Текст книги ""Фантастика 2026-195". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)"

Автор книги: Регина Грез

Варя, недолго думая, положила руки ему на живот и закрыла глаза. Сосчитала до десяти, успокоила сердце и тут же ощутила, что у неё болят внутренности и колено. Сосредоточилась на внутренностях. Постепенно начала различать, что где-то по центру не болит, а пульсирует. Что это? Внутреннее кровотечение? Мысленно представила свои руки, как учил её Мико, и начала аккуратно ими закрывать воображаемую дыру в теле Синицына. Перед глазами поплыли золотые всполохи, в которые превратились её руки. Зашивала воображаемыми светящимися нитями воображаемую рану, внимательно следила за ощущениями в своём теле. Почувствовала, как иссякают силы. Чтобы выжать последнее, начала тихонько мычать себе под нос однообразную мелодию. Звук добавлял золотистого света пальцам, и она могла продолжать.

– Что вы делаете? – услышала резкий окрик и с перепугу открыла глаза.

Над ней возвышался во весь свой рост Матвей Ильич и смотрел на её руки. Варя не нашлась, что ответить. Петровна привыкла к её манипуляциям, а Синицын спал. Что успел увидеть Соколов? Как она пела, приложив руки к бинтам на животе больного? Большего он видеть не мог…

– Я лечу человека, по вашей же просьбе, – проблеяла Варя. В голосе проскользнул страх и чувство вины. Матвей Ильич точно это почувствовал. Зелёные глаза потемнели и сузились, рот превратился в узкую полоску.

– Нет. Вы… вы что, колдовали?! – обвиняющим тоном проговорил он.

Но Варя уже оправилась от испуга и спокойно посмотрела ему в глаза.

– Вы что, верите в колдовство, товарищ Соколов? – презрительно произнесла она. – Я просто производила осмотр.

Встала, собрала свою сумку и вышла вон. Умница, Варя – поздравила она себя. Всё же благородное воспитание – не золото, его не отберёшь. Учит отлично держать себя в руках.

***

В последующие дни Варя была занята тем, что ухаживала за Синицыным под бдительным взором Соколова. Крови в моче больного не было, лицо его из пепельно-серого превратилось в розовое. Через весь живот у него проступали сине-жёлтые синяки и бурые кровоподтёки, колено опухло и болело. Но самое страшное было позади – Варя ли остановила внутреннее кровотечение, или сам молодой организм справился – но Синицын пошёл на поправку.

Новый же председатель развёл в Васильевке бурную деятельность. Арестовал мужика, одного из хозяев молотилки, как кулака, и отправил под конвоем из двух своих провожатых в Самару. Конфисковал его дом, где устроил сельсовет. Жена и дети арестованного были выселены посреди зимы в баню, и по весне собирались перебираться в другое село, к родственникам. Мужики присмирели, а комитет бедноты поумерил свой пыл. После избиения Синицына – на этом месте рассказа Петровна чуть всхлипывала и грозно сверкала глазами – Соколов строго-настрого запретил самосуд и самолично наказал смутьянов десятью сутками лишения свободы. А по-простому – закрыл их в пустом амбаре того же двора, где устроил сельсовет, и кормил их раз в день пустой кашей.

Вина же Синицына перед мужиками была в том, что он попытался организовать сбор дров и соломы для отопления пустующей избы, в котором устроили тифозник. Туда свозили заболевших, и люди лежали, дрожа, в промёрзшей хате. Родственники приносили им еды, а дров катастрофически не хватало. Ухаживал за всеми восьмидесятилетний дед, который в Крымскую войну был ротным лекарем. Ввиду болезни Синицын не мог сам организовать сбор дров, отправив своих подчинённых из комебда. А те принялись сводить личные счёты, отбирая у соседей последнее да устраивая обыски.

Соколов же снарядил отряд из мужиков в лес, где те за три дня напилили норму дров, нужную для обогрева тифозного дома. Так же решительно и споро он решал и другие проблемы. Варя, выходившая из дому только набрать в колодце воды, да проведать своих пациентов, видела его на своём коне то в одном конце села, то в другом.

Силён был и ловок – умел и словом вразумить мужиков, и делом. Спустя месяц о нём уже уважительно говорили даже самые отчаянно настроенные мужики. Решений его оспаривать боялись. Правил председатель Соколов в Васильевке твёрдо, но справедливо. Варе хотелось видеть его всё больше и больше.

