Текст книги ""Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

Глава 15

В конце апреля, после Пасхи, к Варе посватался Синицын. Это стало полной неожиданностью для молодой вдовы. Смешной, желторотый Синицын как-то пришёл в их избу с бутылкой самогона (и где только взял по голодному времени?) и, усевшись за стол, несмело произнёс:

– Феодора Захаровна, я прошу у вас руки Вареньки, – и поперхнулся.

Варя, перебиравшая в комнате свои травки, замерла. Прикрыла рот ладошкой, чтобы случайным смешком не смутить женишка, и ждала ответа Федоры.

– Батюшки-святы, – подала голос та и, судя по жалобно скрипнувшему стулу, присела. – Почему же у меня?

Ляпнула не подумав, – раздосадовалась Варя. Поднялась, вышла в кухню и уставилась на Синицына. Тот был свежевыбрит, одет в чистую рубаху, штаны, пах мылом. При виде Вари встал, оправил кожаный ремень с кобурой и важно произнёс:

– Варвара Александровна, разрешите к вам посвататься, – и тут же смутился от неловкости формулировки.

– Так у меня траур по мужу ещё, – ответила Варя первое, что пришло в голову. На волосах её привычно держалась чёрная траурная повязка.

– Я думал, так сказать, по военному времени… можно немного сократить… срок, – замялся жених. – Тем более пока объявим, помолвку отметим, а потом и срок выйдет.

Синицын вопросительно смотрел на Варю, но у неё в голове не было ни одной мысли. Замуж? За Синицына? Зачем?

Федора, видя такое замешательство, сказала:

– Вы, товарищ Синицын, за ответом приходите завтра. Мы с Варей всё обсудим и дадим вам согласие, – искоса посмотрела на девушку и добавила: – Или нет…

Синицын неловко перехватил бутылку в руках, потом поставил её на стол, потом снова передумал, схватил и, пояснив: «Завтра с ней же приду», позорно сбежал с поля боя.

Варя без сил опустилась на кресло, в котором весь прошлый год кормила Лидочку.

– Федора, какое сватовство, он о чём? – недоумённо спросила она.

– А ты не спеши отказываться, Варя, – наставительным тоном произнесла названная мать. – Синицын – он кто? Он – советская власть. А её нынче надо держаться. У него небось и паёк есть, и каике-то припасы. А тебе дочь кормить, растить. Ей уже скоро надевать будет нечего, у меня сундуки не бездонные. А Синицын, посмотри, он же хороший. Безобидный. Будешь им управлять, как хочешь.

Варя слушала Федору и понимала, что она права. Синицын был хороший, спокойный парень. После того, как Матвей спас его от мужиков, держался тихо, на рожон не лез. На Варю смотрел щенячьими глазами, но она и подумать не могла, что он решится позвать её замуж. Она в принципе про замужество не думала, потому как все мысли её были о том, где бы ещё достать еды.

Вот и сейчас желудок её болезненно сжался. Она поставила чайник на огонь и достала пучок мяты. Запасы травы таяли на глазах, но скоро можно будет возобновить походы в лес. Продуктов в пещере Мико уже не осталось, и они сидели на толчёных семенах мака, отварах и старой морщинистой картошке. Кожуру не счищали, уже давно ели её так, отмыв от грязи. А коробочки мака Варя заготавливала для сонных отваров, но они очень удачно пригодились в пищу. Разваривая маковый порошок в кашу, можно было съесть и набить желудок чем-то горячим. После такого ужина они очень хорошо и долго спали, а во сне голод не чувствуется.

Заварив мятный чай с сушеными листами смородины, Варя закрыла глаза и попыталась представить, что она в Хвалынске, на тёплой кухне пьёт настоящий английский чай с Дуняшей. Внутрь провалилось теплоё питьё, и голодные позывы прекратились.

– Ну так что мне завтра ответить Синицыну? – спросила она Федору.

– Так ты ответь, что пусть пока ухаживает, а к осени видно будет. Как траур пройдёт, так и решишь.

Варя усмехнулась хитроумному подходу деревенской бабы. Решила, что не будет отваживать поклонника. Времена нынче лихие, и мужичонка, хоть какой, сгодится. Хоть ему ещё нет и двадцати.

