Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Стивен Р. Лоухед
Король-Драконов

Глава первая

Нетронутый свежий снег чуть серебрился под рассветным небом. Ворон с высоты осматривал безмолвный пейзаж, черные крылья легко резали холодный, разреженный воздух. Редкое карканье изредка нарушало тишину. Земля спала, как и все в середине зимы. Спали медведи в берлогах, лисы, зайцы, белки спали в теплых норах и гнездах. Коровы и лошади дремали в стойлах, неторопливо пережевывая первую утреннюю порцию корма. Из грубых труб хижин в безветренное небо поднимались дымы. Горели очаги, в которых всю ночь поддерживали огонь. Деревня прижималась в предутреннем сне к могучим стенам замка Аскелон, к своему защитнику, будто жена к молодому мужу. Нигде не было заметно ни единого движения. Лишь ворон кружил и кружил в быстро светлеющем поднебесье.

Квентин дрожал крупной дрожью в своей келье. Как он не сворачивался клубком под тонким шерстяным одеялом, ночной холод пробирал до костей. Заснуть не удавалось – он слишком замерз долгой ночью, и даже теперь, утром, когда свет угрюмого неба просачивался через узкое окошко под потолком, легче не становилось. Мрак отступил, позволяя различить смутные очертания скудной обстановки жилища. Рядом с соломенным тюфяком стоял крепкий дубовый табурет – бесхитростное произведение местного столяра, в паре к нему у стены напротив тюфяка стоял стол. На нем лежали немногочисленные личные вещи: глиняная миска с остатками ужина, свеча в деревянном подсвечнике, молитвенник и пергаментный свиток, перечислявший правила, определявшие поведение послушника. Все эти три года Квентин безуспешно пытался их запомнить.

Где-то в недрах Храма прозвонил колокол. Квентин со стоном разогнулся и вскочил с постели, натянув одеяло на плечи. Сегодня тот самый день, вспомнил он. День великих перемен. Он долго думал, каким он будет, но никакие приметы ничего ему не подсказали. Всё указывало на перемены: кольцо вокруг луны в течение трех ночей, долгий снегопад, настоящая снежная буря, пришедшаяся как раз на его именины, паук, усердно плетущий паутину на двери (хотя с тех пор, как он его заметил, прошло уже несколько дней). Сомнений не оставалось – перемены предсказаны. А вот их природа оставалась загадкой, но боги часто и с удовольствием оставляют часть пророчества скрытой. Дату наступления перемен он сумел вычислить, благодаря сну, в котором он поднимался на высокую гору, а затем прыгнул с ее вершины и полетел, именно полетел, а не упал. Летучие сны обычно сулят удачу. Счастливый день приходился на праздник Камали – не бог весть какой святой, явно второго ряда, и все-таки первый праздник после того сна. Сегодня, несомненно, день будет наполнен событиями; знаки неоспоримы.

Квентин все еще мысленно сортировал их, набрасывая на голову с коротко стриженными каштановыми волосами грубую, тяжелую рясу послушника. Он сунул ноги в мешковатые чулки и туго зашнуровал ремешки сандалий. Затем, схватив со стола молитвенный колокольчик, выскочил из кельи в темный, холодный коридор. Уже на полпути к залу, его застал еще один колокол. Глубокий звучный звон прозвучал с тремя короткими интервалами. Пауза. Еще три. Квентин недоумевал, что бы это могло означать? До сих пор такого звона он не слышал. Внезапно он остановился. Так это же тревога! Он повернулся, чтобы помчаться на звук, и столкнулся с дородной фигурой Бьоркиса, одного из старших жрецов.

– Уф, парень! – добродушно воскликнул жрец. – Куда ты летишь, сломя голову? Что за паника?

– Но ведь тревога же! – воскликнул Квентин, пытаясь обойти пыхтящего жреца. – Нужно спешить!

– Зачем? Слугам Ариэля не пристало бегать. К тому же, – добавил он, подмигнув, – это просто вызов. Никакой тревоги нет.

