свист хлыста. Во весь опор к колодцу мчались трое в военных шинелях, первый из них размахивал кнутом и норовил поддеть драчунов.

– А нууууу, разошлись, паааскуды царские! – проорал первый всадник. – Расстреляю, гниды белогвардейские!

Он махал хлыстом направо и налево, разгоняя мужиков, а его товарищи спрыгнули с лошадей и схватили зачинщиков расправы. Сам же главный, спешившись, опустился на колени перед Синицыным и начал щупать того, проверяя, жив ли.

Варя, опомнившись, подползла к нему, и холодными пальцами принялась щупать пульс. Взглянула в избитое синюшное лицо Синицына, ужаснулась кровоподтёкам. Из глаз неожиданно хлынули слёзы.

– Ну что он, жив? – резко обратился к ней главный. У него было белое румяное лицо с острыми скулами, пытливые зелёные глаза, внутри которых полыхала ярость.

Варя, зачарованная морским цветом глаз, ответила не сразу.

– Жив. Но он после тифа, ослаб очень. Опять лечить долго, – сокрушённо протянула она. Ей вдруг захотелось поправить платок, заправить за ухо выбившуюся прядь под его взглядом. Но вовремя вспомнила, что волос не было, и опустила глаза. Устыдилась.

– Кто здесь лекарь? Куда нести?

– Я его от тифа лечила… – несмело призналась Варя. – Нести вот в тот дом, к Петровне. Я приду к нему, осмотрю.

Главный заглянул ей в глаза, оценивая её искренность, и кивнул. Рявкнул двум своим сопровождающим:

– Этих связать и оставить здесь, а его я отнесу в дом. Показывай, куда нести, – скомандовал он Варе.

Та, пошатнувшись, поднялась с колен и пошла, еле переставляя ноги, к дому Петровны. Смотрела, как главный занёс в дом бездыханного красноармейца, но сама заходить не стала. Звякнув вёдрами, потащила санки к колодцу – вода сама себя не принесёт. А сил оставалось всё меньше и меньше, перед глазами летали чёрные мухи и накатывала обычная слабость, которая не отпускала её после болезни.

На Петровнино крыльцо вышел спаситель Синицына, увидел Варю и громко скомандовал своим подчинённым:

– Парни, воды бабоньке наберите, а то она что-то шатается. Как тебя звать, голубушка?

– Варя, – прошептала она и остановилась. Ноги не держали. Но падать в обморок ей было нельзя – стыдно. Пока Варя усиленно дышала, пытаясь сдержать дурноту, мужики быстро наполнили ей вёдра и занесли в сени.

– Спасибо, – кивнула она главному. – Я сейчас приду в избу, осмотрю его.

Кивнула на Петровну, которая продолжала кулем сидеть у колодца:

– Её тоже в этот дом, она тут хозяйка, – и на этом силы её покинули. Держась за перила, поднялась по крыльцу, зашла в дом. Вода так и осталась стоять в сенях, куда её занесли молодцы. Сил тащить вёдра в избу не осталось.

Ввалившись в тёплую комнату, Варя не стала раздеваться, а прошла к шкафу, вытащила свою тетрадку и пролистала её до страницы с анатомией. Долго смотрела, пытаясь уяснить, где именно почки, где печень. Видела, что били Синицына по животу и бокам, поэтому не хотела ошибиться с диагностикой. Потом собрала в самодельную холщовую сумку, которую сшила себе для лекарств, травки, порошки, чистые лоскуты ткани, пузырёк с самогонкой и мазь с живицей. Долго стояла перед шкафчиком, думала, что же ещё ей может понадобится. Потом очнулась, прошла в кухню и вдруг спросила у замершей Федоры:

– Федорушка, как я выгляжу? – и тут же удивилась нелепости вопроса. Зеркала, чтобы посмотреть на себя, у неё не было. Знала, что лицо осунулось, и сама она похожа на мертвеца. Поэтому плюнула и пошла, как есть.

В избе у Петровны было тихо. Сама хозяйка без сознания лежала на лавке, куда её принесли мужики. А бедный Синицын лежал на печке. Возле него стоял высокий рыжий мужчина, который, обернувшись, оказался тем самым главным, который его и спас.

