Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

– Но разве ты не пойдешь со мной?

– Туда, куда ты идешь, Мирддин Эмрис, мне не дойти.

– Блез!

Он предостерегающе поднял палец.

– Не уподобляйся другим и не путай знание с мудростью.

Мы продолжили занятия, но уже иначе. Все чаще и чаще оказывалось, что я учу Блеза, а тот в ответ пел такие дифирамбы, что мне скоро стало стыдно открывать рот. Однако в целом эта зима дала мне многое.

Когда сошел снег и просохли дороги, мы с Мелвисом и семью его людьми, вооружившись, впервые в том году отправились по его землям. Мы беседовали с вождями, а те рассказывали, что произошло в их селениях за зиму. По мере надобности Мелвис разрешал споры, которые мог разрешить только король, или сам объявлял решения, которые из уст вождя кому-то могли показаться обидными.

Еще он сообщил каждому вождю, что собирает юношей в дружину и что с этого года все избытки пойдут на ее содержание. Никто не возражал; более того, многие предвидели, что так будет, и охотно взялись помогать.

Мелвис показал себя мудрым правителем: мог пожалеть и дать поблажку, а мог проявить непреклонность. Но всегда и во всем он был честен и справедлив.

– Люди не любят произвол, – сказал он как-то раз, – и ненавидят лицеприятие. Это медленный, но смертоносный яд.

– Тогда тебе нечего страшиться, государь, твой суд справедлив и нелицеприятен.

Мелвис склонил голову набок, вглядываясь в меня. Остальные ехали сзади и беспечно переговаривались.

– Харита сказала, что ты отдал сердце дочери короля Кустенни– на.

Его слова прозвучали, как гром с ясного неба. Я и не знал, что моя мать так все угадала. Я залился румянцем, но отвечал честно:

– Да, ее зовут Ганиеда, и я ее люблю.

Мелвис задумался. Некоторое время я слышал лишь тихое шлепанье копыт по молодой траве. Потом король сказал:

– Думал ли ты о своем будущем, Мирддин?

– Да, государь, – сказал я, – и в сердце своем решил, как только смогу, забрать Ганиеду от отцовского очага к моему собственному.

– Значит, у вас все решено.

– Да.

– Тогда, возможно, по приезде в Маридун нам надо будет поговорить.

Больше он не добавил ни слова, да в этом и не было нужды. Вскоре мы въехали в последний поселок, Каернид, – россыпь домишек и обсаженных шиповником загонов неподалеку от крепости на холме.

Мелвис торопился засветло вернуться в Маридун, поэтому мы старались побыстрее разобраться с делами. К полудню мы все закончили и тронулись в путь, как только смогли это сделать, не обижая местных жителей. До Маридуна было рукой подать, так что спешить было некуда. Впрочем, я заметил, что чем ближе к дому, тем тревожней становится Мелвис. Вслух я ничего не сказал, и, похоже, никто другой этого не видел. Однако губы его были крепко сжаты, он говорил отрывисто и надолго замолкал.

Я пытался понять, что его гнетет, и напрасно терялся в догадках... пока не увидел дым.

Мы заметили его одновременно. Я крикнул «Пожар!» в тот же миг, когда Мелвис дернул поводья.

Он взглянул на далекую цепочку холмов и тут же что есть силы хлестнул коня.

– Маридун!

Мы сломя голову устремились за ним. Серая струйка дыма превратилась в мощный черный столб. Мы уже различали запах паленого и слышали крики горожан.

Разбойники напали, пока короля не было в городе. Наверное, они неустанно благодарили своих языческих богов за то, что жители остались почти без защиты.

Однако они слишком долго выжидали, а может, замешкались на побережье. Так или иначе, мы застигли их врасплох в самый разгар грабежа – налетели с мечами в руках в то время, когда они были рассеяны по старой рыночной площади.

Ирландцы защищались мужественно, но куда им было тягаться с конными мстителями! Через несколько минут тела двух десятков грабителей уже лежали на мостовой.

Мы спешились и принялись срывать с крыш горящую солому, чтобы пламя не распространилось дальше, а покончив с этим, вернулись к убитым – забрать награбленное. Бой закончился, от сердца немного отлегло. Город затих, в неподвижном воздухе слышался лишь треск пламени да карканье начавших слетаться на пир ворон.