На следующее утро Синицын опять заявился бритый, благоухающий Вариным душистым мылом, с самогонкой и тремя куриными яйцами в лукошке – настоящее богатство! Будущая невеста порадовалась подношению и пригласила за стол, заварив по такому случаю благоухающий чай из зверобоя и душицы. Попотчевала гостя, обещала ему дать ответ осенью, но разрешила за собой ухаживать. И по такому случаю Синицын пригласил её в гости к Соколовым. У Матрёны намечались именины, и Синицына пригласили по долгу службы, как коллегу. Варя неожиданно обрадовалась приглашению и дала своё согласие пойти с ним в гости в воскресенье после обеда.

Как только несостоявшийся жених ушёл, ощутила небывалое возбуждение. Она не видела Матрёну с осени, а на Матвея глядела только украдкой в окошко да в жарких снах. Заметалась по избе, вспотела. Во что нарядиться? Какую прическу выбрать? Щипала себе щёки, кусала губы. Очень хотелось появиться перед четой Соколовых в парадном виде, красивой невестой, а не бедной вдовой.

Варя поймала себя на мысли, что она последний раз так волновалась перед свадьбой с Толенькой. Хотела выглядеть в церкви самой красивой, и это ей удалось. Получится и сейчас.

В субботу они с Федорой истопили баньку, чтобы помыться как следует и искупать Лидочку. После того, как бабушка с девочкой помылись и ушли в избу, Варя достала из тканевого лоскута пучок душистых трав и запарила в горячей воде. Затем зачерпнула пригоршню мелкого речного песка и принялась оттирать распаренную кожу. С нее катышками слезала старая шкура, старая судьба. Потом быстро-быстро проговорила над водой секретный заговор на красоту из тетрадки: «Чистая водица, дай мне умыться, одари меня красотой, обольюсь чудесной водой», повторила три раза и облила себя всю с ног до головы. Появлялась молодая, здоровая, румяная Варя. На глазах расцветала, распрямлялась ухоженная кожа.

Потом она мыла свои чудесные отросшие волосы, ополаскивала их водичкой с несколькими каплями драгоценного яблочного уксуса. Вернувшись в дом, чистой тканью до блеска полировала свои буйные кудри и не заплела их в косу, как обычно, а оставила виться по плечам. Быстро заколола пряди у лица наверх, а сзади оставила распущенными. Выпустила тонкие прядки у висков и побежала смотреться в сени, в ведро с водой. Осталась довольна результатом.

Достала из сундука нарядную белую блузку, повертела её, но потом передумала. Она ещё в трауре по мужу, поэтому белое носить негоже. Осталась в чёрной блузке, отлично понимая, что этот цвет выгодно оттеняет её смуглую кожу. Юбку надела красную – не свою обычную синюю из грубой ткани, а Федорину, которую та носила в юности. Пышную, с тесьмой по подолу и мягкими складками. Что это была за ткань, не знала, но на ощупь она была слегка шелковистой.

– Это мне Анатолия Гавриловича маменька подарила за то, что я его плавать научила, – вдруг проговорила Федора. – Хорошая была барыня, ласковая. Жалко, что вы с ней так и не встретились.

Услышав в голосе крестьянки плаксивые нотки, спохватилась:

– Мне тоже жаль, Федора. Но ты бы не говорила таких вещей вслух. Лидочка уже большая, скоро говорить начнёт. А вдруг сболтнёт лишнего? Нельзя нам этого, – проговорила и по привычке перекрестилась на образа в красном углу.

Потом повертелась перед Федорой и вслух пожалела, что у них нет зеркала.

– Как я выгляжу? – кокетливо спросила свою старшую подругу.

– Хороша ты, душенька, хороша, – улыбнулась та, неверно растолковав Варин посыл. – Даст Бог, выдадим тебя осенью замуж, и я буду за вас спокойна.

Но Варя её уже не слушала, ускакав в комнату и думая, чем бы ещё себя украсить. Эх, ей бы сейчас все те бусы и украшения, что были у маменьки. Но чего нет, того нет…

Про себя решила, что сегодня будет веселиться, несмотря ни на что. Спохватившись, вспомнила о подарке. Аккуратно достала из ящика в шкафу кусочек душистого мыла. Подержала пару минут в руках, думая, как бы его упаковать. Достала кусок бечёвки, отломила веточку лаванды из сушёного пучка и привязала к мылу, аккуратно завязав бантиком. Выглядело красиво. Тем более, что ничего другого для подарка у неё не было.