Цепкие зелёные глаза оглядели Варю, и он отвернулся к печке. Варя сняла пуховый платок, Федорин полушубок, и застеснялась своей болезненной худобы. Хотелось предстать перед этим мужчиной во всей красе, как когда-то: кровь с молоком, длинная тёмно-рыжая коса, спелые красные губы. Вместо этого в ней от прежней Вареньки остались только вишнёвые глаза да тонкая талия, которая после тифа стала ещё стройнее.

Звякнув сумкой с пузырьками, обошла высокого и присела на печку возле пациента. Худой болезненной рукой с коротко остриженными ногтями потрогала пульс на шее, потом взяла его за руку, закрыла глаза и замерла.

– Что вы делаете? – вырвал её из размышлений глубокий низкий голос. Открыв глаза, посмотрела на него и затрепетала.

– Пульс считаю, – привычная ложь вылетела как бы сама собой и повисла в воздухе. – Не мешайте мне.

Но сердце уже скакало в груди, и сосредоточиться было невозможно. На закрытых веках огнём горел его образ: высокий, широкоплечий мужчина, уверенно стоящий на ногах. Волосы у него рыжие, но не как у неё, а больше переходящие в светлый цвет. Бледная кожа, как у всех его рыжеволосых собратьев, не отливала северной синевой, а была похожа на топлёное молоко: тёплая, живая. Суровое лицо, которое раз увидишь – не забудешь никогда.

Варенька так и не смогла вернуться к своей диагностике и решила осмотреть Синицына обычными способами. Открыла глаза и начала тихонечко ощупывать его ключицы, рёбра, тазовые кости. Подняла рубаху – под ней на левом боку расплывался бордовый кровоподтек. Но рваных ран не было. И Слава Богу, – подумала про себя Варя. Шить раны она не умела, хотя очень хотелось попробовать.

Потом её тонкие пальчики ощупали бёдра, колени. На всём пути её рук их преследовал внимательный взгляд незнакомца. Он загораживал тусклый свет, льющийся из окна, но она не стала его отгонять. Всё равно это ничего не изменит, а обращаться к нему она отчего-то робела.

Когда Варя ощупывала правое колено, Синицын застонал и начал вертеть головой.

– Что? Здесь больно? – тут же встрепенулась Варенька.

Красноармеец застонал, но в сознание не вернулся. Тогда Варя закрыла глаза и приказала себе сосредоточиться. Накрыла рукой больное колено, заставила себя дышать ровно. И тут же ощутила пульсирующую боль в своём колене. А потом ощутила, как огнём горят обе почки и разливается мертвенный холод в районе желудка. Вздрогнула, открыла глаза.

– У него повреждены почки и разорвана селезёнка. Колено не сломано, но ушиб сильный. Его нельзя сейчас кормить, только поить, – спокойно озвучила свой вердикт. – Я наложу ему холодный компресс на туловище, синяки смажу целебным составом из трав. И надо ждать, когда он сходит в туалет. Если моча будет с кровью – это плохой знак.

Рыжеволосый молча кивнул. Тогда Варя поднялась и подошла к Петровне. Вытащила из сумки дурно пахнущую мазь, которую она использовала для вытягивания гноя из ран и нарывов, и поднесла к лицу хозяйки. Та передернулась от запаха и отвернулась, открыв глаза. Пару раз моргнула, потом увидела, что она в избе. Ойкая, держась за стену и Варину руку, поднялась.

– Ой, что же это, Боже святый, – вырвалось у неё, когда она увидела Синицына. – Живой, сынок?

– Живой, Петровна, – отозвалась Варя. – Ты сама как?

– Да что мне станется, – отмахнулась Петровна и повернулась к Варе, одновременно снимая с Синицына рубаху. – Ты, Варюша, вылечишь его?

Тут ожил главный и спросил Петровну:

– Он ваш сын?

– Да нет, что вы, – испугалась Петровна. – Это красноармеец Синицын, он у меня на постое. Прибыл сюда порядки наводить, советскую власть устанавливать.

