Текст книги "Современная зарубежная фантастика-5. Компиляция. Книги 1-23 (СИ)"

Автор книги: Айзек Азимов

Соавторы: Стивен Лоухед
сообщить о нарушении

Текущая страница: 91 (всего у книги 331 страниц)

Глава 7

На севере шел снег. Холодными беспросветными днями и долгими черными ночами под завывание вьюги я сидел у огня возле Аног Герн-и-фейн и внимал ее поучениям. Она наставляла меня в древней науке земли, огня, воздуха и воды, которую люди в своем невежестве зовут колдовством. Я усваивал на лету – учить Герн-и-фейн умела, и науку свою любила не меньше, чем Давид и Блез.

Тогда я и стал видеть. Все началось с горящего торфа в очаге, с красивых вишневых и золотых языков. Не все ведуньи это умеют, но Герн-и-фейн могла, глядя в огонь, различать очертания вещей. С той поры, как она разбудила во мне эту способность, мы часами просиживали вместе, наблюдая за пламенем. Потом она спрашивала, что я видел, и я отвечал.

Вскоре стало ясно, что я зорче ее.

По мере того, как росло умение, я почти научился вызывать желаемые образы. Почти. Тем не менее как-то ночью я видел мать. Это было и радостно, и неожиданно. Я, не отрываясь, смотрел в пламя, опустошив свой мозг для грядущих образов и в то же время мысленно устремись к ним. Рассказать об этом невозможно. Герн-и-фейн описывала так: «Словно набираешь воду из ручья или убеждаешь робких зимних жеребят спуститься с холмов».

Я всматривался в языки пламени, и передо мной мелькнул женский силуэт. Я потянул его к себе, удержал – словно огонек свечи в ладонях, – побудил принять форму и остаться. Это была Харита. Она сидела в комнате у жаровни с горящими углями. В тот миг, когда я ее увидел, она вскинула голову и огляделась, словно кто-то назвал ее по имени. Может быть, это был я; не знаю.

Я отчетливо видел ее лицо и по спокойной умиротворенности черт заключил, что она получила и правильно истолковала мое послание. Во всяком случае, она не изводила себя тревогой.

За ее спиной отворилась дверь, Харита полуобернулась и наградила вошедшего улыбкой. Я не видел, кто это, но он приблизился, и она протянула руку... Взяв ее ладонь в свою, он положил свободную руку ей на плечо и уселся на ручку кресла. Она повернула голову и коснулась губами его пальцев. Теперь я понял, кто это: Мелвис.

Я так разозлился, что не удержал образ: он рассеялся в пламени и пропал. Я остался с шумом крови в ушах и вопросом: «Что это значит?»

Меня не так поразило, что мать с Мелвисом. Нет ничего странного в том, что на время розысков она вернулась перезимовать в Маридун. Скорее меня задела ее нежность к другому – нежность, до сих пор безраздельно принадлежавшая мне. Тут тоже не было ничего особенного, но поди смирись с этим! Очень полезно убедиться в собственной незначительности.

Несколько дней я бился над значением увиденного, потом бросил. Главное, мать под надежной опекой и не чахнет от тоски по мне.

Я видел многое другое и все чаще и чаще узнавал людей и места. Вот Блез, закутавшись в плащ, сидит на холме и смотрит в звездное небо; священник Давид и дедушка Аваллах склонили головы над шахматной доской; Эльфин точит новый меч. Порою я не понимал, что вижу: в узкой каменистой расселине бьет из обрыва ключ; девушка с черными, как смоль, волосами, поджигает фитиль в ситовом светильнике; разгоряченные хмелем люди в чаду и шуме, оскалившие пасти псы...

Почти все завершалось одинаково: образ пропадал в пламени, превращаясь в пепел и жар. Я не знал, происходит это в прошлом, настоящем или будущем. Умение различать пришло позже. Всему свое время.

В те темные зимние дни Герн-и-фейн учила меня и другому. Она радовалась, что есть кому передать скопленные за долгую жизнь знания, а я с восторгом черпал из ее закромов. Наверняка она знала, что это не навсегда, что со временем я уйду и заберу полученное с собой. И все же она давала, не скупясь. Может быть, она знала и другое – как пригодятся мне со временем эти знания.