В обед за ней пришёл Синицын. Варенька уже поджидала его на кухне, нетерпеливо постукивая ножкой по полу. Нарядная, без своего постоянного чёрного платка, с копной тёмно-рыжих волос и лихорадочным румянцем во всю щеку, она чувствовала, что хороша. Очень.

Радостно протянув руку будущему жениху, другой схватила свой нехитрый подарок и подбежала к крючкам с верхней одеждой у выхода. Элегантно подставила плечи под пальто, а потом, не дождавшись его, повернулась к Синицыну. Тот недоумённо смотрел на неё и не знал, что делать. Она вздохнула.

– Пожалуйста, подай мне пальто и помоги надеть, – разочарованно протянула она. Синицын – рабочий класс, а она, увлёкшись, забыла, где находится. Не в театр едет, а в гости к деревенской подруге и её мужу.

Синицын неловко смял пальто, накинул ей на плечи, и она, быстро продев руки, запахнула на груди тёплую ткань, вышла из избы первой.

Пальто было её личное, то самое, в котором она приехала из Петрограда. С меховой опушкой, оно красило Варю, и настроение у той было замечательное.

Вместе с Синицыным быстро пересекли дорогу, дошли наискосок до Матрёниного дома и зашли в ворота. Там уже отец невесты встречал гостей и провожал в горницу. Окинул новоприбывших довольным взглядом, радушно пригласил войти. Варя вошла первой, следом Синицын. Горница уже была полна гостей. Бывшая барыня скинула своему кавалеру на руки пальто и шепнула «повесь», а сама глазами выискивала Матвея и именинницу. Они сидели во главе большого П-образного стола и разговаривали с гостями. Варя заметила здесь ещё трёх мужчин с ярко наряженными дебелыми бабами, двух помощников Матвея из сельсовета и комитета бедноты. Еду разносила работница Евдокия, про которую поговаривали, что она метит в жёны хозяину дома.

Матрёна подняла глаза и увидела Варю и радостно поднялась ей навстречу. Гостья заспешила к месту, где сидела молодая чета. Сказав приличествующие слова, подарив мыло и от души обняв подругу, Варя неожиданно из-за плеча поймала на себе ошарашенный взгляд Соколова. Сама она нарочно старалась на него не смотреть. Глаза Матвея скользнули по её лицу, губам, шее, опустились ещё ниже, а потом опять вернулись к густым ресницам. Он откровенно её рассматривал и не скрывал своего удивления. Поднялся со своего места, поздоровался за руку с подошедшим Синицыным, а потом опять повернулся к Варе.

– Добро пожаловать! – радушно произнёс и потянулся к Варе, чтобы троекратно поцеловать в обе щёки. Варя не шевелилась, смотрела, как завороженная, как к ней приближается смеющееся лицо с рыжеватой щетиной и насмешливыми зелёными глазами. Ощутила терпкий запах кожи и мыла. Матвей клюнул её в щёки и отпустил. Матрёна в это время нюхала мыло и с восторгом показывала невесткам. Варя отмерла и оглянулась вокруг в поисках места за столом.

На помощь пришла Евдокия. Принесла две тарелки, ложки, усадила их у самого входа, наискосок от Матрёны и Матвея. Варя по-прежнему старалась на них не смотреть и разглядывала гостей.

– Давай знакомиться, – вдруг кто-то произнёс слева от неё. – Я Тимофей, брат Матрёны. А это моя жена, Маша. А ты кто?

Варя встрепенулась, поглядела на знакомца. Она не знала, что у Матрёны был брат! Думала, что та одна дочка у родителей, жалела её отца, что никого у них не осталось. А тут брат! Ну и по правде, она никогда не расспрашивала Матрёну о семье, боясь встречных вопросов.

– Я Варвара, – улыбнулась и вдруг почувствовала необъяснимую радость. Боже, она два года не была ни на каких праздниках! Не разговаривала с мужчинами просто потому, что они сидят за одним столом, а не потому, что у того чирей на заднице или жуткое похмелье. Она поест, выпьет и хорошо повеселится. Сегодняшний вечер – только её!

