Текст книги ""Фантастика 2024-117". Компиляция. Книги 1-21 (СИ)"

Автор книги: Семен Кузнецов

Глава 24

Южный Урал, февраль 1797 г.

Несколько часов до вечера Егор провел как на иголках, опять его кидало из одной крайности в другую. То преисполнялся какой он альфа самец, походя девку прижал к стенке и готово. То понимал, что с его статусом здесь и прижимать никого не надо – сами в очередь выстроятся. Улькины чары постепенно выветрились и до него стало доходить, что это всё он назло Ксюхе делает. Ну вот не уперлась ему эта Ульяна, да почти недельное воздержание, будь оно неладно – сказалось. Вот если бы Ксюша не закочевряжилась… И опять по раскладам выходило, что во всем виноваты бабы!

Поглядывая в окно на расходящуюся вечернюю смену мастеровых из школы, Егор окончательно уверился, что вся эта авантюра – следствие спермотоксикоза и уязвленного самолюбия, негоже так себя вести взрослому человеку! «Никуда не пойду, сдалась мне эта деревенская клуша!» – твердо решил Егор: «Послезавтра домой, а там Ксюха. Даже завтра могу уехать, начальник я или кто? Да хоть сегодня?!»

Однако через несколько минут вспомнил Ульку, которая на курицу не тянула, скорее на цыпленка и стало жаль девчонку: «Стоит сейчас там под мостом, сопли морозит. И ведь до талого стоять будет, ладно – схожу всё таки, объясню, что я женатый человек, не дело по девкам бегать…» Быстро собрался, и на всякий случай – взял таки пять рублей: «Мало ли как дело повернется, надо было у Газгена несколько парных комплектов хоть не блёсен – мормышек взять, а то с деньгами это всё явственно проституцией попахивает…»

Светиться на контрольно-пропускном пункте не стал, покинул огороженную территорию комплекса через забор. Заодно с неудовольствием отметив несовершенство организованной охраны: «Заходи с улицы, бери что хочешь. Надо завтра казакам пистона вставить!» Прокрался прикрываясь забором от караулов и выбрался на дорогу – ушел чисто, никто не всполошился. «Да я прям прирожденный диверсант!» – Подумал с гордостью: «Не буду Ульку расстраивать, раз всё так удачно складывается! Это же просто ни к чему не обязывающий секс, и я, и она это прекрасно понимаем, так к чему лишать себя маленькой радости?!»

Наконец то определился и повеселев – бодрой походкой направился к мосту, до которого было с километр, похрустывая подмерзшим к ночи снежком и пиная куски конского говна по дороге. Ближе к реке показались первые крестьянские избы – народ в основном спал, редко где через окошко неярко светились огоньки лучин. Несколько раз его лениво облаивали собаки, но так как шел он не таясь – быстро умолкали. Вот и массивная, темнеющая среди снега пристань, где-то там, в сторонке – ждет его Улька: «Иззябла небось, ничего, сейчас согрею!» – ускорил Егор шаг.

Ещё с середины зимника, переходя реку – он углядел у пристани темную фигурку, выглянувшую из-за причала и тут же спрятавшуюся в тень. В душе то-то всколыхнулось: «А может и вправду любит меня, девка-дура, это надо же такое удумать – зимой мужика на улице ждать! Это я по меркам своей эпохи цинично всё оцениваю, а у них по простому, патриархальные нравы…»

Добравшись до причала, Егор негромко окликнул: «Уля? Уля, ты где? Озябла, малышка!?» Та не отзывалась: «Застеснялась!» – Догадался он и двинулся за угол, туда, где видел её фигуру.

– Ну вот и свиделись, барин! – Неожиданно басом злорадно сказала Улька, чертиком выскочившая из-за угла.

Егор внезапно догадался, что это не совсем Улька и инстинктивно отшатнулся в сторону причала, навстречу другой, настоящей Ульке – выступившей из тени.

– Погодь, барин, не спеши! – Мужским тенором отозвалась эта фигура, тоже оказавшейся не девчонкой, вдобавок замахиваясь на него дрыном.