Когда весна вернулась на Остров Могущественных, фейн снова откочевали на юг. Землянку выбрали другую, надеясь, что здесь трава будет сочнее.

Наше летнее стойбище было недалеко от Вала, где между горами притаились укромные лощины и людское жилье встречается редко. Дважды за лето, выходя на охоту с Тейрном, я видел марширующие войска. Пригнувшись рядом с нашими пони, мы ждали, покуда они пройдут, и я чувствовал их мятущийся дух; ощущал клубящийся хаос, как завихрения воздуха вдоль идущих колонн.

То было не единственное свидетельство великих и грозных событий, которые предначертанным чередом разворачивались в мире людей. Я стал слышать голоса.

Это началось вскоре после того, как мы второй раз видели войска. Мы возвращались в землянку с дневной добычей и остановились напоить пони из ручья. Солнце садилось; желтое пламя охватило полнеба. Я обнял пони за шею – мы оба вспотели и устали. В ложбине не ощущалось ветерка, нас донимали мухи. Я отдыхал, глядя, как дробится свет на воде, и тут жужжание мух сложилось в слова:

״...растолкуй им... ближе, чем когда-либо... может, несколько лет... юго-восток... Линд и Лугуваллий с нами... крепись, Констанций. Это не навсегда...״.

Слова доносились еле-еле – легкое шелестение на ветру, но это был не ветер. Воздух висел неподвижно.

Я взглянул на Тейрна – слышит ли он. Однако он сидел на корточках у края воды и пил из горсти. Если он что и слышал, то не подал вида.

״...всего шесть сотен... приказы, мой друг, приказы... Император!... больше дани... в этот год, чем в прошлый, Митра нас защити!.. вытянуть все соки... вот печать, бери... значит, договорились... уж не отступаться... Ave Imperator!״

Слова доносились отрывочно, разные голоса мешались, заглушали друг друга. Однако то были голоса, и я не сомневался, что где-то – далеко или близко – эти слова прозвучали на самом деле. Пусть в услышанном не было смысла, я, знал, что речь идет о чем-то чрезвычайно значительном.

В то вечер, да и потом я долго об этом думал. Что это значит? Что может означать?

Увы, ответ пришел много позже.

Впрочем, я ничего бы не смог изменить. Я сроднился с Племенем Сокола и давно оставил мысль о побеге, утвердившись, как и Герн-и-фейн, в мысли, что все это предопределено. Может быть, они ошибались, и не я был послан в дар им, а они мне. И, действительно, то, что я здесь узнал, сослужило мне в жизни большую службу.

Непросто описать мою жизнь среди Сокольего народа. Даже мне произнесенные слова кажутся пустыми, тусклыми подобиями кипучей реальности, которая доселе жива в сердце. Я вспоминаю краски: осенняя медь папоротника; весенний царственный пурпур на склонах гор; зелень, нежная и свежая, как на заре творения, и сочная, как бо– жественная идея; мириады оттенков синего в небе, море, бегущей воде ручья; несравненная белизна только что выпавшего снега; серость нависших туч; непроглядная чернота раскинутых крыл ночи...

И еще: лучезарные дни безмерного света и радости; звездные ночи глубокого-глубокого сна; времена года сменяют друг друга в отведенные сроки, и каждый миг соразмерен и запечатлен в душе; земля медленно проходит неизменный круг рождений и смертей, веря в Создателя, исполняя свое древнее и чтимое обетование.

Великий Свет, я не мог бы любить тебя больше, чем в то время.

Ибо я видел, я разумел. Я видел порядок творения, понимал ритм жизни. Обитатели холмов жили близко к порядку, лад был у них в крови. Им не было надобности его понимать: он был в них, как и они – в нем, но через них я научился его чувствовать, через них приобщился к этому ладу.

Братья мои, родичи! Долг мой вам неоплатен, но знайте, что я вас не забыл. И, покуда люди помнят старые сказки, покуда у слов есть смысл, вы будете жить, как сейчас живете в моем сердце.

Я пробыл в Сокольем Племени еще год – зиму, весну и лето, Бельтан и Лугназад, после чего понял, что пора возвращаться к своим. Дни стали укорачиваться, и меня обуяло беспокойство. Под ложечкой сжималось, стоило лишь взглянуть на юг, сердце трепетало при любой мысли о доме, и по коже пробегал легкий зуд ожидания, что в далеких чертогах будущего жизнь моя обретает форму и кто-то где-то ждет, чтобы я появился.