Квентин почувствовал себя крайне глупо. Он покраснел, глаза уперлись в каменный пол. Жрец, судя по всему, пребывавший в прекрасном расположении духа, приобнял его за плечи.

– Пойдем-ка, поглядим, что спозаранок вытащило нас из постели, прервало наши теплые сны таким холодным утром.

Они вместе двинулись по коридору и вскоре оказались в просторном дворе Храма. Огромные ворота стояли настежь, холодный, колючий ветер гулял по двору. Впрочем, один из храмовых стражей уже закрывал двери. Вокруг большого бесформенного куля на полу стояли еще трое жрецов. Нельзя было понять, что внутри свертка, да и света было маловато. Видимо, сверток только что притащили с улицы: от ворот тянулся снежный след. Квентин подошел поближе и тут же понял, что сверток скрывает человеческое тело. Оно не шевелилось. Возможно, человек умер… Жрецы нагнулись, чтобы лучше видеть. Квентин тоже хотел подойти поближе, но Бьоркис предостерегающе положил руку ему на плечо и медленно шагнул вперед.

– Что это, добрые братья? Заблудший паломник, направлявшийся в святилище?

– По виду не похоже, – сказал стражник, потирая озябшие руки. – Скорее, нищий. Видно, торопился за подаянием, старался к празднику успеть.

– Подадим, подадим, – покивал Бьоркис.

– Надо бы покормить, – нерешительно заметил Изаш, старший храмовый жрец, оглаживая свою длинную заплетенную бороду. – Только боюсь, не скоро получится, если получится вообще. – Он стукнул белым посохом и сделал знак младшим жрецам, чтобы перевернули тело. Двое тут же опустились на колени и осторожно потянули за рухлядь, в которую был закутан незнакомец. Они явно боялись оскверниться, прикоснувшись к мертвому телу. Их опасливые старания ни к чему не привели. Бьоркис с нетерпением наблюдал за их робкими попытками, а потом не выдержал.

– А ну пустите! Я не боюсь Азраила; мне приходилось трогать кое-что похуже мертвого тела! – Он наклонился над телом, рывком перекатил его на бок. Квентин, зайдя с другой стороны, ахнул. Лицо у человека было пепельно-белого цвета, а губы, сжатые в тонкую линию, посинели. Казалось, он замерз окончательно. Но пока Квентин со страхом смотрел на него, серые веки незнакомца дрогнули. Бьоркис, заметив признаки жизни, отослал одного из младших жрецов за вином. – Принеси вина, брат. И поторопись! А еще захвати мазь от обморожения. – Потом повернулся к остальным. – Помогите развязать узлы. Мы еще можем вернуть его к жизни. Жрецы начали осторожно разворачивать шкуры. Когда они закончили, все пришли в изумление, включая вернувшегося с вином и мазью.

На полу лежал рыцарь в боевых доспехах. На голове шлем, укрепленный железными полосами, грудь прикрывал железный нагрудник с короткими шипами, а предплечья и голени защищали поручи и поножи. Бьоркис сноровисто снял шлем и отбросил в сторону. Шлем покатился по камням, позвякивая железными полосами. Квентин дернулся и отвернулся.

Лицо рыцаря представляло собой сплошную кровавую мешанину. Прямо над виском зияла открытая рана. Кожу и кости раздробили сильным ударом. Жрец положил голову рыцаря себе на колени и стянул подшлемник. Потом развязал нагрудник, и два служителя отложили его в сторону. Мужчина застонал, сначала едва слышно, потом громче. Бьоркис, не глядя протянул руку, схватил кувшинчик с мазью, зачерпнул двумя пальцами и бережно нанес бальзам на лицо рыцаря. Ароматные пары дали немедленный результат, глаза воина резко открылись, словно человек проснулся.

– Ну, тогда поживет еще немного, – сказал Изаш. – Дайте ему вина. Надо бы узнать, что с ним приключилось. – Старый жрец подошел ближе и оперся на свой посох, склонив ухо к лежащему. Бьоркис попытался напоить рыцаря; тот не мог пить сам, так что вино просто лилось ему в горло. И оно (видимо, не без помощи Бьоркиса) оказало магический эффект. На лицо незнакомца постепенно возвращались естественные цвета, дыхание сделалось глубже, хотя еще минуту назад почти не различалось.