«Пошел на блядки, называется, а попал на собачью свадьбу!» – Догадался Егор, инстинктивно заслонившись левой рукой от несущегося в голову дреколья. По руке прилетело так, что Егор взвыл: «Сука!!!» А сзади уже подбирался тот, басистый. Егор крутанулся на месте, встретить его и поймал в брюхо саблю. От удара его аж отбросило, а живот насквозь пронзило острое железо, полоснув острой вспышкой боли. Упал на лед спиной, левая рука не слушалась, живот нестерпимо резало и кровь теплой водой затапливала живот, стекая ниже, к паху. «А может и не кровь» – Пронеслось в голове: «Чой то он палкой своей совсем неласково приголубил, дед оглоблей не так больно охаживал, никак убить меня хотят?!»

– Это тебе за батю мово! – Торжествующе сказал обладатель баса. – Куда пополз то барин, с таким ножом в пузе далеко не уйдешь! Щас мы тебя в прорубь определим!

А Егор никуда не полз, действительно – куда с такой пикой в брюхе ползти, он правой рукой судорожно расстегнул пару верхних пуговиц полушубка и торопясь вытаскивал обрез. Тянулось это как в замедленной съемке, дико мешал нож в животе, отзывавшийся на каждое движение где-то в самом нутре. «Я как самурай, блядь, лишь бы этих успеть положить, прежде чем сам зажмурюсь!»

– Остерегись, у него пистоль кажись! – Опасливо предупредил обладатель тенора и дрына своего подельника, углядев в руках Егора вытащенный им обрез.

– Ништо! – Самонадеянно отозвался тот. – Рази он заряжен? Дай ка по рукам ему, на всякой и в воду его!

Егор, превозмогая боль – навел ствол на подходящего к нему с палкой и спустил курок. Вырвавшимся снопом пламени того снесло на лед, второй же, зарычав – бросился к Егору. Егор, чуть не потерявший сознание от боли в животе после выстрела – еле успел выстрелить из второго ствола в подбегавшего к нему варнака. Внутри организма вновь отозвалось режущей вспышкой, зато из поля зрения исчезли оба супостата. В том положении, в котором лежал Егор – не было видно, что с ними. Хотя что может быть с человеком после выстрела волчьей картечи в упор – Егор видел, и не так давно. Так что по поводу дальнейших посягательств на свою жизнь не беспокоился.

Да и сколько её осталось, той жизни… Егор кое как слабеющей рукой выцарапал из нагрудного кармана ещё два патрона, медленно, стараясь не потревожить нож в потрохах – перезарядил обрез и приподнялся, осматривая окрестности. И вновь внутренности резануло, аж губу прокусил от боли и тут же с облегчением вновь опустил голову – оба напавших на него лежали неподвижно на льду.

Поднял ствол вверх и с небольшой паузой – выстрелил два раза, привлекая внимание. На берегу – к заходящимся в лае собакам добавились испуганные голоса людей. Чувствуя, как жизнь неумолимо покидает тело – из последних сил опять зарядил обрез: «Ещё неизвестно, кто сейчас подойдет, вдруг эти двое не одни были!»

Егор вдруг ясно понял, что метафора, встречавшаяся ему раньше в книгах, про «смертельный холод» у умирающих – никакая не метафора. А самое что ни на есть реальное явление. Отнялись ноги и этот самый смертельный холод стал окутывать тело, только живот горел огнем. Людские голоса всё так же звучали вдалеке и никто не спешил на помощь, и Егор, не в силах больше выносить раздирающую внутренности боль – кривясь от неудобства и накатывающей дурноты – выдернул правой рукой из левого бока нож.

От новой накатившей волны боли потемнело в глазах и застучало в висках. «А ведь нельзя вытаскивать нож из раны!» – Внезапно вспомнил Егор наставления врачей, однако скосив глаза на вытащенный из живота свинокол, длинной сантиметров двадцать, весь обагренный кровью, понял: «Тут хоть вытаскивай, хоть оставляй – после такого не выжить. Куда меня понесло, лучше бы я просто в бане подрочил…» После чего сознание милосердно его покинуло.