Все эти ощущения я переживал молча, но Герн-и-фейн понимала это. Она видела, что время мое на исходе, и как-то после ужина позвала меня на воздух. Я взял ее под руку, и мы молча поднялись к каменному кругу на вершине холма. Она, сощурясь, посмотрела на вечернее небо, потом на меня.

– Мирддин-брат, ты уже мужчина.

Я ждал, что она скажет дальше.

– Ты покинешь фейн.

Я кивнул:

– Скоро.

Она улыбнулась так ласково и печально, что душа моя всколыхнулась от нежности.

– Иди своей дорогой, прибыток моего сердца.

Слезы выступили у меня на глазах, в горле застрял комок.

– Я не могу уйти, не услышав твоей песни, Герн-и-фейн.

Ей это польстило.

– Спою тебе на дорожку, Мирддин-прибыток. Особую песню спою.

Она начала сочинять ее в ту же ночь.

На следующий день ко мне подошла Вриса. Она поговорила с Герн-и-фейн и решила сказать, что все понимает.

– Ты был бы хороший муж, Мирддин-брат. Я хорошая жена.

Верно, она была бы прекрасной женой любому мужчине.

– Спасибо, Вриса-сестра. Но... – Я перевел взгляд на южные холмы.

– Надо возвращаться в землянку людей-больших, – вздохнула она. Потом, взяв мою руку, поднесла ее к губам, поцеловала и положила себе на грудь. Я почувствовал, как бьется сердце под мягкой и теплой плотью.

– Мы живые, Мирддин-брат. Мы не люди-небесные и не Древние, у которых нет жизни. Мы плоть, и кость, и дух – первые дети-прибыток Матери... – Она печально кивнула, прижав мою руку обеими ладошками. – Теперь ты это знаешь.

Я никогда и не сомневался. Она была так прекрасна, так полна жизни, настолько принадлежала своему миру, что я почувствовал соблазн остаться и стать ее мужем. Очень может быть, я так и сделал бы, но моя дорога вела прочь, и я уже видел себя на ней.

Я поцеловал Врису, и она улыбнулась, отбросив черную прядь.

– Ты всегда будешь в моем сердце, Вриса-сестра, – сказал я.

Тремя днями позже мы справляли Самайн, Ночь мирного пламени, и благодарили Родителей за удачный год. Когда луна взошла над холмом, Герн-и-фейн зажгла костер в каменном кругу, и я увидел огни на других вершинах. Мы ели жареного ягненка с диким луком и чесноком, много говорили и смеялись, я спел песню на родном языке – все были в восторге, хотя ни слова не поняли. Мне хотелось оставить им хоть что-то свое.

Когда я закончил, Герн-и-фейн встала и три раза медленно обошла костер по ходу солнца. Потом она встала надо мной и простерла руки над моей головой.

– Внемлите, Народ Сокола, это прощальная песнь нашего Мирддина-брата.

Она воздела руки к луне и начала петь. Она пела на вечный неизменный мотив холмов, но слова были новые, сочиненные в Мою честь, в них описывалась моя жизнь в фейне. Она спела про все: как я попал к ним, как меня чуть не принесли в жертву, как я мучился с языком, как внимал ее наставлениям у огня, как помог прогнать людей-боль– ших, как пас овец, принимал ягнят, охотился, ел, жил.

Она закончила, а мы остались сидеть в почтительном молчании. Я встал, обнял ее, и все родичи, один за другим, стали подходить и прощаться – каждый брал мои руки и целовал их в знак благословения. Тейрн подарил мне копье, которое сам сделал, Ноло – новый лук и колчан стрел со словами: «Возьми, Мирддин-брат. В дороге понадобится».

– Спасибо, фейн-брат Ноло. Возьму с радостью.

Потом подошел Элак.

– Мирддин-брат, ты большой, как гора. – (И правда, я так вырос, что возвышался над ними всеми). – Зимой тебе будет холодно. Возьми этот плащ.

И он надел мне на плечи чудесный плащ из волчьего меха.