– Добро пожаловать, воин, – обратился Изаш к раненому. – Если можешь говорить, мы хотели бы знать, как ты оказался у наших ворот.

Светловолосый рыцарь попытался повернуть голову в сторону говорящего. Видимо, это усилие вызвало приступ боли, черты его лица исказились. Голова рыцаря бессильно откинулась на колени Бьоркиса. К этому времени вокруг собрались другие насельники, привлеченные колоколом. Люди тихо переговаривались друг с другом, высказывая разные предположения о том, как рыцарь мог оказаться перед воротами Храма. Меж тем рыцарь снова открыл глаза, и на этот раз видно было, что он собрался с силами. Он даже открыл рот, пытаясь заговорить; но не издал ни звука.

– Еще вина, – приказал Бьоркис. Когда ему подали кувшин, дородный жрец достал из складок мантии маленький кожаный мешочек, запустил в него руку и высыпал щепотку чего-то в напиток. После этого он снова напоил рыцаря. Человек потянулся к вину, но сделал всего несколько глотков.

– Замечательно, сэр, а теперь, если сможешь, просвети старого зануду. Разумеется, если у тебя нет причин скрывать цель твоего путешествия. – Изаш наклонил голову; его белая борода почти касалась пола. Легкая улыбка пробежала по его морщинистому лицу, он явно пытался успокоить рыцаря добро интонацией. И, о чудо, раненый заговорил.

– Я Ронсар, – с трудом вымолвил воин. Глазами он показал, что хотел бы еще немного вина. Отпил из кувшина и оглядел стоявших вокруг людей. – Где я? – тихо спросил он.

– Ты среди Служителей, – ответил Бьоркис. – Это Храм Ариэля, а мы – его жрецы. Можешь не опасаться, здесь тебе не причинят вреда.

Рыцарь облизнул губы. Слова священнослужителя явно его успокоили. Подумав, он хрипло сказал:

– Я пришел от короля. – Как бы не были просты эти слова, слушателей они поразили, как громом. Король! Он пришел от короля! Люди зашептались, и слабое эхо пошло гулять между арок Храма. Только Изаш, тяжело опираясь на посох, воспринял слова рыцаря спокойно.

– От нашего Короля? Или от какого-то другого? – спросил старый жрец.

– От Короля Эскевара, – ответил рыцарь.

Названное имя породило еще одну волну шепотков среди служителей храма. Короля не было так долго, имя его произносили так редко, что теперь, прозвучав, оно заинтересовало собравшихся.

– Так. И что же Король? – продолжал допытываться старый жрец. Его вопросы заставляли рыцаря забыть о своих ранах и боли, которая искажала его и без того грубоватые черты.

– Я не могу сказать больше. Остальное – только для королевы. – Воин глотнул воздуха и снова облизнул губы. – Прошлой ночью меня подстерегли разбойники, теперь они спят под снегом. – Рыцарь обвел глазами священнослужителей, склонившихся над ним. Из раны, вновь открывшейся от его усилий, сочилась кровь.

– Не надо волноваться, – постарался успокоить его Бьоркис. – Побудешь у нас, подлечишься, а потом передашь свое послание. – Он сделал знак молодым жрецам, чтобы они переложили раненого на принесенный тюфяк. – Никто не станет выпытывать у тебя подробности твоего поручения. В этих стенах твоя тайна в безопасности. Теперь отдыхай. Мне не нравится твоя рана…

– Нет! – хрипло выкрикнул рыцарь, его лицо исказилось от боли. Затем натужным шепотом он сказал: – Я умираю. Вы должны передать послание королеве. Оно не может ждать.

Бьоркис наклонился, осторожно придерживая голову рыцаря, пока воина перекладывали на тюфяк. Рыцарь приподнялся на локтях. Кровь пошла сильнее, залила шею, окрасив его зеленую тунику в тусклые ржаво-серые цвета. – Ты должен мне помочь! – потребовал он. – Кто-то вместо меня должен пойти к королеве. – Усилие лишило его сознания. Лицо резко побледнело.