Нам бы сообразить, что это неспроста, но никто не ожидал засады.

Мы даже не поняли, что произошло, когда первые копья засвистели в воздухе. Кто-то вскрикнул, два наших спутника рухнули, пронзенные насквозь. В следующий миг ирландцы выскочили из-за укрытия.

Позже мы узнали, что в Тови пристали три большие ладьи – по тридцать воинов в каждой. Все они, кроме тех двадцати, чья кровь обагрила камни рыночной площади, с диким ревом бросились на нас. Семьдесят против семи.

Произошло замешательство. Мы бросились к коням и вскочили в седла. Однако разбойники бежали со всех сторон, и мы не могли атаковать их в конном строю. Кроме того, в тесноте негде было как следует размахнуться мечом. На моих глазах одного из воинов Мелвиса стащили с коня и закололи на месте.

Мелвис ринулся ему на выручку, рубя направо и налево. Вражеские копья разлетались в щепки под его ударами, противники с криком валились наземь.

Я издал боевой клич и устремился на подмогу.

Путь мне преградили двое воинов с копьями. Лошадь отпрянула и вздыбилась, едва не сбросив меня на землю, поскользнулась на гладком камне и опрокинулась на бок, придавив мне ногу.

Мимо уха просвистело копье, другое нацелилось мне в грудь. Я размахнулся и отбил его мечом. В этот миг лошадь начала вставать, и я рывком выдернул из-под нее ногу.

Я перекатился и увидел еще двоих врагов – всего выходило четверо. Железные наконечники их копий были направлены на меня. Ближайший воин с криком ринулся вперед.

Я видел наступающих противников, смуглые искаженные лица в мелких капельках пота, сверкающие сталью глаза. Их руки крепко сжимали древки, костяшки пальцев побелели, шейные жилы напряглись...

Я видел это и многое другое с жуткой, леденящей кровь ясностью. Ревущий поток времени превратился в медленные капли. Все вокруг остановилось, как если бы всех вокруг внезапно сковал сон.

Острия копий надвигались медленно и лениво. Мой собственный меч взлетел и упал стремительно, рассек деревянные древки, срубил наконечники, словно головки чертополоха. Я позволил инерции удара развернуть меня вполоборота, так что, когда враги добежали, сжимая затупленные копья, меня уже и след простыл.

Я оглядел площадь. Повсюду кипело сражение. Стоял неумолчный рев, схожий с гулом крови в ушах. Наши воины рубились не на жизнь, а на смерть.

На противоположном конце Мелвис, нагнувшись в седле, рубил сплеча, меч его равномерно вздымался и падал, оставляя за собой алые ленты крови.

Впрочем, враги уже распознали в нем вожака и теперь стекались к нему со всех концов площади. Моему обостренному восприятию представлялось, что они ползут, как сонные мухи.

Я схватил уздечку, вскочил в седло и направил коня к Мелвису. Скакун плавно нес меня по площади, и я рубил, рубил, рубил направо и налево, так что клинок превратился в сияющий круг света. Враги падали, как деревянные чурки, а я летел на выручку королю.

Меч мой пел, неутомимый, как прибой в шторм, издавал ясный звон при каждом ударе. Мы сражались на пару, Мелвис и я, и вскоре камни под ногами у наших коней обагрились густой кровью.

Однако враги все так же остервенело кидались на нас, сжимая кинжалы и копья. Страшась моего меча, они метили в лошадь, норовя поразить ее в ноги или живот.

Какой-то болван с воем ухватился за уздечку, чтобы пригнуть лошадиную голову вниз. Я отсек ему ухо, и он взвыл уже по-настоящему. Другой лишился руки при попытке ударить лошадь кинжалом в бок. Еще один попытался достать меня клинком и осел на землю, как куль, получив удар плашмя по кожаному боевому шлему.

Все это я делал легко, почти шутя, у меня было вдоволь времени примериться и ударить, я успевал думать на два удара вперед. Включившись в этот таинственный ритм боя, я обнаружил, что неуязвим для охваченных странным оцепенением врагов.

И так, разя вновь и вновь, рубя и стремительно разворачиваясь, покуда противники неуклюже тыкались, бесполезно размахивая руками, я влился в прекрасный и страшный танец.