– Спасибо, фейн-брат Элак. Буду носить с гордостью.

Последней подошла Вриса. Она взяла мои руки и поцеловала их.

– Теперь ты мужчина, Мирддин-брат, – тихо сказала она. – Тебе нужно будет золото для жены.

Она сняла с руки два золотых браслета, надела их мне на запястья и крепко меня обняла.

Если б в этот миг она попросила меня остаться, я бы остался. Однако вопрос был решен; она и другие женщины отошли за стоящие камни, и вскоре мужчины последовали за ними, чтобы страстным соитием обеспечить новый удачный год. Мы с Герн-и-фейн вернулись в землянку, она подала мне праздничную чару верескового меда, я выпил и уснул.

С тяжелым сердцем покидал я на следующий день свою семью Подземных жителей. Они стояли у входа в землянку и махали руками, собаки и дети бежали рядом с моим черным пони до самого низа холма. Возле ручья они остановились – им нельзя было пересекать воду, и я, оглянувшись назад, увидел, что фейн исчез. Остались лишь холм да серое бесцветное небо. Я вновь был в мире людей-больших.

Я держал путь на юго-восток в надежде выехать на старую римскую дорогу,

идущую от Вала до самого Ардеридда, если не дальше. Она бы вывела меня к Дэве, северному Городу Легиона, и горам Гвинедда, где я в последний раз видел своих близких. Мысль у меня была одна – вернуться к холмам и ложбинам у Ир Виддфа, где я видел наших дружинников. Я не сомневался, что кто-нибудь там будет, как не сомневался в том, что солнце взойдет на востоке. Меня будут искать, пока не получат известия или знака, что я мертв.

Надо было лишь отыскать дорогу. Время, впрочем, поджимало – со дня на день погода могла испортиться, и мои сородичи отправились бы зимовать домой. Солнце и так светило тусклее, ночами подмораживало. Если они не отыщутся в ближайшее время, придется ехать до самого Маридуна – трудное и опасное путешествие для одинокого странника.

Я трогался в путь до света и ехал долго после заката. Так мне удалось довольно быстро пересечь большое пустое пространство. Фейн в преддверии зимы откочевал на север; я и не догадывался, как далеко, пока на горизонте не выросла черная громада Калиддонского леса. Видимо, в прошлом году, перебираясь на зимние пастбища, мы обогнули его с запада. Кратчайший путь на юг лежал через лес, но я страшился въехать в его тень.

Однако время поджимало, и я, приготовив копье и лук, повернул на дорогу, которая вела в лес, надеясь пересечь его дня за три-четыре.

В первые сутки не произошло ничего примечательного. Я ехал сквозь буйство осенних красок – багрянец и золото пламенели в косых лучах. Только шелест сухой листвы да треск сучьев под копытами пони, редкий птичий крик или беличье цоканье отмечали мой путь через лес. Средь огромных, обросших зеленым мхом ясеней и дубов, раскидистых рябин и вязов, стройных сосен и курчавого тиса царила тишина, и она ясно давала понять, что мы здесь лишние.

Глава 8

На второй день упал туман, перешедший в мелкую морось, от которой вскоре на мне не осталось сухой нитки. Несчастный и промокший до костей, я продолжал путь, пока не оказался на заросшей папоротником поляне у быстрого ручейка. Покуда я решал, где его переехать, дождь перестал, тучи поредели и проглянуло бледное солнце. Я спрыгнул с пони, провел его через заросли папоротника к воде и стал поить.

Видимо, поляна и просвет в небе подействовали на меня ободряюще, потому что я стянул мокрый наряд и разложил на камнях у ручья в надежде, что скоро совсем развиднеется. И я не ошибся.

Однако, когда облака разошлись, неподалеку затрещали кусты. Я машинально затаился и стал невидимым. Шум приближался, и я, разумеется, его узнал – прямо на меня бежал дикий кабан, за которым гнался охотник.

Через мгновение вепрь-исполин выбежал из подлеска в каком-то десятке шагов выше меня по течению. Его черная шкура была исчерчена белыми отметинами. Как подобает старому вояке, он не замедлил бега, со всего разгона влетел в ручей, пронесся по воде, поднимая фонтан брызг, и исчез на другом берегу.