– Я подруга Матрёны, – подсказала она. – А я и не знала, что у неё есть брат. Где она вас скрывала?

Варя вдруг почувствовала, что кокетничает. И, возможно, даже покраснела от удовольствия.

– Нигде, тут мы, в Васильевке живём. Вон там ещё один брат – Андрей. И Сергей вон, рядом с Матвеем. А возле них их жёны: Клавка, Сонька и Танька. Я среди братьев самый старший, они после меня, а Матрёнушка у нас младшенькая, самая любимая, – без тени зависти, любя, произнёс Тимофей. – А вы с Синицыным пришли?

– Да, он меня позвал с собой, – произнесла Варенька, умышленно не сообщая, что тот набивается ей в женихи. – Я вдова.

Варенька и сама не ожидала, что произнесет это слово так легко и с умыслом, подчёркивая своё свободное положение. Но не устыдилась. Она будет жить и радоваться всем назло!

Болтая с Тимофеем, сама не заметила, как расслабилась и успокоилась. Разглядела на столе пироги, квашеную капусту, солёные огурцы и грузди, блины, плошку с мёдом. Евдокия уже ставила на стол дымящуюся картошку и поливала её растопленным маслом с жареным луком. Следом внесла зажаренную до коричневой корочки курицу и поставила перед хозяином дома.

У Вари мгновенно набрался полный рот слюней. Она замолчала, вдыхая ноздрями божественный аромат. Сколько месяцев она уже не ела мяса?! С замиранием сердца следила, как хозяин разделывает аппетитно пахнущую птицу на куски, а Евдокия разносит их на тарелках гостям. Каждый получил свой кусочек мяса, а Матрёна с Матвеем – аж по целой ножке!

Варя проводила взглядом эти невероятные деликатесы, исходящие горячим сочным жиром, и дождалась своего кусочка грудки. Крылышки, шейка и гузно разошлись по невесткам, костистая спинка и бедра была разделена между братьями и отцом Матрёны, а им с Синицыным досталась по кусочку сочной грудки, которую они ели вместе с Евдокией.

Варя мгновенно проглотила свой кусок, облизала пальцы и уставилась на жирно блестевшую картошку. Как тут принято? Гости сами себе накладывают или ей придётся ждать Евдокию? Почувствовав взгляд, повернулась влево и увидела, что за ней наблюдает Матвей. Не удержалась и показала ему язык. Тот улыбнулся, привстал и сказал:

– Угощайтесь, гости дорогие, не стесняйтесь, накладывайте себе еду да пейте за мою жёнушку, за её здоровье! Первый тост будет мой! Пусть твоя жизнь будет сытная, здоровая, весёлая, и дом полон ребятишек! – он лихо поднял рюмку, выпил и поцеловал Матрёну в губы.

Варя отвернулась, переключив внимание на картошку, пока её не съели голодные мужики. Повернулась к Синицыну и попросила:

– Положи мне, пожалуйста, картошки и грибочков, поухаживай за мной.

Тот с готовностью откликнулся, положил Варе на тарелку всё, до чего мог дотянуться и наполнил рюмку самогоном. Варя с удовольствием выпила и полностью погрузилась в поедание роскошных лакомств. К чёрту этого Соколова с его семейным счастьем, у меня будет не хуже! Только вот откормлюсь, и вы все у меня увидите, – вертелось у неё в голове.

Гулянье меж тем шло своим чередом. Гости пили за здоровье именинницы, желали ей потомства, достатка. Дошла очередь и до Вари. Та, уже немного пьяненькая, встала и произнесла:

– Матрёнушка, подруженька моя дорогая. Я желаю тебе спокойствия. Здоровья, детей, счастья тебе уже пожелали, а я считаю, что только спокойствие даёт счастье. Рядом с тобой надёжный муж, любящий отец, ты живёшь в мире, в котором ты была с самого детства. Пусть он и будет такой же надёжный, безопасный и постоянный. А ты, Матвей Ильич, заботься об этом, чтобы подружка моя была спокойна. А ну, горько!

Варя чувствовала, как кровь прилила к щекам, губы раздвинулись в улыбке. Хотела посмотреть, каков он, когда целуется. Хмель ударил в голову, по телу разлилось тепло, хотелось танцевать.