К сожалению это было не всё, внезапно очнувшись от новой нестерпимой боли и в руке, и в животе, Егор понял – его куда-то тащат. «Живой ещё, очнулся!» – распознал он голос Федуса: «Ходу мужики, грузи в сани!»

– Федус, братан! – Слабым голосом позвал Егор товарища. – Куда вы меня, оставьте, умираю…

– Ничего! – Преувеличенно бодро заявил Федус, отводя взгляд. – Домой повезем, я тебе брюхо замотал! У нас врачи знаешь какие! Довезем, лошадей загоним, но довезем!

– Ты видел пику то эту, Федус? – слабеющим шепотом риторически спросил Егор. – Меня насквозь ей проткнули, может и позвоночник задели, ног не чувствую…

– Ну вот как ты здесь очутился, Егор!? Меня же Серёга убьёт, что недоглядел за тобой! – Продолжал убиваться тот. – За каким хуем тебя понесло на ночь глядя тайком сюда? И не спорь, говном из раны не несет, главное – довезти, а там врачи тебя поставят на ноги! Ты держись только, Егор, не умирай!

Умирать Егору и самому не хотелось, но в чудеса он не верил, поэтому с фатализмом готовился к встрече с вечностью, или небытием. Вникнуть в теологические тонкости, есть ли жизнь после смерти – мешала адская боль. «Руку раздробили, если не открытый перелом даже», – мрачно диагностировал не питающий иллюзий Егор: «ливер насквозь проткнули, не, не довезут…»

Однако время шло, сани неслись сквозь лес, хрипели лошади, а Егор всё никак не умирал. «Да быстрей бы сдохнуть!» – Металась в голове мысль: «Сил уже нет терпеть эту агонию!» И вдобавок к нестерпимым мукам – он продолжал оставаться в сознании: «До чего же паскудно так умирать!» – Билось в голове, в короткие мгновения, когда боль притуплялась.

– Пить, Федус, дай попить! – Каркнул Егор, сам не узнавая своего голоса.

– А? Что!? – Поначалу не разобрал Федус, переспросил и наклонился, прислушиваясь. – Потерпи, Егор, нельзя тебе, с животом порезанным пить!

– Один хуй умираю! – Упрямо стоял на своем Егор. – Дай попить, сказать кой-чего надо!

Федус, матерясь – достал фляжку, вытащил какую-то тряпку и смочил её водой, вначале протер губы Егору, потом сунул край ему в рот. Тот присосался к ней как к материнской груди, напиться не напился, но хоть разговаривать стал внятно.

– Всё, не доеду я. Теперь уже точно…

– Да ты заебал! Мы уже Хазанский лог проехали! – Рассердился Федус. – Егор, потерпи пожалуйста, хоть до врачей доживи! Еще с километр и дома!

Егор оптимизма подчиненного не разделял, поэтому продолжил:

– Слушай, не перебивай! У меня во дворе перед самым входом в мастерскую лежит кусок железа, так вот с левого края, если эту плиту выворотить – копай аккуратно. Там на глубине тридцати-сорока сантиметров банка закопана трехлитровая. Закатанная, в мешковину обернутая и полиэтилен. – Всё тише и тише, теряя силы, рассказывал Егор. Федус внимательно слушал, всё ближе склоняясь к нему. – Там полная банка шишек и на дне золото, грамм семьдесят. Ты золото Ксюхе отдай, а шишки сам кури, меня помянешь… – Егор закрыл глаза, наконец то объявив свою последнюю волю.

– А хорошие хоть шишки?! – Недоверчиво, и в то же время с предвкушением спросил Федус. – Давно поди лежат, сопрели все?

– Да ты чо!? – Возмутился Егор. – Ничего им не будет! Ты золото только не скрысь, Федус! Я с тебя за это на том свете спрошу!

– Всё! – Обрадовался Федус возможности скинуть с себя ответственность за жизнь Егора. – Приехали! Я же верхами сразу Мишку отправил врачей предупредить, вон и свет горит, и на крыльце встречают! А шишки мы ещё вместе покурим!