Следом появился всадник. В тот миг, когда конь с седоком вылетел из подлеска на берег, солнце пробило тучи, и луч света копьем ударил с небес, осветив дивное зрелище: красавец-конь цвета утренней дымки, длинноногий и легкий. Не конь – олень: белая грива плещет на ветру, ноздри раздуты от запаха вепря. Всадница, стройная и яростная, глаза расширены от охотничьего азарта, распущенные волосы цвета полуночи струятся за спиной, солнце бьет в начищенные бляхи серебряного нагрудного доспеха, тонкая рука сжимает серебряное копье – застывший лунный луч, подхваченный на лету.

В тот же миг я узнал в охотнице девушку с волосами, как вороново крыло, которую видел в пламени.

Еще через мгновение я усомнился, видел ли ее вообще, потому что конь вспорхнувшей птицей перелетел ручей. Вместе со своей ношей он опустился на другом берегу и пропал в зарослях вслед за кабаном.

Если б не звук продолжающейся погони, я бы счел, что все это мне померещилось. Треск и топот удалялись, поэтому я быстро натянул одежду, перевел пони через ручей и поскакал вдогонку.

След был виден отчетливо, но настигнуть их не удавалось, и я не видел ни вепря, ни охотницы, пока едва не наехал на них посреди зеленой поляны в самой чащобе.

Огромный вепрь лежал на брюхе, подобрав ноги, тонкое копье уходило через могучую лопатку вглубь, где острый наконечник пронзил сердце, громадные клыки были желтые и загнутые, хитрые маленькие глазки сверкали жаждой крови. Девушка еще не спешилась, ее скакун победно фыркал и рыл копытом землю.

Она не обернулась, хотя я с треском ломился сквозь тисовый лес – все ее внимание было приковано к вепрю. И впрямь, добыча досталась редкостная. Уж я-то всяких вепрей повидал и сам изведал охотничий трепет при виде мчащегося навстречу кабана. Однако такого великана я еще не видел, как и таких хладнокровных охотниц.

Была то отвага или надменность?

Победный блеск глаз, твердый подбородок, царственная осанка... во всех ее прекрасных чертах сквозила привычка повелевать. Передо мной была девушка, которая при всей своей юности – вряд ли она перешагнула пятнадцатую весну – ничего не страшилась, ни перед чем не отступала и никогда не признавала поражения.

Только насытившись созерцанием убитого вепря, она снизошла до того, чтобы заметить меня.

– Тебя не звали, чужак.

После певучей речи Подземных жителей ее выговор показался мне странным, но слова я разобрал – почти так же говорили в Ллионессе.

Я покаянно склонил голову.

– Прости меня, я и впрямь чужак.

– Вина твоя не в этом, – заметила она.

Она перебросила ногу через седло, спрыгнула на землю, подошла к вепрю и остановилась, с удовлетворением глядя на него.

– Он славно постоял за себя.

– Не диво. Судя по шкуре, многие пытались его завалить, да все тщетно.

Это ей польстило.

– А я вот преуспела. – Она издала радостный военный клич. По лесу прокатилось и затихло эхо. Девушка обернулась ко мне. – Что ты здесь делаешь? – Она спросила так, словно весь лес принадлежит ей.

– Как видишь, я путник.

– Я вижу грязного мальчишку в вонючей волчьей шкуре. – Она высокомерно наморщила нос. –И на путника ты ничуть не похож.

– Но я и впрямь держу путь в далекие края.

– Верю. – Она внезапно повернулась, уперлась сапожком в лопатку поверженного зверя и рывком вытянула копье. С серебряного древка закапала темно-алая кровь. Заметив это, она вытерла древко о бок зверя.

– Эта шкура будет знатным трофеем, – заметил я, подходя ближе.

Она направила на меня копье.

– Как и твоя, волчонок.

– У вас в округе все такие невежи?

Она рассмеялась – словно легкий звон рассыпался в воздухе.

– Мне упрек. – В тоне не было и капли раскаяния. Она повесила копье в ременную петлю на седле. – Будешь стоять, как пень, или поможешь довезти добычу?

Сказать по правде, я не знал, как везти это чудище без телеги, да и на телегу его было бы не взвалить без помощи трех-четырех дюжих мужчин. Разумеется, лошадям эта ноша была не по силам. Однако девушка не растерялась. Вытащив из-за седла топорик, она велела мне срубить по соседству от поляны несколько тонких березок.