Жрецы беспомощно переглядывались, многие сочли рыцаря мертвым. Бьоркис заметил беспокойство собратьев, подошел к Изашу и отвел его в сторону.

– Только этой проблемы нам не хватало, – проворчал старый священник. – Все, что в наших силах, дать ему отлежаться, помочь залечить раны и отправить в путь. Ну, задержится немного, невелика беда. Что поделаешь?

– Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах, но он все равно может умереть, – возразил Бьоркис. – Собственно, он уже почти мертв. – Жрец критически оглядел рыцаря, лежавшего без чувств. – Этому человеку досталось в дороге, он держится только на чувстве долга. Видно, он считает, что суть послания важнее его жизни.

В этот момент рыцарь пришел в себя. Однако даже приподняться уже не мог – слабость не позволила. Он тихо застонал сквозь зубы.

– Пока не умер, – сказал Изаш. – Держится за жизнь изо всех сил… – Бьоркис и старый жрец склонились к раненому поближе.

– Добрый Ронсар, – прошептал Бьоркис, – постарайся не напрягаться. Тебе это не полезно. Мы тут кое-что умеем, ты не первый, чью душу нам приходится спасать из царства Манеса. Отдохни. Дай нам полечить тебя, а потом продолжишь свой путь.

– Нет! – с неожиданным пылом возразил рыцарь. – Времени почти не осталось. Кто-то из вас должен ехать к королеве. – В его взгляде не осталось ничего, кроме решимости.

– Сэр, ты не знаешь, о чем просишь, – ответил Изаш. Он обвел рукой круг жрецов. – Мы связаны священными обетами и можем покидать Храм только ради паломничества или дел высочайшего священного значения. Судьба народов, королей и держав нас не касается. Мы служим только богу Ариэлю; мы только его подданные.

Бьоркис печально посмотрел на умирающего.

– Он говорит о клятве, которую мы принесли. А вот мое собственное сердце говорит: «Иди». Но как я могу? Покинуть храм с таким поручением, значит нарушить наши священные обеты. Любой жрец, который осмелится на это, лишит свою душу вечного счастья. Никто из нас не будет так рисковать, я никого не могу просить выполнить твою просьбу. – Жрецы торжественно закивали в знак согласия. Некоторые пожали плечами и отвернулись, всем своим видом говоря, что эта задача не по ним, другие поднесли ладони к лицу и стали молиться.

– Неужели никто из вас не отважится рискнуть своей жизнью ради Короля? – рыцарь искренне недоумевал. – Неужели ни один не рискнет навлечь на себя немилость бога, чтобы спасти Короля? – Рыцарь едва шептал, но всем показалось, что он кричит.

– Я пойду, – произнес тихий голос. Бьоркис, Изаш и другие жрецы повернулись. В тени арки стоял молодой послушник. Говорил он. Подошел и встал над ложем умирающего рыцаря.

– Квентин? – изумленно спросил Бьоркис; остальные перешептывались, прикрывая рты руками. – Ты решил? Пойдешь?

Глава вторая

Могучий конь легко нес своего тщедушного всадника. Прошедший суровую школу Бальдр привык возить взрослых мужчин в полном вооружении. Квентин, сорванным листом прижимавшийся к шее великолепного животного, ни в коем случае не мог быть обузой для боевого коня. День только зарождался, облака лежали низко, но все говорило о том, что скоро рассвет. Ветер посвежел, тряс белые облака, заставляя их ронять на сугробы все новые и новые пласты снега. Квентин вздрагивал, отзываясь на каждый порыв ветра, и думал, суждено ли ему когда-нибудь согреться. Впрочем, это заботило его лишь во вторую очередь. Вот они, давно предсказанные перемены, начались! К чему они приведут его – о том он не ведал. Пока его несло Приключение, уносил поток событий, но это не значит, что можно не следить за очередными предзнаменованиями. Однако вокруг расстилалось все то же белое пространство, лишь изредка монотонность нарушали крестьянские хижины, да выглянувшее из-за косяка любопытное лицо. Впрочем, иногда встречались бредущие в снегу фигуры, тащившие на спинах вязанки дров. Он с любопытством смотрел по сторонам. Ему казалось, что за годы, проведенные в храмовых стенах, земля мало изменилась. Но все же кое-какие перемены он отмечал. Прежде всего это касалось выражений лиц встреченных им людей. Квентину показалось, что все они боятся. Вот только чего? Что-то таилось в самой земле, что-то угрожающее…