Барды с трепетом говорят об Оран Мор, Великой Музыке – неуловимом источнике всех мелодий и песен. Лишь у немногих есть дар его различать. Такой – или даже больший – дар был у Талиесина. Но я в упоении битвы слышал Оран Мор, она билась в моих членах, в моей разящей руке, мой меч повторял ее нездешний напев. Я стал частью Оран Мор, Оран Мор – частью меня.

Послышался боевой клич, и домовая стража Мелвиса под стук копыт вылетела на площадь. Воины прискакали с виллы, на которой укрылись горожане, и, напрасно прождав нападения, ринулись нам на помощь.

В следующий миг я понял, что победа за нами. Во мне поднялась волна неуемной радости, я различил высокий боевой клич, торжествующий вопль, и узнал свой собственный голос.

Враги, как один, повернулись на этот звук, и я с немыслимой ясностью увидел, как отчаяние исказило их лица. Они поняли, что обречены.

Мой клич перешел в победную песнь. Я бросился на выручку теснимым братьям по оружию, упоение разливалось по жилам и рвалось из глотки словами песни. Никто не мог устоять передо мной. Ирландцы бежали в страхе.

В один миг я был здесь, отбивал товарища у врагов, тащивших его на смерть, в другой – на противоположном конце площади, вырывал оружие у противника и отдавал другу. Раз я успел подхватить и усадить обратно выпавшего из седла воина. И все это время голос мой звенел не смолкая. Я был неуязвим.

Мелвис подъехал ко мне, трое наших воинов – за ним. Я отсалютовал мечом и увидел, что лицо короля бледно под кровью и потом, глаза остановились. Правая рука была рассечена, но он не обращал на это внимания.

Мелвис коснулся меня дрожащей ладонью, я видел, что губы его шевелятся, но слова даются с трудом.

– Довольно, Мирддин. Все позади.

Я осклабился и дико захохотал.

– Гляди! – воскликнул он, тряся меня за плечо. – Посмотри вокруг. Мы победили!

Я вгляделся сквозь застилавший глаза туман. По всей площади лежали трупы. Запах мертвечины царапал ноздри.

Меня стал бить озноб. Последнее, что я увидел, – солнце прямо в глаза и облака, словно птицы, несущиеся по кругу.

Помню, как мы въехали на виллу, помню невнятный гул голосов. Помню, что пил какую-то горечь, и потом меня рвало. Помню, что проснулся в холодном поту от звона стали о сталь, тьму вокруг озаряли языки пламени. Помню, что плыл в необъятном море, а вокруг ревела и грохотала вода.

Помню, наконец, что взбирался на крутой склон и стоял на пронизывающем ветру, а впереди наливалась кровью заря...

Боевое исступление пришло и ушло. Когда я снова проснулся, мама внимательно разглядывала меня, щупала лоб, но признала, что ночной недуг покинул меня.

– Мы беспокоились о тебе, Мерлин, – сказала она. – Думали, ты ранен, но на тебе нет даже синяка. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, мама. – Вот все, что я сказал. Не мог же я объяснить то, чего сам не понимал!

После завтрака я услышал какой-то шум за дверьми и вышел во двор, где нашел Мелвиса и стражников, многие из которых сражались вчера бок о бок с нами. Впрочем, на вилле они все вместе собирались редко, поскольку король поочередно отправлял их нести дозор на границе.

Весть о вчерашнем нападении собрала всех вождей и воинов. Пришли и многие горожане, так что на дворе яблоку негде было упасть.

Мелвис обращался к ним, но, когда я вышел, воцарилась тишина. Без всякой задней мысли, думая просто присоединиться к собравшимся, я встал рядом с королем. Кто-то протиснулся ко мне из толпы, и я узнал Блеза.

Он воздел посох и запел громко:

 
Трижды тридцать витязей дерзких
Полегли под мечом его острым;
Кровь побежденных молчит,
Скорбь объяла их дома.
Очи поверженных – добыча вранов,
Хвалу храбрецу воспойте уста.
Из сердца героя восстал избавитель –
Искусный воин, исполин в битве;
Сталью острой разил супостата;
Страшны были воителей вопли.
Прославьте его, доблестные мужи, превознесите,
Пусть повсюду прогремит его имя!
Славословьте своего Избавителя,
Стеной стальною вас оградившего.
Отважные мужи! Славные родом!
Воздайте честь имени Мирддина!
 