Я сделал, как она сказала, мы быстро обрубили ветки и ремнями связали из жердей что-то вроде волокуши. Работа продвигалась быстро и доставляла мне радость, так как позволяла любоваться ловкими движениями охотницы.

Покуда я рубил березки, она сняла нагрудный доспех и теперь работала рядом со мной в голубой рубахе и короткой клетчатой юбке, какие носят горцы. Сапожки на ней были из мягкой оленьей кожи, запястья и горло украшали тонкие серебряные обручи с синими самоцветными камешками. Кто бы мог подумать, что столь изящно сло– женная, тонкорукая девушка с молочно-гладкой кожей возьмется за нелегкую работу с такой страстью? Впрочем, я подумал, что, когда ей интересно, она во все кидается с головой.

Мы почти не разговаривали, но нам обоим нравилось, как ловко спорится дело; у нас отлично получалось работать в лад. Когда волокуша была готова, встал вопрос, как втащить на нее огромную тушу. Я подвел к убитому вепрю свою лошадку, мы обвязали ему передние ноги ремнем и, используя одну из оставшихся жердей в качестве рычага, принялись взваливать тушу на место.

Сопя, обливаясь потом и налегая что есть силы, мы перекатили зверя на волокушу, где он немедленно завалился мне на ногу. Девушка со смехом прыгнула помочь; когда она нагнулась ко мне, я различил теплый аромат женственности и благовонных масел. От прикосновения ее рук по коже пробежал огонь.

Мне удалось высвободить ногу, и мы вернулись к нашему нелегкому занятию. Наконец мы привязали тушу к жердям, выпрямились и переглянулись. Лица наши раскраснелись от гордости и усилий, со лба бежал пот.

– После охоты, – начала она, и в ее васильковых глазах блеснуло лукавство, – я имею обыкновение купаться. – Она помолчала и смерила меня взглядом. – Тебе это тоже не помешало бы, но... – она уклончиво подняла ладонь, – час уже поздний.

По правде сказать, при мысли искупаться с такой красавицей у меня по чреслам пробежала волна наслаждения. Я вовсе не думал, что время позднее, но она, не дожидаясь ответа, вскочила в седло и проехала несколько шагов, прежде чем обернуться.

– Ладно, ты заработал корочку хлеба у огня и охапку соломы на конюшне. Так что давай за мной, волчонок.

Не дожидаясь второго приглашения (которое вряд ли последовало бы), я взял поводья и пошел вслед за ней. Тащить вепря оказалось нелегко, особенно через ручей. Однако, когда солнце коснулось западных холмов, мы увидели большой поселок – не меньше двадцати просторных бревенчатых домов на берегу глубокого горного озера. Чуть поодаль на холме высился замок, состоящий из башни, конюшни, кухни, житницы и храма. Все это было деревянное.

Мы выехали из леса в поселок, и жители выбежали нас приветствовать. При виде вепря они разразились криками. Девушка принимала их восторги со скромным спокойствием, по которому я заключил, что она знатного рода. Ее отец – здешний правитель, а люди на улицах – его подданные. По их лицам я понимал, что ее здесь обожают.

Надо сказать, меня принимали куда прохладнее. Те, кто меня замечал, хмурились, некоторые грубо указывали на меня пальцами. Им не нравился грязный приблудный мальчишка рядом с госпожой. Только скажи, и они прогнали бы меня камнями.

Виню я их? Да ничуть. Я сам понимал, что недостоин ехать с ней рядом. А глядя на себя их глазами... Да, рядом с их прекрасной повелительницей трусил на лохматом пони еще более лохматый мальчишка в коже и волчьей шкуре, явно из диких северных краев – сомнительный и опасный чужестранец.

Однако девушка словно не замечала их недовольства и моего смущения. Я озирался по сторонам, думая, что зря поехал за ней и надо было оставаться в лесу. Мы проехали через поселок, по прибрежной гальке и поднялись на холм. Сельчане не последовали за нами, но остались на почтительном отдалении.

– Что это за место? – спросил я, когда мы спешились. К нам бежали слуги.