Матвей наклонился к Матрёне, слился с ней в поцелуе, но Варя уже отвела глаза и бросила через весь стол:

– А есть у нас баянист? Танцы будут? – лихо запрокинула в рот рюмку и села на скамью.

Жёны братьев загомонили, заговорили все разом и потребовали танцев. Все начали упрашивать одного из мужиков сыграть – кажется, это был Андрей. Тот выпил рюмку и велел принести ему баян. Пока Евдокия уходила куда-то и искала инструмент, мужики уже сдвинули столы, зажгли в углах керосиновые лампы и убирали половики с пола.

Спустя несколько минут заиграла весёлая музыка и все принялись танцевать. Варя этих песен не знала, а вот присутствующие подпевали. Самая голосистая оказалась жена Андрея – то ли Танька, то ли Клавка, Варя их не запомнила. Сама она, глядя, как Матрёна и жёны братьев выписывают круги по комнате, накинув на плечи платки с бахромой, гордо приподняв голову и ловко выбрасывая ноги вперёд, начала повторять за ними. Потом медленную и плавную мелодию сменила другая – быстрая, задорная, под которую так и хотелось крикнуть: «И-э-э-эх!» и бабы закружились быстрее. Танец потерял свою грацию, и каждая из женщин уже и притопывала, и прихлопывала, и била себя по бёдрам. Потом бабы разбились на пары и начали кружиться друг с другом, сцепившись согнутыми локтями. Матрёна схватила Варю и они, хохоча, принялись кружиться по комнате до полного изнеможения, до дури в глазах и кружащихся голов. Варя смеялась во всё горло, подпевала и вскидывала голову, отбрасывая мешавшиеся волосы с плеча на плечо. Щекотавшую её прядку у щеки сдувала губами. Топала ногами так, что тряслись деревянные половицы в горнице. Мужики танцевали рядом, хватая жён за локти и подкидывая их вверх.

В перерывах между танцами, когда уставший гармонист останавливался промочить горло, а запыхавшиеся бабы пили сладкий компот из сушёных яблок, Варя заметила, как смотрит на неё Синицын. В его широко раскрытых глазах светилось обожание, он глаз не сводил с её лица. Варя, расчувствовавшись и в благодарность ему за такой вечер, подошла, обхватила ладонями его лицо и громко чмокнула в щёку, смеясь:

– Ну что за чудо ты, Синицын!

Хохоча и улыбаясь, повернулась и наткнулась на взгляд Соколова. Он сидел один за столом, постукивая длинными пальцами по рюмке, и задумчиво её рассматривал. Видя, что заметила его взгляд, нарочито медленно переместил глаза с лица ниже, на грудь, и еще ниже, до кончиков пальцев на ногах. Варю обдало волной жара, пальчики на ногах под шерстяными чулками – танцевали босиком – подогнулись от сладкой судороги. Она не отрывала от него взгляда и нагло смотрела в бесстыжие зелёные глаза, бросая вызов. «Нравлюсь? – издевательски думала она. – А хрен тебе! Иди к жене своей и её раздевай взглядом! А я свободная, красивая, молодая, и вон как на меня смотрят все мужики в этой комнате. Даже Матрёнин отец!». Самодовольно улыбнувшись, отвела глаза и повернулась к Синицыну.

– Пойдём, подышим на крылечко, что-то жарко мне, – шепнула она ему и потянула его на выход.

Холодный апрельский воздух охватил её плечи сразу же, как они вышли на крыльцо. Синицын, шагнувший следом, приобнял её сзади, прижавшись спине. Сразу стало тепло и спокойно. На деревню уже опустились сумерки, в домах горели окна и только из этой избы доносились звуки музыки и людской смех. Все остальные окна были тихи и молчаливы.

Варя обернулась к кавалеру и тихонько попросила:

– Поцелуй меня, Синицын!