Подгадывала походы к Синицыну тогда, когда видела лошадь председателя, привязанную у ворот Петровниного дома. Щипала щёки, прятала отросший ёжик под нарядным платком. Кусала губы, чтобы вернуть синим полосочкам былой сочный цвет. Пока разговаривала с пациентом, то и дело поглядывала на Соколова. Любовалась его статью, уверенностью. Рыжие его волосы, пышными волнами спадающими на лоб, стали ей сниться во сне. Просыпалась горячая, влажная, перед глазами стояли насмешливые зелёные глаза да яркие губы. Извелась Варя, никогда ещё не испытывала ничего подобного к мужчине. Лелеяла тайную надежду, мечтала о несбыточном. Долго задумывалась, сидя на одном месте. Глядя на Лидочку, резво игравшую деревянной лошадкой на плетёном половичке у печки, представляла, как ей бы пошли светло-рыжие волосы взамен блёклых отцовских.

– Сваты! Сваты едут! – истошно пронеслось за окном. Мальчишки бежали и горланили за окном. Слышался звон бубенцов. Варя радостно улыбнулась – за всю эту унылую, длинную, болезненную зиму не было ни одного радостного события в деревне.

Накинула платок, полушубок, сунула ноги в валенки и поспешила в сени. Сзади захныкала Лидочка – дотопала до матери, схватилась за юбку и стала тянуть ручки – тоже захотела на улицу. Варя досадно поморщилась, но схватила её и стала укутывать в огромный пуховый платок. На ножки надела крошечные валенки, которые им подарила из своих запасов Петровна – остались от выросших детей.

Перехватив юркий свёрток, устремилась на улицу – посмотреть, кто кого сватает и как это происходит. Улыбаясь, почти бежала за толпой – подобно ей, люди сбегались на улицу подсмотреть за чужим счастьем. Измождённые, больные, голодные – жаждали прикоснуться к чему-то светлому, чистому, из прошлой довоенной жизни.

Забежав за угол, Варя успела увидеть, как сваты – двое мужчин и женщина – сходят с нарядно украшенных лентами саней и заходят в Матрёнины ворота.

Один из них, наклонившись, чтобы не удариться о притолоку, оглянулся – и Варино сердце узнало сверкнувшие зелёные глаза, рыжий локон из-под шапки и наклон головы. Это сам председатель Матвей Ильич приехал свататься к счастливой Матрёне.

Глава 14

С колотящимся сердцем Варя вбежала в дом Матрёны вслед за сватами. Самой невесты видно не было, но гостья на правах давней подруги забежала в комнатку, где спала Матрёна, и не прогадала. Лидочка вертелась в своём жарком платке и рассматривала окружающих. Варя опустила её на пол и поздоровалась с Матрёной.

– Варька, ты пришла! – радостно пропела она. – А у меня видишь… конец девичьей жизни.

Матрёна пыталась изобразить грусть, полагающуюся в таких случаях, но удавалось плохо. По всему выходило, что невеста рада такому сватовству.

Варя молча обняла её и улыбнулась:

– Как же так, вы ведь не знаете друг друга?

– Почему не знаем? Батюшка давно знаком с Ильёй Андреевичем, и когда узнал, что его сына в нашу деревню председателем посылают, они сразу же и сговорились.

Варя слушала, пытаясь уловить суть. Безусловно, это брак был выгоден Матрёниному отцу. Он был зажиточным крестьянином, у него было несколько батраков, лошади, коровы, овцы, свиньи. Иметь в зятьях человека, представляющего власть, было очень дальновидно. Но не это соображение больно ударило по Вареньке. Она видела, что Матрёна очень довольна таким поворотом событий. Влюблена?

Жених хорош собой, молод, силён. При должности и в почете, навёл порядок за несколько дней. Варя бы и сама за такого пошла.

Скрыв заблестевшие глаза, она сказала:

– Матрёна, неужто сама замуж хочешь? Люб он тебе?

– Ну что ты такое говоришь, как можно! – притворно смутилась Матрёна и улыбнулась. – Я разве его знаю, чтоб он мне люб был? Будете замуж выдавать – буду плакать, как полагается.

У Вари упало сердце. Подругино кокетство лучше всяких слов показывало, что она довольна. Гостье стало жарко, и она стянула полушубок, размотала пуховый платок и осталась в красном бабьем платке, замотанном так, чтобы скрыть едва отросшие волосы на макушке. Матрёну позвали в горницу, на смотрины, а та потащила за собой Вареньку. Стыдливо опустив голову и не глядя на жениха, Матрёна прошла в комнату и села на край скамьи, потянув за собой подругу. Варя тоже потупила глаза и села рядом.