– Дом моего отца, – объяснила девушка.

– Кто же твой отец?

– Скоро увидишь. А вот и он!

Я повернулся туда, куда она глядела, и увидел великана, который семимильными шагами приближался к нам. Он был ростом с двух Подземных жителей, выше даже Аваллаха, и при этом широк в плечах, в груди, с руками, как ствол тиса. Его длинные каштановые волосы были зачесаны назад, на голове – золотой обруч. Мягкие сапожки доходили до колен, юбка-килт была в красную и зеленую клетку. Следом за ним бежали два огромных волкодава.

– Мой отец. – С этими словами девушка кинулась к нему. Он подхватил ее, обнял, оторвав от земли. Я сморгнул, ожидая услышать, как хрустнут ребра. Однако великан осторожно поставил дочку на место и подошел ко мне.

Он взглянул на вепря, глаза его округлились, он открыл рот и захохотал, так что затряслась бревенчатая башня и эхо раскатилось по лесистым холмам.

– Молодец, дочурка! – Он хлопнул в ладоши размером с большие плошки. – Молодец, моя славная!

Он поцеловал ее и круто повернулся ко мне.

– А ты откуда, приятель?

– Он помог мне довезти вепря, – объяснила девушка. – Я сказала, что за труды он может поесть и переночевать.

– Мне это было не в труд, – с трудом выговорил я.

– Вот значит что, – промолвил великан. Видимо, он еще не решил, как ко мне отнестись. – Имя-то у тебя есть?

– Мерлин, – отвечал я. Для меня самого это прозвучало странно. – Мирддин ап Талиесин среди моих родичей.

– Так у тебя и родичи есть? Не шутишь? Чего ж ты не с ними?

– Меня похитили Обитатели холмов, я только сейчас выбрался, – отвечал я, надеясь, что от меня не потребуют новых объяснений. – Мои родичи живут на юге. Я направляюсь к ним.

– Где на юге?

– В Летнем краю и в Ллионнессе.

Он нахмурился.

– Так ты говоришь. Не помню, чтобы слышал такие названия. Может, их и на свете нет. Как же зовется твой народ?

– Кимры.

– Это слово я по крайней мере слышал. – Он кивнул, глядя на мою серебряную гривну и золотые браслеты – подарок Врисы. – Это родичи твоего отца?

– Да. Мой дед – Эльфин ап Гвиддно Гаранхир. Он был королем Гвинедда.

– Что значит «был»?

– Когда пикты с саксами напали на наши земли, ему пришлось перебраться на юг.

Великан сочувственно вздохнул.

– Тяжелые времена. И все же ему повезло – мог и голову сложить. – Его голос громыхал, как колеса телеги на дощатом мосту.

– Так твой отец – королевский сын?

– Мой отец умер вскоре после моего рождения.

– А что твоя мать? Ты про нее не говорил.

Странно: никто прежде так не допытывался о моем происхождении. Впрочем, меня прежде и не приглашала в гости царская дочь.

– Мать моя зовется Харитой, она Ллионесская царевна. Мой дед – Аваллах, царь Инис Аваллаха.

Он одобрительно кивнул, но глаза его сузились. Казалось, он мысленно меня взвешивает, может быть, прикидывая, как далеко сможет забросить в озеро и сильный ли будет всплеск. Однако сказал он вот что:

– Королевская кровь по отцу и по матери. Неплохо. – Он перевел взгляд на меня и на тушу, которую его слуги разделывали прямо на месте. – Ну только глянь! Видел такого молодца? Завтра будем им пировать.

И этот удивительный человек, повернувшись, зашагал обратно в башню, сопровождаемый собаками.

– Отцу ты понравился, волчонок. Тебе здесь рады.

– Правда?

– Я тебе говорю.

– Ты знаешь про меня все, а я не знаю ни ׳твоего имени, ни имени твоего отца, ни что это за место, ни...

Она легонько улыбнулась.

– Какой ты любознательный.

– Там, откуда я, это зовется обычной учтивостью.

– Ты как-то отовсюду и ниоткуда. Ладно. – Она склонила головку и отвечала. – Я – Ганиеда. Мой отец – Кустеннин, король Годдеу в Калиддонском лесу.

– Мои приветствия вам обоим.