Тот, недолго думая, прижался к ней горячими губами и обдал запахом самогона. Но Варе так хотелось в этот момент чувствовать себя любимой, желанной, живой, что она прижалась к тщедушному телу и растворилась в поцелуе. Синицын обхватил её голову своими руками, терзая губы, и, развернувшись, прислонил к деревянной стене. Стукнула дверь, кто-то вышел, но они продолжали пьяно целоваться, не стесняясь и не обращая внимания. Только когда Варя оторвалась от губ Синицына, увидела спину Матвея, который удалялся куда-то в сторону дворовых построек. Хмыкнув, она схватила Синицына за руку и потащила танцевать. Сегодняшний вечер только её!

Глава 16

В горнице вечер разгорелся вовсю. Плясали пьяные бабы, прижимаясь к своим мужичкам. Веселилась Матрёна, кружась в центре горницы и потряхивая массивной грудью. Её отец жарко беседовал с Евдокией, которая раскраснелась и вовсю кокетничала с ним за чаркой самогона.

Разомлевший Синицын ни на шаг не отставал от Вари. Она то и дело ловила его обожающий взгляд и косилась на Соколова – видит ли? Тот старательно отводил от неё наглые глаза, но Варя нутром чуяла, что следит. Ловит каждый её шаг, каждое словечко. Ласкает взглядом лицо, провожает растрепавшиеся кудряшки. Заколки из Вариной прически выпали, и она уже кружилась в танце, окружённая облаком из подпрыгивающих медных кудряшек, отливающих золотом в свете керосинок.

Наконец вечер перетёк в ту стадию, когда перепивших мужиков увели домой их жёны, а остальным расходиться не хотелось. Варя выбила всю хмель задорными танцами – так, что болели пятки. Синицын по-прежнему вился возле неё хвостом, а поэтому почти не пил. Ему хватало опьянения от своей любви. Матрёна сонно глядела осоловелыми глазами на мужа, но гостей не выгоняла. Её отец с Евдокией куда-то исчезли, и в целом в горнице остались только две парочки: чета Соколовых да Варя с Синицыным.

Они сидели плотным кружком и разговаривали. Матвей выговаривал Матрёне за то, что никак не уберёт иконы с Красного угла. Объяснял:

– Всё это бред и опиум для народа! Как ты не понимаешь, богатеи с помощью церкви сотнями лет управляли нами, а мы и рады. А теперь нужно всё это искоренять, а ты противишься!

– Ну как же, – возражала ему жена. – А молитвы? Ведь помогают они! И как же на службы не ходить? Детей теперь, что ли, не крестить?

– А твои молитвы помогли тебе мать спасти, когда она от тифа умирала? – Матвей насладился произведённым эффектом и по очереди посмотрел поражённым гостям в глаза. – Нет там, наверху, никого. И не было! Поняла?

Матрёна опустила голову и замолчала. И пока она сидела, понурившись, встряла Варвара:

– Матвей Ильич, ну неужто ты сам никогда в церкву не ходил? Не крещён сам?

– Я-то ходил! – разгорячённо проговорил он. – У меня та церква вот где! – Он красноречиво провел ногтём по горлу. – Моя мамка в той церкви обреталась, да попов слушала! А те её к смирению призывали. Молилась часами, а потом шла и…

Тут он на полуслове замолчал и поник. Пьяно смахнул слезу и продолжил:

– У купчишки одного моя мамка в содержанках ходила. Я по малолетству сперва не понимал, а потом, когда подрос, видел у неё то синяки на шее, то кровоподтёки под платьем… А потом ходила, грехи к тем попам замаливала, да копеечки ещё совала им, чтоб от греха-то откупиться…

Все потрясённо смотрели на Матвея, а он, утерев скупую слезу, продолжал:

– А потом забрюхатела от того толстопузого, да извела дитя. И сама через три дня померла… Мне всего с десяток годков было. Вот я и хлебнул тогда горя по-настоящему. Выживал, как мог. И никто, никто в той её церкви мне не помог! Ни Бог этот ваш, ни попы его!

– А как же твой отец, а, Матвей Ильич? – спросил Синицын. – Сватать тебя приезжал!

– А отец меня нашёл, когда мамка померла…

Он пьяно стукнул кулаком по столу и вдруг озорно на всех посмотрел и произнёс:

– А чё это вы все на меня повылупились? Айда танцевать!