Жених, весело улыбаясь и не скрывая своего интереса, открыто рассматривал румяную и упитанную Матрёну. Она была одета по-праздничному: блестящий красный сарафан, отделанный тесьмой, несколько ниток бус на шее, богато расшитая повязка на лбу, с которой свисали нитки мелкого речного жемчуга. Толстая русая коса змеилась по груди, подчёркивая упругую полноту. Белые руки скромно сложены на коленях, длинные ресницы чуть подрагивают на румяных щеках.

Варенька, проследив глазами за взглядом Матвея, вдруг остро ощутила свою убогость рядом с этой пышущей здоровьем и красотой девицей. Она, блиставшая на вечерних чаепитиях в лучших домах Саратова и в Петроградских салонах, сейчас выглядела хуже, чем дочь какого-то крестьянина. И будто бы в насмешку оттеняла своей безобразностью цветущую молодость Матрёны.

Сама же Варя жадно разглядывала жениха. Его лениво-грациозную позу, обманчиво расслабленную. Он будто бы заполнял собой всё пространство избы и был её центром. Рыжие кудри лихо вились надо лбом, а насмешливый взгляд ощупывал невесту. Зелёные глаза смотрели весело и дерзко. Варя залюбовалась этим лицом, которое одновременно могло подойти и дворянину, и потомственному военному. Легкая рыжая щетина оттеняла скулы, а губы были на удивление полными для мужчины. Этот мужчина был красивее всех, кого она видела за свою жизнь. Но не красота манила её, а его властность, уверенность, самодовольство. Варя всей кожей чувствовала, насколько этот мужчина силён и притягателен.

– Ну что, невестушка, пойдёшь за меня? – ласково спросил Матвей у Матрёны, подавая ей руку. У Вари болезненно сжалось сердце при звуках его голоса. С ней он всегда разговаривал повелительно, неласково, отчитывая то за колдовство, то за самоуправство в лечении.

Матрёна подняла на него свои серые глаза и застенчиво улыбнулась:

– Это уж как батюшка велит, Матвей Ильич!

Все присутствующие в избе, кроме Вари, одобрительно загудели. Сваха расписывала отцу жениха прелести и умения невесты, а сами сговорённые украдкой разглядывали друг друга и не скрывали симпатии.

Варя почувствовала, как к горлу подкатывает комок и отвернулась. Закрыла глаза, глубоко задышала. Боль билась где-то в груди, лишая сил и воли. К ней подбежала Лидочка и забралась на коленки. Варя подумала, что контраст с Матрёной еще больше усилился: вот невинная красивая невеста, а вот страшная больная солдатская жена с ребёнком. Кто тебе милее, Матвей Ильич?

Работница тем временем метала харчи на стол. Варя, глядя на холодец – невиданная роскошь по нынешним временам – с трудом проглотила слюну. Вслед за мясным появились пироги, квашеная капуста, блины с мёдом, молочный кисель, нарезанный кубиками. Отец невесты достал кувшин с медовухой и бутыль мутного самогона.

– Угощайтесь, гости дорогие! Чем богаты, тем и рады, – тем временем зазывал сватов отец Матрёны. Позвали за стол и работницу с Варей. Та робела, но потом откинула робость и решила, что она заслужила хотя бы поесть как следует.

Жениха с невестой посадили рядом, те скромно сидели и украдкой поглядывали друг на друга. Они отлично друг другу подходят, – вдруг подумала Варя. Оба красивые, веселые, статные. Матрёна – чистоплотная, неиспорченная девушка, которая станет председателю отличной женой. Матвей же… он стал бы отличным мужем для любой женщины. От одного его взгляда у неё мурашки по коже. Как такой может не нравится?

Варя дрожащей рукой взяла кулебяку с мясом и неожиданно поймала презрительный взгляд Матвея. Он обжёг её, словно удар хлыста. Меньше всего она желала видеть жалость в его глазах. Рука её дрожала от слабости, а не от жадности, но не объяснишь же это за столом. Но жених уже отвёл взгляд и украдкой продолжил разглядывать невесту.

Варя вспомнила слова Мико: «Ты никого не любишь и никогда не любила». Усмехнулась про себя, подумав, что бы он сказал сейчас, увидев, как она вздыхает по жениху подруги. И тут её словно обожгло!