Закончив, Блез низко поклонился, положил к моим ногам свой посох и отступил назад. Некоторое время все стояли молча. Никто не двигался.

Внезапно юный воин – кажется, это его во время боя я подхватил, когда он падал с коня, – шагнул вперед, выхватил из ножен меч и без единого слова положил рядом с жезлом друида. Потом он преклонил колени и коснулся рукой моей стопы.

Один за другим воины последовали примеру товарища. Они клали на землю мечи, вставали на колени и накрывали ладонью мою ногу. Несколько вождей, захваченные общим порывом, добавили свои мечи в общую груду и тоже, опустившись на колени, потянулись к моей ноге.

Так воины клянутся в верности новому предводителю.

Но почему? Мелвис не убит, почти не ранен, он толковый и опытный правитель. Я повернулся к королю и увидел, что он отошел в сторону. Я был один перед всем народом. Что это значит?

– Государь, – прошептал я, – эти почести приличествуют тебе.

– Нет, – объявил он, – только тебе, Мирддин. Воины выбрали, за кем им следовать.

– Но...

Мелвис покачал головой.

– Пусть будет так, – мягко произнес он. – Слушай меня, мой народ. Вот тот, кого вы чтите. Вы выбрали его своим предводителем... – Он замолчал и взял меня за плечи. – Сегодня я объявляю его своим сыном и наследником всех своих владений.

Что?!

Блез снова был тут как тут.

– Это великий день, государь, – произнес он. – Дозволь мне скрепить твое доброе намерение.

С этими словами он размотал свой кожаный кушак и связал наши руки в запястьях.

Мелвису он сказал:

– Король и повелитель, как рука твоя связана, желаешь ли так связать свою жизнь с жизнью сына твоей супруги?

– Желаю.

– Нарекаешь ли его сыном, вручаешь ли ему все свои земли и имущество?

– С радостью.

Торжественно повернувшись ко мне, Блез произнес:

– Мирддин ап Талиесин, принимаешь ли ты его руководство и oпeку?

Все происходило слишком молниеносно.

– Блез, я...

– Отвечай.

– Как он меня принял, так и я его принимаю.

Я сжал руку Мелвиса, и он сжал мою.

Блез вытащил кинжал и надрезал наши запястья, так что наша кровь смешалась.

– Да будет так, – произнес он, развязывая нам руки. Потом, показав на груду мечей у моих ног, вопросил: – Принимаешь ли ты служение этих людей, которые поклялись идти за тобой не щадя живота?

– Я принимаю служение этих людей, и пусть залогом им будет моя жизнь.

Народ закричал, воины повскакали, расхватали свои мечи и принялись ударять ими в щиты, так что поднялся страшный трезвон.

– Мирддин! Мирддин! Мирддин! – кричали они, и мое имя в их устах звучало, как гимн.

Меня подхватили и на плечах понесли в дом. Проплывая над порогом, я увидел мать – она стояла сразу за дверью. Харита видела все, и лицо ее светилось любовью ко мне. Она шагнула вперед, воздела руки, и я увидел в ее ладонях меч – меч Короля-Рыбака.

Я взял его и поднял над головой. Крики стали еще громче. А я пел от радости, так что гудели потолочные балки.

Ибо в этот день я завоевал себе королевство.