– Наши приветствия тебе, Мирддин ап Талиесин, – мило отвечала она. – Соблаговолишь зайти?

– Конечно. – Я склонил голову. Она рассмеялась, и звук ее смеха жидким серебром разлился в мглистом вечернем воздухе. Потом она ухватила меня под руку и повлекла за собой. Сердце мое чуть не разорвалось.

В ту ночь я спал на пуховой перине в опочивальне рядом с пиршественным чертогом Кустеннина вместе с несколькими его людьми, которые не обижали меня, но и особой приязни не проявили. Утром они разошлись по своим делам, я встал и вышел в зал, где несколько слуг убирали остатки вчерашней трапезы и посыпали пол свежим тростником.

Никто не обращал на меня внимания. Я вышел во двор, сел на приступочку и зачерпнул воды из деревянного ведерка. Вода была ледяная, вкусная, я пил, думал о предстоящем сегодня пути – и ехать мне не хотелось.

Я еще не поставил на место черпак, когда холодные пальцы коснулись моей шеи. Я втянул голову в плечи и резко повернулся. Ганиеда со смехом отскочила назад.

– Ты, наверно, сильно устал, – сказала она. – Полдня проваляться в постели! И это путник, которому надо спешить!

– Ты права, Ганиеда. – Мне нравилось произносить ее имя. Она была в той же голубой рубахе и юбке-килте, что и вчера, но для защиты от утренней прохлады надела длинный, отороченный овечьим мехом плащ. Серебро на шее и запястьях сверкало, гладко зачесанные черные волосы блестели на солнце.

– Впервые за много дней, – продолжал я, – мне довелось спать на мягком, вот я и заспался.

– Видно, что ты устал, – спокойно заметила она. – Значит, не стоит сегодня ехать. Отправишься завтра, когда отдохнешь. Так лучше будет. – Она с необычной робостью сделала шаг ко мне. – Я вот тут думала... – продолжала она серьезно, ну не то, чтоб совсем серьезно, это было не в ее характере. – Какие дивные глаза! Твои глаза, Мирддин...

– Да? – Я чувствовал, как кровь приливает к щекам.

– Они золотые – волчьи, сокольи... Никогда таких у людей не видела.

– Ты мне льстишь, госпожа, – смущенно выговорил я. О чем же она думала?

Она устроилась рядом со мной на каменную приступочку.

– Тебе далеко ехать?

– Да уж порядочно.

– Ну как далеко?

– Дальше некуда.

– Ой. – Она замолчала, уперев локоть в колено и примостив подбородок в горсти.

– А если б это было ближе, что тогда?

Ганиеда пожала плечами.

– Может... когда-нибудь.

Я рассмеялся.

– Ганиеда, объясни, к чему ты клонишь. О чем ты думала? Я здесь сижу, когда мне надо седлать коня и уезжать скорее. – Последние слова колом встали у меня в горле. Ганиеда скорчила рожицу.

– Ты не знаешь дороги через лес. Тебя надо проводить.

– До сих пор я обходился без провожатых. И тебя нашел без их помощи.

– Тебе просто повезло, – важно отвечала она. – Отец говорит, опасно слишком полагаться на удачу.

– Согласен.

– Вот и хорошо. Остаешься?

– Хотел бы, да не могу.

Лицо ее опечалилось, и, готов поклясться, дневной свет потускнел.

– Почему?

– Мне далеко ехать, – объяснил я. – Зима надвигается, погода вот-вот испортится. Если я не хочу замерзнуть где-нибудь на горном перевале, надо трогаться в путь.

– Это тебе так важно – вернуться домой?

– Да.

И я стал рассказывать, как все было.

Ганиеда слушала, как зачарованная. Я рассказал больше, чем собирался, и говорил бы дальше, лишь бы она слушала. Однако, когда я излагал, как Обитатели холмов кочуют с места на место, раздался стук копыт.

Ганиеда вспорхнула и бросилась навстречу всаднику. Тот спрыгнул с седла и поцеловал ее. Я медленно встал, ощущая в себе пустоту разочарования. Зависть, как нож, поворачивалась в моих кишках.

Незнакомец обнял ее за плечи, и они вместе пошли ко мне. Ганиеда так и светилась от любви. Я умирал от ревности.