Всё опять повторяется. Она опять завидует другой женщине, засматриваясь на мужчину, который предназначен не ей. Она опять в ситуации, когда её не любят, не замечают, она снова на вторых ролях. На глазах выступили слёзы, а где-то в солнечном сплетении противно потянуло за невидимые нити души. Это ли не урок, который она обязана пройти?!

Но что делать ей? Она фактически замужняя женщина, и ей надлежит хоть раз в жизни поступить так, как велит совесть. Забыть, забыть свои мысли об этом человеке, не смотреть на него, не думать. Не представлять, какими сильными выглядели бы его руки на её хрупком теле. Не смотреть на губы и не думать, какими нежными они могут быть. Не думать, какие на ощупь его буйные рыжие кудри… Бедная, бедная Матрёна, она ещё ничего не знает о любви, и даже не представляет, как же ей на самом деле повезло.

На пустую тарелку упала слезинка, потом другая. Варя опомнилась и быстренько смахнула влагу с щёк. Никто, кажется, и не заметил. На коленях вертелась бойкая Лидочка, но даже на неё гости не обращали внимание, занятые любованием молодой парой.

Варя выждала момент, поднялась вместе с Лидочкой и выскользнула из-за стола. Скорее всего, её отсутствия никто и не заметил. Бодрым шагом шла она к дому, вытирая слёзы и позволяя себе отпустить чувства на волю. Будь проклята такая любовь, которая всегда смотрит на чужое! Неужели ей суждено всегда подбирать крохи с чужого стола? Где ты там, Анатолий Ианович?! Вернёшься ли? Или век куковать одной, заглядываясь на чужое счастье?

***

На Красную Горку, после Пасхи, сыграли Матрёнину свадьбу. Варенька не пошла, сгорая от стыда и своей неразделённой любви. Прикрылась дочкой – та опять капризничала, плакала по ночам, растирая зудящие дёсна, не давая спать всем дому.

Тайком глядела из-под занавески, как собираются гости, как едут в церковь, как возвращаются из неё. Федора тоже убежала праздновать, и на свадьбе, кажется, была вся деревня. Варины же глаза следили за высокой статной фигурой жениха. Вот он пригибается, входя под свод невестиного дома, вот стоит и не сводит глаз с Матрёны. А та улыбается и скромно прикрывает счастливые глаза.

Промучившись так весь день, Варя не выдержала и пошла за заветной тетрадкой. Пролистала до рецепта «Для крепкого сна» и сделала себе отвар из четырёх трав: валериана, пустырник, мелисса, мята. Дала попить и Лидочке, и себе. Как пришла Федора, не слышала – крепко спала, обнимая дочку.

С того дня общение у Вари с Матрёной прекратилось. Первая принялась рьяно изучать тетрадку и готовить лекарство впрок, благо в лесу и на лугах уже вовсю зеленели травы. А вторая окунулась в жизнь замужнюю. Жили семьей у Матрёниного отца, а молодой муж строил дом прямо в центре деревни, у сельсовета.

Жизнь становилась всё сложнее и сложнее. Крестьяне отказывались продавать хлеб заготовителям по твёрдым ценам, прятали его и сбывали мешочникам по стоимости вдвое, а то и втрое превышающей государственную. Участились случаи насильственных обысков, расследований сокрытия излишков хлеба и наказаний. Каждый, кто пережил зиму 1919 года, понимал, что зима 1920 года будет ещё суровее.

Из-за Гражданской войны некому было сеять, множество полей стояли брошенные. Крестьяне, кто помоложе, либо присоединялся к бандам, либо отчаянно с ними боролся.

В некоторых сёлах Поволжья начали появляться первые вспышки голода. Но впереди было лето, люди сажали огороды, заготавливали сено, дрова, готовились собирать мёд, ягоды, грибы. Ремесленники больше не тратили своё время на производство товаров. Гончары, бондари, кузнецы теперь пахали землю, засаживали огороды и молились, чтобы их семьи пережили это нелёгкое время.

К Варе тянулись бабы за лекарствами от поноса. Дети как саранча объедали неспелые зелёные яблоки, травились волчьей ягодой в лесу. Новоявленная знахарка старалась помочь, чем могла, и слава о ней пошла по селу.

Мужики вслух осуждали Варю, называли за глаза ведьмой. А их бабы бегали тайком то за порошочком от похмелья, то за средством от нежеланной беременности. Как в такое время рожать? Тут себя бы прокормить да тех, кто родился ранее.