Выпалила и испуганно воззрилась на рыжего. А он-то кто такой? Они переглянулись с Варей и повернулись к мужчине.

– Меня зовут Матвей Соколов, я новый председатель сельсовета. Из города прислали, – отрапортовал тот. – Буду у вас тут жить, жизнь налаживать.

Варя сглотнула, Петровна ахнула и опустилась на скамью.

– Вы, товарищ Матвей, располагайтесь. Вы где сами жить-то планируете? – первой опомнилась Петровна. – Хата есть уже?

– Нет ещё, весной буду строить свою, а пока поживу тут на квартире, – спокойно ответил Матвей Соколов.

– Может, тогда у меня и останетесь? – робко спросила Петровна. – Мне всё одно, харчи что на двоих, что на троих варить. А вы тут и за ним присмотрите…

– Я подумаю, спасибо вам, тётушка, – сказал Матвей и быстро взглянул на Варю.

– Вы здесь доктор? Врачебный пункт имеете? – строго спросил её.

– Нет, нет, – запинаясь, ответила Варя. – Я просто травки некоторые знаю, иногда помогаю, чем могу. Меня аптекарь учил. А врача у нас тут нет, сами обходимся.

Рыжий недовольно посмотрел на неё, но промолчал.

– Лечите пока, а там, может, и врача найдём. Но я за вами слежу! – строго сказал он и сел на скамью. – Делайте, что надо, и уходите.

Варю удивила такая смена настроения, и она поспешила достать чистую ткань, мази. Велела убрать оттаявшего Синицына с печи переложить в кровать Петровны.

– Ему сейчас нужен холод, а не тепло, – скупо произнесла она и сделала ему холодный компресс, положив на замотанное в бинты тело замороженный кусок домашнего сыра из сеней. – Как оттает, несите новый.

Смазала синяки и ссадины живительной мазью, пощупала лоб. Жара пока не было.

– Я живу в соседнем доме, вы видели, Матвей…эээ.

– Ильич. Матвей Ильич я, – отозвался рыжий.

– Матвей Ильич. Если у него будет жар, зовите меня. Если будет хуже, тоже. Пока я сделала всё, что смогла.

Собрала свои лекарства в сумку, надела полушубок, замотала платок. Не глядя, вышла в сени. Быстрым шагом, насколько позволяли силы, дошла до дома и в сенях привалилась к стене. Отдышалась. Перед глазами стоял образ Матвея Ильича – развалившегося сидя на скамье, раскинувшего длинные мускулистые ноги в середину избы. Суровый взгляд следит за каждым её движением. Зелёные глаза сузились, так и пышут недоверием. Что изменилось за несколько мгновений?

Услышала топот Федоры, тряхнула головой и зашла в избу. На столе уже был накрыт нехитрый завтрак: яичко для Лидочки, пшеничная каша для них с Федорой. Часть своей каши Варя пыталась скормить девочке, но та недовольно плевалась и шипела – не любила это блюдо, а выбор зимой 1919 года у них был невелик.

Варин же желудок благодарно принял горячую еду, сил немного прибавилось. Мысли же её были далеко – она думала о Синицыне. Как его лечить? Что будет, если он не выкарабкается? У него серьёзно повреждены внутренние органы, а она только и умеет, что мази накладывать да отвары настаивать. Усмехнулась невесело. Да и новый председатель не питает к ней доверия.

Но день только начинался, и пора было делать обычные дела. Пока разобралась с единственной оставшейся после продразвёрстки курицей и петухом, почистила коровник да покормила их единственную кормилицу Зорьку, настал полдень. Силы покинули Варю, а ещё нужно было идти к Синицыну и проверять его. Ей и хотелось туда пойти, и она одновременно робела, зная, что может застать там Соколова.

Но в избе было пусто. Пациент лежал на лавке, Петровна что-то делала у печи. Бегло осмотрев его, сделала вывод, что состояние не ухудшилось. Заменила оттаявший сыр на новый, замороженный. Синицын пришёл в сознание и молча лежал, поддаваясь всем моим манипуляциям.