Большой гнедой боевой конь уверенно шагал вперед, звук копыт скрадывался глубоким снегом. Клубы пара вырывались из ноздрей животного. Квентин вернулся мыслями к череде событий, в результате которых он сейчас трясется в седле Ронсара, королевского рыцаря. Для него самого согласие помочь рыцарю исполнить его миссию, стало неожиданностью. К тому же среди священнослужителей его слова вызвали жаркую дискуссию. Бьоркис, Изаш, другие священники и даже сам рыцарь высказались против. Но в итоге оказалось, что лучшего плана никто не предложил. Квентин бы отправился немедленно, но конь нуждался в отдыхе. Бальдр терпеливо стоял во внешнем дворе Храма, там, где его оставил хозяин, прежде чем рухнуть на ступенях. Конь сообразил, что с хозяином что-то не так, заржал, чем привлек внимание стражников. Они-то и обнаружили раненого, полузамерзшего рыцаря. Бьоркис очень не хотел отправлять Квентина, но лучшего решения не нашел. Квентин всего лишь аколит, еще не принял обеты, не прошел посвящение, и вообще был лишь в начале пути. Семь лет обучения из двадцати, полагавшихся жрецу, то есть учиться ему предстояло еще лет пятнадцать. Дорога к сану долгая, многие начинают этот путь с детства. Квентин начал свою дорогу в восемь лет. Поздновато. Впрочем, теперь это позади. В Храм ему не вернуться. Разве что паломником, просящим у бога какой-нибудь милости. Но Ариэль – ревнивый бог; если один раз отвернуться от него, больше он на тебя не посмотрит. Но можно попробовать вернуть его благосклонность, совершив истинно героический поступок. И Квентин поклялся себе совершить такой поступок как можно быстрее.

Путь из Наррамура в Аскелон, в цитадель Короля, занимает два дня в седле. Храм, согласно древним обычаям королевства Менсандор, построен в высоких предгорьях, оттуда богу удобнее распространять свои благодеяния на окрестные земли. Весной и в начале лета паломники приезжали со всей страны, молились о хорошем урожае и здоровье скота. В каждом городе и деревне был свой небольшой храм или молитвенный дом под управлением одного или нескольких жрецов в зависимости от значения поселения, но большинство верующих предпочитали совершать паломничество в Высокий храм по крайней мере раз в год, или при возможности чаще. Дорога, вьющаяся по крутым холмам – остаткам старых гор Фискиллс – была не слишком широкой, но за ней следили, поддерживали – по крайней мере, до отъезда Короля. Квентин ничего не помнил о тех временах, о том, как Король прощался со своими подданными, тогда он сидел на руках матери и бессмысленно таращился на толпу. Но за последующие годы он не раз слышал рассказы о том, как великолепно было обставлено это прощание.

Король в одеждах, украшенных королевскими знаками отличия – прежде всего извивающимся красным драконом – вывел своих верных воинов через гигантские ворота замка. Среди тысячи развевающихся знамен, под завывание тысяч труб с высоких зубчатых стен, армия короля прошла по улицам, заполненным ликующими толпами, и вышла на равнину Аскелона. Говорили, что шествие длилось полдня, так много людей следовало за Королем в его свите. Армия отправилась в Хинсен-бай, погрузилась на военные корабли, ожидавшие в гавани, и отчалила. Корабли выделил король Селрик из небольшой островной страны Дрин, чей народ издавна славился мореходами. Другие короли присоединились к армии; теперь она превышала всяческое воображение. Предполагался поход на варварских урдов, расу существ, настолько диких и жестоких, что само их существование угрожало всем прочим королевствам. Племена урдов, объединенные королем Горром, поклялись уничтожить или сделать рабами все прочие народы. Они хотели править миром.