КНИГА II. ЛЕСНОЙ ВЛАДЫКА

 
Черна десница небес, а в ней – замерзшие звезды,
Звезды, и звезды, и звезды... и звезды.
Kтo ты, владыка?
Как твое имя? Почему ты так странно на меня смотришь?
Никогда не видел человека со вспоротым животом?
Никогда не видел живого трупа?
Черен день. Ночь черна.
Черна десница, меня накрывшая.
В черном сердце Калиддона таюсь я.
В лесном озерце я вижу лицо
Под рогатым шлемом,
Смотрю на него в упор.
Я смотрю, пока звезды струятся в небе
И алая луна исходит криком.
Птицы и дикие твари бегут при моем приближении,
Деревья отшатываются,
Цветы на высоких лугах отворачивают головки,
Когда я прохожу мимо.
Кривые лощины разносят эхо упреков,
Ручьи надо мною глумятся...
Ветер и вихрь, дождь и град, снег и жар,
Ярое пламя солнца,
Луны серебристо сияние,
Серебристы воды из сердца гор.
Пойте, прекрасные звезды небесные!
Пойте, чада Бога Живого!
Остры, как копья, ваши лучезарные песни.
Мне они – жизнь и смерть.
Ave! Ave, Imperator!
Слушай: холодный ветер
Ревет в опустевших чертогах.
Слушай, Славнейший! Слушай, как кости отважных
Стучат в безымянных могилах.
«О Верховный Орел, – взывают птенцы, –
Простри десницу
Напитай нас крошками
Твоего пиршества».
Они молят о правосудии.
Лишь ты можешь избавить их от мучений.
Реки текут, взбухают воды,
Смотри – ладьи проносятся морем.
Прочь, прочь... всегда прочь.
Лети, душа моя, прочь.
Что остается, когда отлетела жизнь?
Сколько может вынести человек?
Я подобен зверю среди зверей.
Наг,
Питаюсь кореньями,
Пью капли дождя,
Не человек уже.
Острые камни ранят мою плоть, холодные ветры студят
Мои скорбные кости.
Меня нет!
Я извержен из роду-племени,
Обитаю в краю сумрачном.
Я мертв.
Воспою ли времена года?
Воспою ли века земные,
Дни прошедшие и грядущие?
Воспою ли прекрасный Броселианд?
Воспою ль затонувший край Ллионесс?
Пуйл, подай мне Чашу героя!
Матонви, подай мне арфу!
Талиесин, укутай плащом мне плечи!
Ллеу, собери народ в пресветлом чертоге!
Ибо я воспою Королевство Лета!
Безумный Мерлин... безумный... ты безумен, Мерлин... безумен...
 

О волчица, счастливая волчица, повелительница зеленых холмов! Ты одна мне и друг, и подруга. Говори же со мной. Одари меня мудрым советом. Заступись за меня, встань на мою защиту.

Тебе нечего поведать, мудрец? Что это? Сказание?

Как пожелаешь, о владыка холмов! Я беру свою арфу. Слушайте, дети праха! Слушайте хорошенько, что я вам расскажу.

Во время оно, когда роса творения еще была свежа на земле, великий Манавиддан ап Ллир был королем и господином семи кантрефов Диведа. И вот что тогда случилось.

А надо сказать, Манавиддан был братом Брана Благословенного, который правил Островом Могущественных и всей землей владел, как своей собственной, а все короли и князья были под его рукой. Однако Бран отправился странствовать в Иной Мир и долго не возвращался, и Манавиддан, согласно обычаю, принял бразды правления. И не было во всем мире лучше короля, и не было места лучше, чем дикие холмы Диведа, ибо здешние земли прекраснее всех прочих.

И вышло так, что некий Придери, князь Гвинедда, явился к Манавиддану просить о дружбе. Манавиддан принял его ласково и закатил пир. И вот, два друга пировали и веселились, услаждаясь приятной беседой, пением искусного барда по имени Аннуин Ллау и обществом прекрасной королевы Рианнон, о которой повествуют многие удивительные сказания.

В первый вечер, когда пришло время расходиться, Придери обратился к Манавиддану.

– Слыхал я, – сказал он хозяину дома, – будто охотничьи угодья в Диведе хороши несравненно и лучше их нету в мире.

– Так поблагодари того, кто тебе это сказал, ибо никто еще не произносил более правдивых слов.

– Может, поохотимся вместе? – предложил Придери.

– Ну что ж, брат, давай поохотимся завтра, если ничто тебе не препятствует, – отвечал Манавиддан.

– А я-то уж думал, что успею состариться, прежде чем ты меня позовешь, – весело отвечал Придери. – Мне как раз ничего не мешает, так что поедем завтра.

На следующее утро друзья в компании отважных спутников отправились на охоту. Они охотились весь день и наконец остановились передохнуть. Покуда их спутники поили усталых коней, они взобрались на ближайший холм и заснули. И вот, когда они спали, ударил гром, да так громко, что они пробудились. И вслед за ударом грома всю землю окутал густой туман – такой плотный, что не видно было на расстоянии вытянутой руки.