Сама Варя практически не выходила из дома без надобности и ни с кем не общалась из деревенских. Рано утром уходила в лес, повязав платок по самые брови, чтобы сбежать неузнанной. В лесу отдыхала, раскрывалась, подставляла солнцу свои чуть отросшие волосы. Теперь они доставали ей до ушей и смешно кудрявились, превращая её голову в пышный одуванчик.

Заходила в холодную воду речки, которую по старой привычке так и называла про себя Вонючкой, дрожа всем телом и радуясь ласковым прикосновениям к коже. Вода ласково огибала крепкие коралловые соски, гладила между ног, оглаживала все юные изгибы тела. Заменяла мужские руки, по которым Варя уже и не тосковала. Где все те мужчины, что держали её в объятиях? Оба бросили ей на произвол судьбы, оставив выживать в чужом опасном мире. Один дал ей ребёнка, другой дал знания. А дальше крутись, Варя, сама, как знаешь. И она крутилась.

Искупавшись, выходила из коричневых вод, обтиралась, одевалась и ложилась на траву. Закрывала глаза и чувствовала, как потоки энергии из земли напитывают её тело, наполняют живительным теплом. Мысленно улетала в небо, к звёздам, и чувствовала, как к глазам подкатывают слёзы. Мечтала улететь отсюда далеко-далеко, в мир, о котором мечтала. Чтобы там она по-прежнему жила спокойной, ничем не обременённой жизнью. Чтобы её любили, холили и лелеяли, а не заставляли выживать. Когда слёзы высыхали, вставала, покряхтывая, и принималась за дела.

Сходила с тропинки, внимательно оглядывая поваленные стволы сосен. Иногда там попадались ценные древесные грибы, которые шли в малых дозах в некоторые лекарства. По пути подхватывала жёлтые цветки чистотела, розовые – душицы, белые – полыни. Травки, которые она не знала, срывала по одной, заворачивала в бумажку и дома сравнивала с рисунками в тетради. Так распознала донник, тысячелистник, хмель. С упоением нюхала цветы, растирала в пальцах листья, прислушиваясь к их терпкому запаху. Уже научилась понимать, что всё, что остро пахнет – имеет своё лекарственное действие. Всё, что имеет горечь, будет полезно в малых дозах. То, что пахнет сладко и приятно, можно заваривать в чай и пить, отслеживая действие по своим ощущениям. Выкапывала корни лопуха, чтобы потом истолочь в порошок и использовать для тех, кому больно мочиться или мучает несварение. Дни её были наполнены покоем и счастьем, пока она находилась в лесу.

Здесь, среди сосен, оттаивала, успокаивалась. В июне искала первую землянику, ела сама и набирала ягод в туесок для дочки. Постоянно вспоминала слова Мико о том, что дочка не её и она её не любит. Пыталась самой себе доказать, что это не так, поэтому баловала малышку и всячески старалась проявить свою к ней любовь. Но получалось откровенно плохо. Варя целыми днями была замкнута и варилась в своих мыслях, редко откликаясь на какие-то события во внешнем мире. Избегала встреч с Матвеем и Матрёной, и только Федора, которая приносила новости из внешнего мира, порой что-то о них говорила.

К августу Матвей достроил дом, но молодые не спешили туда переезжать. Без Матрёны в отцовском доме не оставалось хозяйки, кто мог бы присмотреть за всем сразу. Оставлять в доме работницу и отца наедине было неприличным. По всему выходило, что тестю Матвея надлежит жениться, но он ещё не оправился от смерти жены и даже слышать о таком не хотел.

Варя за лето окрепла. Кожа гладко обтягивала сильные мышцы, натруженные за километры пеших прогулок. Спина и руки укрепились, занимаясь тяжёлым крестьянским трудом. Грудь, которая ушла вместе с тифом, потихоньку наливалась спелостью и соком. Лицо больше не походило на скелет, но и не дотягивало до той румяности и припухлости, которая была у неё в юности, и к девятнадцати годам Варя напоминала худую русскую гончую, поджарую и стройную.

К сентябрю, когда одни собирали урожай, а другие подглядывали, кто куда его убирал, Варя получила письмо. Передала его Федора, которая ходила к бывшей барской усадьбе, раз за разом обшаривая её потайные уголки, и нашла его в доме подкинутым через окно. В письме была фотография Вареньки и Толеньки, которую они сделали вскоре после свадьбы, на обороте которой было карандашом накарябано: «Гаврилов Анатолий Иванович, погиб 15 июля 1919 года». Рядом валялся пыльный крестик без цепочки, который Варя не раз видела на шее у мужа. Таким вот страшным способом Варя узнала, что она уже два месяца, как вдова.