Но никто не пошевелился. Варя еле сдерживала слёзы – представляла грязного мальчишку на улице, которому некому было помочь. Отвернулась к окну, пытаясь прогнать картины из головы. Синицын поглаживал её по плечу и больше ни на кого не обращал внимания. Матрёна поспешно снимала иконы с красного угла, а Матвей уставился в одну точку и вдруг сразу стало заметно,

насколько он пьян.

– Ну, пошли мы, хозяева, – поднялась Варя и потянула за собой Синицына. – Поздно уже, а завтра рано вставать. Благодарю за угощение, за танцы, за беседу! Спокойной ночи!

Синицын уже порысил ко входу и стоял с Вариным пальто в руках. Быстро учится, молодец, – вяло подумала Варя и подставила ему плечи. Заматываться в платок не стала – пусть волосы кудряво рассыпаются по меху – и эффектно вышла на улицу.

***

Теперь они зажили сытнее – Синицын приволакивал то мешочки с мукой из своего красноармейского пайка, то выменянное на какое-то своё имущество драгоценное масло, соль. Один раз принёс даже четверть сахарной головы – настоящее богатство! Варя при виде него с грустью вспомнила варенье из отцовского дома. Так как сахар был дорог, оно было драгоценным лакомством. Его подавали в плоских блюдечках дорогим гостям, и елось оно маленькими ложечками, намазывалось на блины или булочки, запивалось ароматным чаем из самовара.

Варила душистое варенье маменька самолично, строго отмеряя сахар и ягоды, помешивала, чтобы не пригорело, а слугам доставались только белые пузырчатые пенки. Варя была сластёной и страсть как любила намазать на ломоть свежеиспечённого хлеба с хрустящей горбушкой большую ложку малинового или клубничного варенья, а потом с аппетитом поедать на улице, под любимыми яблоневыми деревьями. Как же сытно они жили!

Повздыхав, Варя плелась в сени, оглядывала драгоценное хозяйство – вот ровными рядами выстроились росточки белой репы. Её высаживали ранней весной самой первой, и за короткое лето получалось вырастить два урожая. После снятия первого урожая, в середине лета сеяли жёлтую репу – и она сидела в огородах до первых заморозков. Тут же, в соседнем ящичке, была посеяна свёкла и редька, всходил тонкими стебельками редис. Потом, уже в грунт, они с Федорой высадят лук-порей, репчатый лук и петрушку, ревень и сельдерей. Большая часть огорода была отдана под картофель, но где взять столько семенного материала, Варя не знала. Прошлой зимой картошка их отлично спасала, но быстро кончилась. В этом году планировали посадить больше.

Сглотнув слюну, Варя привычно схватила свою корзинку, повязала тёплый платок, надела вязаную Федорину жилетку и засобиралась в лес. Надо было поискать трав для снадобий и обдумать своё положение.

Пока ноги сами несли привычной тропой на окраину деревни, мысли Вари были заняты домашними делами. Лидушка уже вовсю просится на улицу, а обуви на неё нету. В деревне до зимы был старик, который плёл лапти, да заболел тифом и умер. Где теперь справить дочке башмаки? А ещё ей нужны тёплые штанишки и курточка, потому что до лета ещё далеко.

Варя бы пошила ей одежду, но все ткани из запасов Федоры, даже самые грубые и старые, были давно выменяны на еду. Осталось только распороть Варину синюю юбку да пошить из неё дочке одёжку. А в чём тогда самой ходить?

По весне оказалось, что в деревне умерла почти половина населения. Больше всех ушло малолетних детей – выживали только те, что были старше десяти-одиннадцати лет. Старики со старухами, жалея малышей и отдавая свою еду им, тихо и незаметно умирали, добровольно покидая семьи. Одним ртом меньше – и уже легче. Все, кто прошлым летом добровольно продавали хлеб по продразвёрстке, зимой сильно об этом пожалели. Выжившие были умнее и прятали теперь любые продукты, которые у них появлялись.

Варины пальцы ловко обрывали набухшие почки у сосны и берёзы. Их она будет использовать в противовоспалительных отварах, для простывших и тех, у кого проблемы с желудком. Маленьким ножичком соскребала молодую кору с дубов, осинок и вербочек. Собирала крохотные листочки брусники для лечения огневицы, выкапывала корни лопуха и папоротника. Через пару часов руки у Вари уже были перепачканы липким липовым соком, под ногтями забилась грязь. Она устала и решила сделать привал. Пошла на любимое место – к реке.