Двенадцать королей цивилизованных стран встретились и объявили Горру войну, намереваясь сразиться с ним в его собственной земле, прежде чем урды успеют собрать армию и напасть на них. Сражение началось ранней весной, и к лету казалось, что кампания завершится до наступления зимы, настолько успешными были первые столкновения объединенных сил королей. Хитрый Горр, видя, что его воины тают под ужасным натиском, отступил в крепость Голгор, окруженную мощными стенами. Оборона крепости неожиданно оказалась не по зубам объединенной армии. Из Голгора неистовый гигант насмехался над доблестными воинами королей; его вылазки неизменно отбивались, но силы нападавших при этом таяли. Зима спутала планы королей. Весенние победы остались в прошлом. Война и не собиралась кончаться. Тысячи людей уже погибли в этой отвратительной стране, им так и не суждено было свидеться с родными и близкими.

На седьмой год несколько королей вернулись домой с потрепанными остатками своих некогда гордых армий. Но Эскевар, Селрик, Брандон, Калвита и Троен продолжали сражаться. Насколько знал Квентин, они всё еще сражались.

Квентин поднял глаза к горизонту. Казалось, он мог видеть вечность; земля расходилась во все стороны, ничем не заслоненная, за исключением неясных очертаний гигантского уступа, вздымавшегося над всеми холмами. Постепенно холмы уходили назад, а темная линия леса становилась как по волшебству все ближе. Аскелон, его цель, стоял за лесом. Дальше на западе лежали равнины и фермерские поселения, равнинные города, главным из которых считался Беллави. На самом севере находился Вудсенд, большая деревня, населенная крестьянами и ремесленниками, вольно обосновавшаяся на берегах реки Уилст, длинного, ленивого притока Арвина, чьи истоки, как и все реки, протекающие по королевству, брали начало в горах Фискиллс над Наррамуром. Горы остались за спиной, а за ними – регионы Сутленд на юге и Обри на севере. Это были Дикие земли, отдаленные и практически неизведанные места, населенные только дикими животными и еще более дикими людьми, Джерами, как их часто называли. Джеры были потомками древних кочевых народов. Они все еще цеплялись, как мох на выветренной скале, за свои непонятные никому пути, нисколько не меняясь на человеческой памяти. Говорили, что они управляют странными силами, больше приближавшими их к диким существам, с которыми они делили свои суровые земли, чем к цивилизованным людям. Джеры по большей части держались сами по себе, и их давно оставили в покое. Квентин, как и большинство молодых людей, никогда не видел ни одного джера. Они существовали для него как персонажи детских сказок. Их рассказывали непослушным детям.

Квентин вернулся в настоящее. Приближался полдень. Время подыскать укромное местечко, чтобы перекусить и дать отдохнуть лошади. Последняя, впрочем, не выглядела особенно утомленной. Слабое зимнее солнце, все утро безуспешно старавшееся пробиться сквозь облачный покров, внезапно засияло над головой, как раскаленная кочерга, легко проникающая через мешковину. Пейзаж мгновенно преобразился: никакой призрачной пелены, сплошное ослепительное сияние. Солнце, пусть зимнее, принесло тепло. По крайней мере, Квентину стало казаться, что он согревается. Тепло разливалось по спине и плечам, просачивалось под толстую, отороченную мехом шапку. Впереди он приметил небольшую березовую рощицу, окруженную кустарником и несколькими зелеными елочками. Наверное, там будет не так дуть, а то ветер с выходом солнца разгулялся не на шутку. Квентин завел лошадь в рощицу и привязал к ближайшей ветке. Пошарил в неглубоком рюкзаке, который Бьоркис дал ему в дорогу. Там нашелся приличный кусок тминного пирога. Квентин накинув на плечи плащ и сел, собираясь поесть. Солнце согревало замерзшие кончик носа и уши. Квентин даже шапку снял и повернулся лицом к вожделенному теплу. Мысленно он снова обратился к предотъездной суете, и еще раз повторил полученные инструкции: идти к отшельнику в Пелгринский лес; не останавливаться по дороге, кроме как для того, чтобы поесть и дать отдохнуть лошади; ни с кем не заговаривать; не передавать письмо никому, кроме королевы. Последний наказ Квентин считал самым трудным. Но Ронсар, прежде чем окончательно потерять сознание, вручил ему свой кинжал, дескать, с ним он легко получит аудиенцию. Кинжал рыцаря с золотой рукоятью действительно отличался редкой работой и мог подтвердить полномочия посланца. Но Квентин пока не думал о предстоящем приеме во дворце, хотя событие ожидалось из ряда вон выходящим.