Она достала из Федориного сундука чёрную ткань и соорудила себе платок. Заменила цветную блузку на тёмную, сняла все свои нехитрые украшения. Это всё, что она могла сделать в память о муже – соблюсти траур.

Следующие месяцы слились для неё в один кошмарный длинный январь. Или беспощадный февраль. Зима пришла рано, и самыми главными событиями в селе стали визиты продотрядов, которые забирали у крестьян последнее. Вооружённые до зубов, обозлённые мужики, которые совсем недавно работали на заводах, теперь превратились в безжалостных карателей. Не стесняясь, выгребали последнее из запасов. Больше всех страдали беззащитные вдовы с детьми, лишившиеся своих мужчин либо на мировой войне, либо на Гражданской.

Варя снова похудела, отдавая свою часть еды растущей и вечно голодной Лидочке. Федора утратила свою привычную пухлость. Её руки обвисли, под костями болтаясь дряблыми мешочками. Пышная грудь превратилась в плоские лепёшки, живот обвис и неожиданно Федора стала выглядеть старше, чем она была на самом деле.

Их семья выжила только благодаря тому, что Варя умела лечить и к её дому протоптали постоянную дорожку те, кто нуждался в помощи. Она ходила по избам и лечила больных, увечных, умирающих. Часто, приходя в дом к вдове с детьми, захватывала с собой витаминные отвары из сушёных ягод, что припасла летом, и поила ими пухнущих от голода ребят. Уходя, плакала, не скрывая слёз. Лекарств от голода ещё не придумали.

Те из пациентов, кто был позажиточнее да посмекалистее, несли ей в благодарность за лечение то горстку муки, то стаканчик пшена, то ломтик мёда с сотами. Те, кто мог, уехали из деревни. Но в городе тоже голодали, и масштабы смертности от голода в Поволжье поражали тех, кто видел это издалека.

Варя же запасла летом вяленых на солнце ягод, засолила и насушила грибов, запасла сушёного мяса. Свиной жир, бочка мёда, десяток тыкв, репа, капуста и морковь, драгоценное зерно в мешочках – всё это она схоронила в пещере Мико. Зимой снаряжалась в путь, иногда занимавший до трёх дней. Приносила по чуть-чуть, готовила жидкие похлёбки с крупой, разваривала всё сушёное и солёное, кормила домашних. Так и прожили до весны, утратив половину собственного веса.

Петровна приносила слухи о том, что в соседних сёлах появились случаи людоедства. Страх настолько въелся в жилы, что касался уже несущественным. Весь мир ужался для неё до четырёх людей, которые её интересовали: Лидочки, Федоры, Матвея и Матрёны. Об остальном думать себе запрещала. Молилась Богу, призывала Высшие силы, умоляла дать им прожить до весны и молитвы её были услышаны.

Матвей с Матрёной и её отцом пережили эту зиму благодаря партийной поддержке молодого председателя сельсовета. Ему полагались пайки, да и отец Матрёны, вероятнее всего, что-то сумел спрятать от вездесущего ока проверяющих. Съели всех птиц, кроме одной несушки и петуха, зарубили даже лошадь. Но продержались до момента, когда на огороде появилась первая редиска, щавель, острые побеги зелёного лука. Собирали траву, варили зелёные щи, часами ловили рыбу на речке-вонючке. Рыбы варёная, рыба солёная, рыба тушёная, рыба жареная… Варя потом годами не могла её есть. Но продержаться до лета эта костистая, тощая еда помогла.

Вспоминать эту зиму Варя не любила. Самое лучшее, что случилось за это время – её волосы снова отросли. Правда, до поясницы, как раньше, коса уже не росла. Но до лопаток, как у малолетней девчонки, доставала. Варя расплетала её, любовалась, расчесывала у огня. Потом вздыхала, забирала кудри в косу и закручивала в пучок. Мечтала о несбыточном – о Матвее – а потом сама же себя ругала. Она уже увела жениха у сестры, и что из этого вышло? Но тайное на сердце жило, вспыхивая ночами во снах, жарко горело в сердце, вызывало нестерпимый зуд под кожей. Ей хотелось плакать и одновременно стонать, тело жгло нерастраченной любовью и желанием. Варя не знала, что очень скоро ему предстояло утолить свою жажду. Но какой ценой?