Егор от бессилия застонал: «Сейчас ещё и врачи спасать начнут, не дадут умереть спокойно. А потом и дети в прозекторской практиковаться. И курить не бросил, Мане то стыдно будет перед другими, за мои прокуренные легкие…» На тулупе занесли в медцентр, Толян скомандовал: «Давай его в операционную сразу!» Федус продемонстрировал врачам небольшое мачете, которым зарезали Егора, десантник Олег побледнел, а обычно корректный хирург не сдержался: «Это нихуя не нормально! Несите быстрей!»

В операционной Егор больше, чем предстоящей и неизбежной смерти – испугался грядущего спасения, поэтому сразу взмолился о обезболивающем: «И это, мужики, вы не мучайте меня, если чо – усыпите лучше!» Марина Сергеевна всхлипнула и загремела инструментами, чуть их не рассыпав. «Все сделаем!» – Пообещал Анатолий: «И премедикацию, и местную анастезию, и из ветеринарных препаратов есть убойные! Ты главное – погоди умирать! А мы тебя и опиумом будем подкармливать в послеоперационный период!» Егор вздохнул с облегчением: «Ставьте сразу капельницу как для лошади и делайте что хотите!!!»

В ожидании анестезии, правда – пришлось ещё пострадать, но уже после первого укола в предплечье Егора посетила надежда: «А может и выживу, это же врачи, они меня всю жизнь спасали!» А затем вначале отступила боль, потом обступившие его фигуры стали размытыми силуэтами, цвета потеряли яркость, звуки отчетливость – как будто операционная погрузилась под воду. А затем пришел долгожданный покой и забытье: «Вот так то что не умирать», – успел порадоваться Егор: «милое дело, не в санях на морозе…»

Пробуждение было безрадостным, Егор с тоской и жалостью к себе понял, что спасти его не получилось и врачи из ложного гуманизма продлевают мучения. Каждое движение отзывалось болью, помимо уже привычных за вчерашнее руки и внутренностей – нестерпимо раскалывалась голова: «И тут ученые наврали, что перед смертью мозг милосердно что-то там вырабатывает, отчего смерть наступает незаметно. В галлюцинациях и эйфории! Одно слово – британские…»

В палату просунула голову в белой косынке с вышитым красным крестом Маня и обрадовалась: «О, очнулся лебедь шизокрылый! Пить хочешь?» Егор понял, что действительно – пить хотелось адски, попробовал сказать что да, но не получилось. Поэтому просто кивнул головой, в которой тут же что-то взорвалось. Застонал и вновь в голове стрельнуло. «Да это на отходняк похоже», стали терзать смутные сомнения в неизбежной смерти: «и Маня язвит, если бы умирал – всяко милосердней отнеслась, любит ведь, по своему…»

Вернулась племяшка, со стаканом красного, восхитительно кисло-сладкого, а главное – мокрого морса. «Хватит, напился?» – Утвердительно спросила и не дожидаясь ответа – исчезла из палаты. Жизнь после морса заиграла новыми красками, дикий сушняк исчез, зато обострились доселе пребывавшие в спячке болевые ощущения. И левая рука, и брюхо, а уж голова радовала всеми спектрами и оттенками, словно вчера ей в футбол играли. В палату вновь пришла Маня, с полной миской чего-то, вызвавшего у Егора только запахом рвотные спазмы. Это ещё не видя содержимого.

– Жри давай! – Строго сказала племянница. – Ты вчера крови много потерял, с поллитра, а то и грамм шестьсот, так что лопай печень, гематогена нету!

– А опиум, Манечка?! Я не могу, болит всё, мне вчера опиум Толян обещал! – Взмолился Егор. – Мне разве можно есть вообще и пить, со сквозным ранением живота!? – Вдруг обеспокоился он, испугавшись, что Маня его сейчас попросту угробит, она же не настоящий врач.