Гораздо больше его снедало любопытство и немножечко страх. Но любопытство, конечно, преобладало. Что такого таинственного содержится в послании, зашитом в его зеленой куртке? Он рассеянно похлопал по тому месту, где оно лежало, рядом с сердцем. Что там такого важного? И все же, как бы он ни был заинтригован загадкой, которую носил на себе, часть его сознания занимала другая проблема – его собственное будущее. Он не хотел об этом думать, но мысль сидела на краю сознания и потихоньку грызла его, напоминая о себе, каким бы воспоминаниям он не предавался. Квентин деликатно отодвигал вопросы о будущем в сторонку, но они неизменно возвращались... «Ну вот, ты доставил послание. И что дальше?» Юноша пока не мог ответить на этот вопрос, как, впрочем, и на сотню других аналогичных. С каждой милей он все меньше ждал приближения этого момента. Дошло до того, что каждый новый шаг давался все с большим трудом. Но собственная воля словно отступила, давая место воле умиравшего рыцаря – именно она гнала его вперед. Он чувствовал, что должен исполнить повеление. А может, это сам бог Ариэль толкает его вперед? Кроме того, предзнаменования предсказывали... Ах, но когда они сбывались?

Повернув лицо к солнцу, закрыв глаза, Квентин жевал тминный пирог, размышляя о своей судьбе. Внезапно тень коснулась закрытых глаз, как будто солнце моргнуло. Высоко над ним закричала птица. Квентин приоткрыл один глаз и тут же зажмурился. Заслонившись рукой, он, наконец, смог разыскать в небе источник крика, и в тот же миг сердце сжалось, словно его сдавила незримая рука. Над головой летело худшее из предзнаменований, которое только можно представить: над ним кружил ворон, это тень его крыльев то и дело падала ему на лицо.

Глава третья

Голубое кое-где декорированное оранжевыми облачками небо успело поблекнуть, на белом снегу залегли индиговые тени, когда Квентин добрался-таки до хижины отшельника Дарвина, святого Пелгринского леса. Простой народ знал, что отшельник не отказывает в приюте путникам, помогает крестьянам и лесным людям, нуждавшимся в его целительском искусстве. По слухам, некогда Дарвин был жрецом, но потом оставил сан ради другого бога. А больше о нем ничего не знали, кроме того что когда бы и кому бы не потребовалась помощь, отшельник неизменно оказывался рядом. Еще поговаривали, что ему подвластны странные силы, что он способен вызывать драконов из пещер, хотя ни один человек не видел, как он это делает. Квентину казалось странным, что Бьоркис настоятельно рекомендовал обратиться именно к такому человеку, дескать, он поможет, или хотя бы просто даст возможность переночевать под крышей. Бьоркис вручил Квентину серебряную монету со словами: «Приветствуй этого брата во имя бога и передай ему этот знак. И скажи, что Бьоркис шлет привет, – он замолчал, – и что он ищет свет поярче». Жрец поспешно отвернулся, буркнув почти неслышно: «Он поймет, о чем речь».