Когда туман наконец рассеялся, стало так светло, что люди заморгали и закрыли лица руками. Когда друзья открыли глаза, то, оглядевшись, увидели, что все переменилось. Исчезли реки, деревья, стада и селения. Ни зверя, ни дыма, ни огня, ни человека, одни холмы – и те голые.

– Увы! – вскричал Манавиддан. – Что стало с нашими спутниками и со всем моим королевством? Пойдем и отыщем их, если сможем.

И они вернулись в его дворец и нашли только вереск и терн на месте богатых чертогов. Тщетно обшаривали они лощины и балки, ища человеческое жилье, – им попалось лишь несколько хворых птиц. И оба они весьма опечалились: Манавиддан о своей супруге Рианнон, ожидавшей его в покоях, и об отважных спутниках, а Придери – о дружине и богатых дарах, что дал ему Манавиддан.

Однако ничего не попишешь, запалили они костер из вереска и легли в тот вечер голодные, на холодной сырой земле. Поутру услыхали лай собак, как будто преследующих добычу.

– Что бы это значило? – подивился Придери.

– Чего сидеть и гадать, если можно поехать и выяснить? – промолвил Манавиддан и тут же вскочил в седло.

Они поехали на лай и въехали в укромную лощину, заросшую березняком. И вот навстречу им из березняка выбежала целая свора гончих. Псы дрожали от страха и поджимали хвосты.

– Сдается мне, – заметил Придери, – что в этом лесу какое-то колдовство.

Не успел он произнести эти слова, как из леса вылетел ослепительно белый вепрь. Псы еще больше оробели, но Придери и Манавиддан подбодрили их криками, и свора устремилась за зверем. Друзья следовали за собаками, пока не увидели, что вепрь остановился и готов напасть на преследователей.

При виде людей белый вепрь побежал вперед. И вновь они пустились за ним и снова увидели, что вепрь обороняется от собак, и опять при их появлении он помчался прочь.

Так они преследовали вепря, пока не оказались подле большой крепости, которой прежде не видели. Вепрь и гончие вбежали в крепость, и, как ни вслушивались друзья, они не различили больше не звука.

– Войду-ка я в эту крепость и узнаю, что приключилось с собаками, – сказал Придери.

– Ллеу свидетель, нехорошо ты придумал, – промолвил Манавиддан. – Ни ты, ни я прежде тут крепости не видали, и вот тебе мой совет – держись подальше от этого странного места. Может быть, крепость поставил тот же, кто наложил заклятие на страну.

– Может, ты и прав, да не по сердцу мне терять такую славную свору. – И, не послушав доброго совета, Придери направил лошадь вперед и въехал в ворота крепости.

Внутри он не увидел ни человека, ни зверя, ни вепря, ни собак, ни башни, ни покоя, а только большой мраморный круг, а над ним, на четырех золотых цепях, которые уходили в небесную высь, прекраснейшую чашу из чистого золота. И хотя Придери много в жизни повидал золотых вещей, эта была лучше всех.

Подошел он к мраморному кругу и увидел Рианнон, жену Манавиддана, которая стояла неподвижно, как камень, и рукой держалась за чашу.

– Госпожа, – спросил Придери, – что ты тут делаешь?

Она не ответила. Чаша была до того хороша, что Придери, не чая беды, подошел и коснулся ее рукой. В тот же миг рука его прилипла к чаше, а ноги – к кругу, и он застыл, как каменное изваяние.

Той порою Манавиддан ждал и ждал, но Придери не появлялся.

– Ладно, – сказал он себе, – ничего не поделаешь, нужно идти следом.

И вошел в ворота.

Здесь он, как и Придери, увидел великолепную золотую чашу на золотых цепях. Увидел и свою жену Рианнон, которая держалась за чашу, и Придери рядом с ней.

– Любезная супруга, – промолвил он, – и друг Придери, что вы здесь делаете?

Ни тот, ни другая не ответили, но едва он произнес эти слова, как по крепости раскатился мощный удар грома и повис густой туман. Когда же туман рассеялся, Рианнон, Придери и сама крепость пропали, как и не бывали.

– Горе мне! – вскричал Манавиддан. – Один я остался, нет со мной ни друга, ни даже собаки. Ллеу свидетель, не заслужил я такой участи. Что же мне делать?