– Анатолий Александрович сказал, что больше никаких рецептурных и сильнодействующих препаратов симулянту! – Отрезала племянница. – Они и так вчера на тебя с перепугу ценного наркоза для животных потратили, и совершенно зря! А твое сквозное ранение оказалось хоть и весьма обширным, но всё таки поверхностным порезом живота. Рукоятка твоего ножа да, пострадала, в неё свинорез угодил, полушубок еще смягчил. Ладно, – смилостивилась Маня. – Здорово тебе весь живот располосовало, до кишок местами. Только кишки то не так просто порезать, так что жить будешь, но пока со швами.

– А рука?! – Растерянно спросил Егор, рука до сих пор пульсировала от боли. – У меня там осколки! Как без рентгена то быть!?

– Нормально всё с рукой, – Успокоила его Маня. – УЗИ же есть, там даже перелома нет, трещина и ушиб сильный. А вот у Ксюши психоз и нервный срыв! К ней вчера ночью, как тебя привезли, заявился Федус с лопатой, про тебя такого наплел, что она раздетая сюда прибежала! И рыдала часа полтора, хорошо что разобрались и успокоили! А потом домой вернулась, а там весь вход в мастерскую перекопан! Федус ей золота кулек отдал и просил бутылку, тебя помянуть. Так она его лопатой со двора прогнала! Уехал утром разбираться, что хоть там у вас случилось и почему тела сюда не привезли!? И папка в Златоусте, Федус там разберется без него – чувствую…

Глава 25

Российская Империя, январь-февраль 1797 г.

Общественная жизнь в обеих столицах била ключом, тут тебе и реформа письменная по городам и весям покатилась, и различные вбросы, зачастую провокационные – через газеты и журналы. На фоне этой шумихи военные реформы Павла смотрелись блекло, хотя у непосредственно их затрагивающих – вызвали эффект пачки дрожжей в деревенском сортире жарким летом.

Срок службы рекрутов ограничивался в 15 лет, после истечении срочной рекрутам предлагалась либо дальнейшая карьера в армии или перевод в гражданские ведомства. Али вовсе уход в отставку с небольшим пенсионом (размер пенсиона предлагалось высчитывать исходя из заслуг и участия в боевых действиях), такой размер был признан целесообразным, чтоб стимулировать бывших военных продолжать служение отчизне – неважно на каком поприще. Телесные наказания отменялись повсеместно, рекрутов вменялось обучать грамоте нового образца.

Попаданцы в армии нового образца сразу бы распознали систему социальных лифтов и кузницу кадров, а современники были в недоумении. Особенно недовольными остались дворяне – записать отпрыска с рождения на службу, чтоб на шару капала выслуга лет и чины – сделалось невозможным. Более того, анонсировалось создание квалификационных комиссий для пересмотра компетентности офицерского состава. Заодно Павел, с полного одобрения Александра Васильевича – ввел военно полевой трибунал, причем не только для военного времени, обороняемых, освобожденных и оккупированных территорий. А на постоянной основе.

Первыми, куда ветер дует – почувствовали интенданты, массово начав просить отставки, в большинстве своем жалуясь на состояние здоровья. Таких сразу брали за жабры служивые из тайной экспедиции при сенате, штат Александра Семёновича Макарова изрядно пополнился, было кому блюсти государственные интересы. А учитывая то, что увеличение кадрового состава ведомства Макарова произошло за счет наиболее толковых старослужащих солдат кадровой армии, переведенных с перспективой дальнейшего карьерного роста согласно новой реформе – проворовавшимся не стоило завидовать.

Формировались новые подразделения: картографическое, инженерное и фельдъегерское. Заложены основы для создания военно-полевой хирургии, здесь Павел Петрович уповал на помощь потомков и пока только собирал основной костяк будущего преподавательского состава. Спешно и из молодых, которых планировал вскоре отправить на Урал – для стажировки и обучения. С Дона и с Малороссии прибыли вызванные по повелению императора казаки, коих незамедлительно стали обучать грамоте и готовить из них «цепных псов режима» в усиление к Гатчинским войскам и суворовцам.

– С Малороссией и окраиной надо сразу решать, Александр Васильевич! – Как-то объявил Суворову император, под впечатлением от прочитанного. – Чтоб никаких копателей Черного моря в будущем не появилось! Окатоличевание это туда же, вместе со шляхтой и магнатами! Осваивать отдаленные углы империи!

– Решим, Павел Петрович, обязательно решим! – Генералиссимус по вопросам внешней и внутренней политики, после откровений из будущего, был во всем солидарен с его величеством. – Без всякой жалости к будущим содомитам! По всем фронтам, от тайного до информационного! Ну и лицом к лицу, коли придется, скулы посворачиваем!

И совершенно незаметно не только для общественности, но и для большинства армейских чинов произошло учреждение нескольких новых спецслужб. Под впечатлением от информации от потомков, троица конфидентов в лице императора, Суворова и Макарова выработала стратегию и основные положения для этих подразделений. «Лешие» – для армейских диверсантов и разведчиков, «Домовые» – которых предполагалось готовить для внешней разведки и «Оборотни» – контрразведка и внутренняя безопасность.

Готовился проект создания нового управления, сокращенно – ДЧС, департамент чрезвычайных ситуаций. Тоже благодаря подсказкам из будущего, как параллельная армии структура. Которая в мирное время могла заниматься созидательным трудом на благо отчизны, а в годы войны – служить кадровым резервом. Комплектовать офицерский состав нового министерства решили из опытных солдат, коих после армейских реформ в избытке оказывалось свободных от службы. А рядовых – из тех же рекрутов, дублируя в ДЧС армейские порядки – пятнадцать лет службы, обязательное обучение грамоте и возможность карьерного роста невзирая на происхождение.

– У потомков в будущем без перемен в стране, – заметил во время обсуждения Павел Петрович, – как у нас, что ни ситуация, то или недород, или волнения. А то и всё вместе, так что без такого департамента никуда.

– Замок Михаловский, ваше величество, передумали строить? – Уточнил Макаров, которого финансовые вопросы в последнее время чересчур тяготили. А что поделать, его величество приказал, приходилось вникать. – Уволили бы вы меня, Павел Петрович, от финансов этих! Голова кругом идет, у меня в своем ведомстве работы непочатый край. Я единственное, что полезного у потомков вычитал, для поправки благополучия и оздоровления финансового состояния империи, так это массовые расстрелы и реквизиции…

– Нет! – Передернуло императора, и отнюдь не при упоминании о радикальных методах потомков в отдельные периоды истории, весьма действенных и своевременных, а история о бездарно профуканных миллионах из казны. Для постройки дворцового комплекса, в котором прожить довелось всего сорок дней. – Лучше в Гатчине жить будем, я и Зимний дворец подумываю передать, решить не могу кому, медикам или для научных нужд. Я тебя понял, Александр Семенович, от финансов ослобоним тебя со временем. Ума не приложу, кого привлечь можно, потерпи пока!

Макаровская тайная экспедиция вскоре отличилась – на страницах газет уже неделю велась полемика о женщинах. Тварь она бессловесная, обязанная во всем подчиняться мужу или право имеет? Вопрос оказался настолько животрепещущим, что общественность тут же же забыла про военные реформы и с упоением ввязалась в новые дебаты. А журналисты Новикова не забывали накидывать на вентилятор.

Сотрудники Александра Семёновича – работали, тщательно документируя донесения подсылов. Что болтал поместный люд и мелкие сошки – их не интересовало, целью были зажиточные землевладельцы, высказывания этих аккуратно подшивались в папочку. А Макаров в приватной беседе сетовал: «Хорошо потомкам, с энтими социальными сетями и прибором-шпионом, который они мало того, что добровольно с собой носят, так ещё наперегонки стремятся каждую новую модель купить. Хоть в кредит! А мы всё по старинному: ножками, ручками и ушками, да лепшие друзья – лучшие агентурные источники».

Император, который с наследием попаданцев ознакомился больше, советовал: «А надо общества создавать, различного толка: и тайные, и полу-тайные и открытого типа! Вон как масоны друг на друга кляузы строчат, стоит слегка за загривок прихватить!» И тут же, пока не выветрилось из памяти – делал пометку в блокнот зеленый, заведенный специально для вопросов к потомкам. В отличие от «черной книги», о которой среди царедворцев уже укрепилось поверье, что не дай бог император при беседе откроет черный фолиант – быть беде, не собеседнику, так тому, чье имя упомянуто.

Ещё свежа была в памяти история с опалой Семёна Романовича Воронцова, посла в Лондоне, коему было предписано сразу после воцарения на троне явиться на родину, для дальнейших указаний. Ещё тогда глазастые сановники приметили связь между черной книгой и последующей немилостью. Воронцов предписание поначалу игнорировал, потом последовали отписки о невозможности вот так, сразу – приехать. Кончилось всё конфискацией имущества Семёна в России и лишением его статуса посла.

Приехавшей хлопотать о милости к младшему брату директору Санкт-Петербургской императорской академии наук Дашковой – Павел Петрович высказал:

– Ты, Екатерина Романовна, над словарем Академии Российской работаешь? – Дождался утвердительного кивка ничего не понимающей княгини и продолжил. – Введите в словарь новое понятие, иноагент. Если полно, то иностранный агент, коим твой братец и является. Приказано было ему явиться ко двору, а в ответ никакой почтительности. Пусть теперь в Лондоне столуется или домой с повинной едет! Узнаю, что кто из родни подкармливает втихаря, тут же санкции последуют! Вернется, будет ему последний шанс…

Пришлось Дашковой возвращаться несолоно хлебавши, отписав брату повеление императора, присовокупив, чтоб не дурил и ехал на родину. Да и не до брата было толком Екатерине Романовне, её, как и большинство окружающих – поглотило обсуждение равноправия. Женщины, надо сказать – идею эту приняли настолько близко к сердцу, что многие ярые противники из мужчин после общения с женами с прискорбием констатировали, что да, вопрос острый и животрепещущий. Иных мужей и вовсе поколотили бабы альковно, отчего их аргументы в общественной дискуссии, с фингалом под глазом – встречались дружным смехом.

Его величество, самодержец всероссийский – пожаловал дворянство Губину Михаилу Павловичу, за вклад в деле развития мануфактур и заводов. В этом же указе даровал право именоваться купцом первой гильдии некой уральской мещанке, Антоновой Галие Миндибаевне – и тут общественность как прорвало. Пользуясь иллюзией свободы слова – всяк норовил высказать свое ценное мнение по этому поводу.

Высказывались все, а в Шлиссельбург свезли всего около двадцати человек, зато как на подбор – влиятельных и богатых людей империи, с обширными землями во владении и большим количеством крепостных. Следствие вменило этим не последним в Российской Империи людям не много, ни мало – а хулу на нескольких императриц сразу.

– Не может, значит, баба быть купцом первой гильдии, так вы изъяснялись в публичной беседе? – Вежливо допытывался дознаватель у истекающих потом подследственных, под аккомпанемент скрипа гусиного пера секретаря и истошные вопли армейских интендантов, с которыми в отличие от сановников не так церемонились. – Четыре российских императрицы смотрят на вас с того света как на говно, уважаемый! А если взять ещё иноземных правительниц, то светит вам совсем другая статья, помимо поклепа на царственных особ…

Не успела общественность возмутиться такому императорскому произволу, как столицу облетела новость о жестоком убийстве двух молодых польских дворян, братьев Адама и Константина Чарторыйских. Преступление было воистину зверским – поляки были донага раздеты и забиты насмерть кистенями до неузнаваемости на ночной улице Санкт-Петербурга. Император был в бешенстве и гнал всех просителей за заключенных в Шлиссельбурге в шею: «В столице порядка нет, тати бесчинствуют, а вы за смутьянов хлопочете?! Следствие разберётся, прочь!»

После этого трагического случая на улицах ввели усиленные патрули военных и полиции, изрядно прошерстив места дислокации уголовного элемента, а император заявил о намерение реорганизовать как полицейскую службу, так и ветвь исполнительной власти в целом. «Конституцию просите?! Будет вам конституция, с самоуправлением, разделением власти на законодательную, исполнительную и судебную, с всеобщим равенством перед законом!» – Мстительно накручивал себя Павел Петрович: «Потом не жалуйтесь, впрочем, письма из Сибири писать не запрещу…»

Губина, готовившего большой караван к отправке на Урал в конце февраля – инструктировал: «Две недели тебе на пребывание там, три если что непредвиденное! За это время пусть рассмотрят список вопросов, кои передам и отпишут. И без компьютера не возвращайся, с движителем для него! Почти все привезенное прочли, пусть шлют ещё и обязательно – привези одного-двух потомков. Хоть самых негодных пускай выделят. Ибо в некоторых вопросах, кои для них привычны и банальны – уразуметь суть не в силах. С тобой отправится Александр Васильевич, несколько тысяч отставных солдат и коим срок службы выходит – с ним едут, на поселение и освоение того края и в помощь. Так же крестьяне с вами отправляются. Добро на золотодобычу даю, и казне прибыль и потомкам вспомоществование в их задумках!»

– Ваше величество! – Пользуясь оказией попросил купец. – Пришла весточка от них, смогли наладить производство сахара, чертежи заводов подготовили для передачи. Пишут, что наиболее рентабельное производство и выращивание сей свеклы в южных областях нашей страны, там же и надлежит ставить заводы.

– Пай небось просят или деньги, за передачу семян и секреты изготовления? – Прищурился император. – Али ещё чего?

– Никак нет, ваше величество! То есть да! – Запутался сам и ввел в заблуждение Павла Петровича теперь уже дворянин Губин и стал разъяснять. – За секреты сахара и семена ничего не желают, просят соизволения поставить на реке Большая Сатка, что на равном удалении от Златоустовского и Троице-Саткинского завода, нового производства. Для выработки электричества и присадок, зело нужных для выплавки качественной стали! И просят прислать каменщиков годных, за свой кошт и оплату.

– Вот так вот, Михаил Павлович, за свой кошт каменщиков! И новое производство! – Назидательно сказал император. – А денег не просят?!

– Не просят, – смутился Губин, – хотя по всем подсчетам уже должны в бедственное положения войти. Может сахаром расторговались? Я уж без просьб приготовил им средства, повезу. – Тут Михаил Павлович оконфузился ещё больше и предположил. – Никак они сами на золотодобычу нацелились?! Просил же их погодить…

– Пусть добывают! – Энергично дал разрешение Павел Петрович. – Для того и людей к ним направляем, золото нам сейчас ой как пригодится…

Побывал император и в Шлиссельбурге, где провел короткую, но содержательную встречу с растерявшими былой лоск узниками совести.

– Рты закрыли! – Скомандовал Павел Петрович оживившимся и загомонившим заключенным. – Горько мне и стыдно на вас смотреть, такие люди и злобно оклеветали покойных императриц! Я уж подумываю о ужесточении наказаний за различные виды преступлений, вот ваш пример другим наукой станет, если не договоримся…

– Договоримся, ваше величество! Мы завсегда готовы! – Несмело зашумели воспрянувшие духом политзаключенные.

– Значит так, вы люди взрослые, жизнью битые, существующее положение в империи вас устраивает? – Павел вопросительно оглядел закрутивших головами в недоумении купцов, не понимающих, чего от них хочет батюшка император. Но на всякий случай согласные на многое. Павел Петрович пояснил. – Вот вы для своих крепостных в своих вотчинах царь и бог, хотите, продадите, хотите, живота лишите или с семьёй при продаже разлучите, так?!

– Так испокон веку так заведено было, – выступил вперёд самый смелый, – то же холопы, без хозяйской руки и пригляда в скотство впадут!

– Вы сейчас у меня тут под приглядом все в скотство впадете и не выпадете оттуда! Дармоеды и паразиты! – Несмотря на послезнание императору иной раз не удавалось совладать с неконтролируемыми вспышками гнева. – Для меня, как самодержца, разницы между вами и крестьянами нет никакой! А ну как я вас сейчас продам в туретчину, али живота лишу?! Что притихли, в своем праве буду!