Итак, в угасающих сумерках зимнего дня Квентин подъехал к хижине отшельника. Хижина стояла в стороне от дороги, ее полностью скрывали от глаз дубы, густые елки и заросли ежевичного дрока. Квентин не сразу ее нашел, даже не смотря на точные указания, данные Бьоркисом. В конце концов, он отыскал приземистое здание, из крыши торчала труба. Два маленьких оконца смотрели в чащу, а странная круглая дверь закрывала вход. Жилище располагалось на холме в дальнем конце естественной поляны. Отсюда видно было лишь небо над головой. К хижине вверх вел пологий склон. Квентин тихо подъехал к самому входу. С седла он мог бы легко перелезть на крышу. Разумеется, он не стал этого делать. Просто спешился и постучал в тяжелую дубовую дверь. Стук получился очень тихим, он даже засомневался, слышен ли он внутри. Однако из трубы шел дым, значит дома кто-то был. Иначе напрашивалась мысль, что жилище заброшено. И еще – вокруг виднелось множество следов людей и животных. Квентин подумал, достал из ножен кинжал рыцаря и снова постучал рукоятью в дверь. На этот раз звук получился более убедительным. Он подождал.

Быстро темнело и, соответственно, холодало. Изнутри все еще не доносилось ни звука. Набравшись смелости, Квентин попробовал отодвинуть грубую задвижку – приложив некоторое усилие, ему удалось ее сдвинуть. Он навалился на дверь и толкнул. Дверь открылась неожиданно легко. Квентина внесло внутрь, а еще он споткнулся об порог, так что ввалился в хижину менее церемонно, чем собирался.

Пол комнаты оказался значительно ниже уровня земли. Каменные ступени вели в теплую, уютную комнату, освещенную огнем из большого камина. Комната была обставлена странным набором мебели явно ручной работы: стулья, большие и маленькие, стол, табуретки, большая кровать и то, что удивило и обрадовало Квентина, книги. Свитки лежали на столах, ими были переполнены полки. Здесь их было больше, чем Квентину пришлось видеть за всю жизнь. Все это взгляд Квентина охватил, как только его глаза привыкли к скудному освещению. А еще он заметил, что хозяин отсутствует. По-видимому, Дарвин отлучился по какому-то делу. Квентин решил дождаться его внутри, подтащил табуретку к очагу и удобно расположился в тепле. Конечно, он задремал. Разбудили его запах и голоса. Казалось, разговаривали где-то неподалеку, но слов он не разбирал, только монотонное гудение двух голосов, похоже, споривших друг с другом. Пахло едой, сильно приправленной чесноком. Он открыл глаза. Оказалось, что он укрыт собственным плащом и лежит немного в стороне от очага. А у огня помещались два больших человека.

Один стоял на коленях у огня, помешивая что-то деревянной ложкой с длинной ручкой в большом черном котле. Другой сидел на табурете спиной к нему. Оба почему-то не сняли темные плащи. Пока они разговаривали, их длинные тени танцевали на дальней стене хижины, словно ожившие марионетки. Квентин нерешительно встал. На движение обернулся человек, возившийся с котлом.

– Я же тебе говорил, Тейдо, наш юный друг жив! – подмигнул он второму. Тот повернулся и насмешливо поглядывал на юношу. – Я так и думал, что мой суп приведет его в чувство.

Квентин смутился. Он вовсе не собирался спать, а теперь еще оказываться в центре внимания, хотя и добродушного. Он подошел к огню и с робостью представился:

– Меня зовут Квентин, и я к вашим услугам, господа.

– А мы – к вашим, – по обычаю ответили ему.

Квентин пошарил в поясе и достал серебряную монету.

– Вот, это вам с приветом от Бьоркиса, старшего жреца Высокого Храма. – Прозвучало суховато, но так Квентин и собирался, поскольку не был уверен, какого приема ему следует ждать. Тем не менее, вложив серебряную монету в руку Дарвина, он понял, что этого человека бояться нечего. Дарвин выглядел очень по-доброму. Ярко-голубые глаза на морщинистом загорелом лице подслеповато помаргивали. Густые каштановые брови, казалось, жили собственной жизнью, и вполне соответствовали большим усам и бороде. Под плащом виднелась ряса жреца, только непонятного серого цвета.