Пришлось ему жить одному. Он ловил рыбу, охотился на диких зверей и посеял в землю несколько зерен пшеницы, которые нашел в кармане. Пшеница дала богатый урожай, и со временем он смог засеять целое поле, потом еще и еще. Да и не диво, ведь пшеница была лучшая в мире.

Манавиддан ждал, и вот пшеница поспела. Он уже чувствовал во рту вкус будущего хлеба. И вот, глядя на свою ниву, сказал себе: «Глупец я буду, если не уберу ее завтра».

И вернулся к себе в шалаш навострить серп. Ранним утром вышел он жать пшеницу, глядь: стебли торчат, а колосьев нет. Унес кто-то все зерно, оставил одну солому.

В печали бросился Манавиддан на второе поле. Колышутся на ветру спелые колосья. Сказал себе Манавиддан: «Глупец буду, если не уберу их завтра».

Назавтра проснулся он засветло и пошел жать пшеницу. Пришел на поле, глядь: одни голые стебли стоят. Унесли зерно.

– Увы мне! – вскричал он. – Что за враг вздумал меня погубить? Если он и третье поле разорит, придет мне погибель!

Поспешил Манавиддан на третье поле и увидел, что зерно поспело.

– Глупец буду, если не уберу его завтра, – сказал он себе, – да и вообще не жить мне больше, ибо это моя последняя надежда.

И сел он, где стоял, чтобы всю ночь сторожить поле и подкараулить врага. Смотрел он, смотрел и к полуночи услышал ужасающий шум. Глядь – бежит видимо-невидимо мышей. Столько их было, что он глазам своим не поверил.

Не успел он охнуть, как мыши рассыпались по полю, каждая взбежала по стеблю, отгрызла колос и сбежала вниз, унося зерна во рту. Манавиддан бросился спасать свое поле, да мышей уже и след простыл.

Одна мышь была тяжелее других и не могла бежать так быстро. Манавиддан поймал ее, посадил в рукавицу, а отверстие перевязал шнурком и понес мышь-пленницу в свою лачугу.

– Видит Ллеу, – сказал он мыши, – как повесил бы я вора, укравшего мой урожай, так и тебя повешу.

На следующее утро пошел Манавиддан на холм, с которого начались все его злоключения, и взял с собой мышь в рукавице. Здесь, на самой вершине холма, воткнул он в земле две рогульки.

Тут же у подножия холма появился человек на тонконогой кляче, одетый в нищенские лохмотья.

– Добрый день тебе, господин, – окликнул нищий Манавиддана.

Манавиддан повернулся к нему.

– Ллеу да будет добр к тебе, – отвечал он. – Вот уж семь лет, как не видел я ни одного человека во всем моем королевстве. Ты первый.

– Я просто проезжал через эти пустынные земли, – сказал нищий. – Скажи, господин, чем ты занят?

– Казню вора.

– Что за вор? Существо, которое я вижу в твоей руке, больше похоже на мышь. Неприлично великому владыке прикасаться к такой твари. Уж точно ты ее отпустишь.

– Ллеу клянусь, нет! – с жаром воскликнул Манавиддан. – Эта мышь и ее товарки лишили меня пропитания. Я намерен казнить ее, прежде чем умру с голоду.

Нищий уехал, и Манавиддан стал прилаживать на рогульки перекладину, но тут его снизу окликнул голос:

– Привет тебе, господин.

– Ллеу меня разрази, здесь становится людно, – пробормотал Манавиддан. Он огляделся и увидел у подножия холма благородную даму на серой кобыле.

– Добрый день и тебе, госпожа, – сказал он, – что тебя привело сюда?

– Я проезжала мимо и увидела, что ты тут трудишься. Чем ты занят? – с учтивостью спросила она.

– Вешаю вора, – объяснил Манавиддан, – если это для тебя важно.

– Для меня это и впрямь неважно, – сказала дама, – но мне представляется, что твой вор – мышь. Я бы сказала, повесь ее всенепременно, не будь унизительно для человека твоего сана и достоинства связываться с поганой тварью.

– И что же я, по-твоему, должен сделать? – с подозрением промолвил Манавиддан.

– Дабы ты себя не бесчестил, я бы дала золотую монету за ее свободу. – Она чарующе улыбнулась, и Манавиддан чуть было не поддался.

– Ты очень убедительно заступалась за эту несчастную мышь, но я решил загубить ее жизнь, как она загубила мою.

– Ну что ж, господин, – величественно произнесла дама, – поступай, как тебе угодно.

Манавиддан вернулся к своему делу и, сняв с рукавицы шнурок, завязал один конец у мышки на шее, когда же стал поднимать ее к перекладине, услышал снизу крик.

– Ни одной живой души не видел я все семь лет, а тут вдруг одолели, – проворчал он про себя.

С этими словами он повернулся и увидел архидруида со свитой учеников.

– Ллеу в помощь, – произнес архидруид. – Какой работой занят господин?

– Коли хочешь знать, вешаю воришку, который меня сгубил, – отвечал Манавиддан.

– Прости господин, но уж больно легко, выходит, тебя сгубить. Ибо сдается мне, в руке у тебя мышь.

– Все равно это вор и разбойник, – буркнул Манавиддан. – А я не обязан держать перед тобой ответ.

– Я не прошу ответа, – отвечал архидруид. – Только горько мне видеть, что столь славный муж карает беспомощное создание.

– Тоже мне, беспомощное! Видел бы ты, как эта мышь со своими товарками опустошала мои поля, лишая меня пропитания!

– Ты человек разумный, – промолвил архидруид, – и позволишь мне выкупить это ничтожное создание. Я дам за нее семь золотых слитков.

Манавиддан твердо покачал головой.

– Нет, я не продам эту мышь ни за какое золото.

– Негоже человеку твоего звания убивать мышь, – возразил архидруид. – Посему дозволь ее выкупить за семьдесят золотых слитков.

– Позор мне будет, если соглашусь хоть за дважды по семьдесят!

Архидруид не сдавался.

– И все же, господин мой, не стоит тебе марать руки об эту тварь. Я дам тебе сто коней, и сто воинов, и сто крепостей.

– Я повелевал тысячами, – отвечал Манавиддан, – и не соглашусь на сотню.

– Коли ты от всего отказываешься, – промолвил архидруид, – то сам назови свою цену.

– Ладно. Есть цена, на которую я готов согласиться.

– Говори и получишь.

– Желаю, чтобы ты освободил Рианнон и Придери.

– Будет по-твоему, – отвечал архидруид.

– Ллеу клянусь, это еще не все.

– Что же еще?

– Сними заклятие с королевства Диведд и со всех моих владений.

– Будет по-твоему, только отпусти эту мышь.

Манавиддан кивнул и взглянул на пленницу.

– Отпущу, только скажи прежде, что тебе в этой мыши.

Архидруид вздохнул.

– Ладно, твоя взяла. Она моя жена, не то не стал бы я ее выкупать.

– Твоя жена! – воскликнул Манавиддан. – Неужто я поверю в такую чушь!

– Поверь мне, господин, так оно и есть. Это я наложил заклятье на твои земли.

– Кто ты и почему хочешь моей погибели?

– Я – Хен Даллпен, верховный друид Острова Могущественных, – отвечал архидруид, – и тебя хотел погубить из мести.

– За что? Чего я тебе сделал? – Манавиддан в жизни никого не обидел, будь то друид или жрец.

– Ты занял престол Брана Благословенного, не спросясь Ученого Братства. За это я наложил заклятие на твое королевство.

– А зачем ты уничтожил мои поля? – спросил Манавиддан.

– Когда мои спутники проведали о пшенице, они попросили обратить их в мышей, чтобы расхитить твой урожай. На третью ночь моя собственная жена отправилась с ними, а она на сносях, не то бы тебе ее не поймать. Однако, коли так вышло, я верну тебе Рианнон и Придери и сниму заклятье с твоих земель. – И архидруид закончил словами: – Теперь, когда я все тебе рассказал, отпусти мою жену.

Манавиддан поднял взор на Верховного друида.

– Глупец я буду, если сейчас ее отпущу.

– Чего же еще ты хочешь? – вздохнул архидруид. – Скажи и покончим с этим делом.

– Обещай, что, сняв заклятие, не наложишь нового ни сейчас, ни в будущем.

– Обещаю. Так отпустишь мышь?

– Еще нет, – твердо отвечал Манавиддан.