Тщательно помыла руки, не пожалев прихваченного с собой кусочка мыла, лежавшего в полотняной сумке, которую всегда таскала в лес вместе с корзинкой ещё с прошлого лета. Умыла лицо и уселась на пенёчке, сняв вязаный жилет и платок. Подставила тёплым лучам солнца лицо, наслаждаясь его лаской.

С собой из лесу прихватила заячью капусту – побеги кислицы, которыми тут же начала утолять голод. Еда так себе, но другого всё равно ничего не было. В корзинке лежали пару сморчков и целых три грозди вёшенок, срезанных с древесных стволов. Невиданная удача! Дома они их отварят и сделают сытную грибную похлёбку.

Тут же вспомнился стол на именины Матрёны. Вот так пир горой! Варя тогда в самом начале втихаря припрятала два кусочка пирога для Лидочки и Федоры, а сейчас с тоской вспоминала вкус.

– Не разделишь со мной завтрак, Варвара Александровна? – вдруг услышала совсем рядом низкий мужской голос. Вздрогнула, подобралась. Совсем не услышала, как Матвей подкрался, и не знала, как долго находился за спиной. Обернулась, смерив его внимательным взглядом.

– А нечего делить, Матвей Ильич. Ты, вроде, не травоядный. А у меня вот – только кислица и есть. Да сырые грибы. Будешь? – лукаво улыбнулась и кивнула на корзинку.

– Ну так у меня есть, что разделить. Чем богаты, тем и рады, – деловито садился рядом на апрельскую травку и доставал хороший ломоть хлеба из котомки Матвей. Разделил поровну, протянул Варе её часть. Та взяла не сразу – испытующе посмотрела ему в глаза, но не заметила ни тени насмешки или скрытого умысла. Взяла. Помедлила, сразу есть не стала. Пусть видит, что мы не голодные.

– Благодарю. Мне очень приятно, – вежливо сказала ему и улыбнулась одними губами. Лёгкий ветерок донёс до неё еле заметный терпкий запах мужского пота и чуть заметный дымок, как будто он стоял где-то рядом с костром. – И часто ты, Матвей Ильич, ходишь по утрам по лесу? Вроде как работы у тебя нету?

– А не часто. А сегодня вот к барскому дому ходил. Порастащили там всё мужики на дрова да на продажу чего, а кто-то еще и поджечь пытался. Увидел дымок, прибежал. Еле затушил. Хорошо, что до стен не добралось – хлам на дворе загорелся. Всё-ж таки казённое имущество, я за него ответственность несу.

Варя отвернулась, молча жуя хлеб. Мысль о её бывшем доме не всколыхнула внутри ничего. Там жила какая-то другая Варя, которая отдавала приказы, ела досыта и верила, что всё в её жизни будет хорошо. А здесь сидела другая девушка, которая заставляла себя есть ароматную горбушку медленно, тщательно пережёвывать кусочки и маскировать покашливанием бурчание голодного желудка. Почему-то совсем невыносимо было показать, как она на самом еле хочет есть.

– А ты, Варвара, всё по лесам бегаешь? Шепчутся бабы-то, что ты травками какими-то промышляешь, коренья да грибочки перетираешь. Яды собираешь…

Варя громко и показательно рассмеялась.

– Яды собираю, ахахаха, – проговорила она сквозь смех. – А на-ка загляни, какие я яды набрала, Матвей Ильич. Вот тут у меня почки липовые, берёзовые, вот кора, а вот листья брусники. Никогда ты брусникой не травился, нет? А жаль… А зимой ко мне те бабы бегают за отваром от простуды, от поноса, от сыпи… Ну курицы, ну пустоголовые! Кто ж их тут без меня лечить будет? После тифа никого не осталось, кто бы в травках понимал. А и я не всё понимаю, чему успел меня старый аптекарь обучить, то и собираю. Ты аптекам тоже не доверяешь, Матвей? А?

Во время её тирады Матвей впился в неё зелёными глазами и внимательно следил за губами. А потом внезапно наклонился и поцеловал. Доли секунды хватило на то, чтобы Варя сообразила, что происходит, и оттолкнула его, повалив на траву. Потом отвернула лицо и гневно процедила: